Волчья песнь

Вечером следующего дня по радио нас объявили изменниками. По призыву центуриатной  коммиции, легион должен был прибыть в коммуну, чтобы арестовать неугодных.

Я слушал об этом с замиранием сердца. Конечно, Лодур говорил, что Содружество не будет ждать долго. Однако, в глубине души я все еще надеялся, что они не сразу перейдут к серьезным действиям.

И это было крахом. Окончательным и бесповоротным.

Собрание Цезарь созвал только через два дня.

Теперь в доме собраний было не протолкнуться. На собрание пришли все, кто мог ходить — старые, молодые, женщины, мужчины, дети, охотники, рабочие, мастера и другие. Я был уверен, что здесь, пожалуй, почти все коммуны фюльке. Людей было так много, что дом, казалось, трещал по швам. Они заняли не только большой зал, но и те небольшие комнаты, что прилегали к нему, не говоря уже о том, что и на улице собралась внушительная толпа.

Входная дверь попросту не закрывалась.

От множества голосов и глаз у меня тут же разболелась голова.

За эти два для Лодур всеми силами приумножил свою разношерстную шайку. Теперь мы выглядели настолько внушительно, что могли позволить себе протолкнуться вперед. У стола теперь стоял не только Цезарь, но и другие конунги соседних коммун.

— Спасибо, что пришли на собрание, — сухо пророкотал Цезарь вместо приветствия.

— Ну что вы, — Лодур усмехнулся и дернул плечом. — Это наша гражданская обязанность.

Тут матерый мужчина с короткой бородой и почти обритый налысо, стоящий у стола, сделал к нему широкий шаг. Все в нем, от разворота плеч до взгляда говорило, что он хочет напасть. Я невольно тоже подался навстречу — подкожное ощущение опасности вело меня, хотя умом я понимал, что мне его не одолеть.

— Ты, — резко выдохнул мужчина Лодуру прямо в лицо. — Гнилая хворь. Это из-за тебя мы сейчас на грани войны. Мелкий подонок, я сдам тебя псам претора лично.

Он плюнул Лодуру под ноги.

— О, уважаемый Лухильд, — Почти ласково промурлыкал тот. — Рад встречи. Много раз слышал о конунге восточной коммуны Скёльдских гор. Приятно знать, что вы тоже обо мне слышали. Правда, слухи о вас не всегда лестны. В юности вы в приступе гнева покалечили человека из своей коммуны. Признаться, я таких уважаю. Человек дела, а не разговоров.

Лухильд сжал челюсти так, что под кожей заходили желваки. Если вправду покалечил человека, то вполне вероятно, собирался повторить это прямо сейчас.

— Успокойся, Луг. Мы пришли сюда решать вопросы, а не угрожать мальчикам.

Голос принадлежал старику, стоящему рядом. Он кашлянул, а потом зябко дернул плечами. Скафинн, конунг коммуны у подножья гор.

Женщина с рыжими волосами, заплетенными в две косы и большими круглыми серьгами в ушах, стоявшая с краю, сложила руки на груди с серьезным лицом.

Фритта, Лухильд, Скаффин. Три конунга, главы коммун фюльке Скёльдских гор. Главные лица нашего края. Все трое были со своими людьми здесь. Из-за нас.

Лухильд гневно раздул ноздри, но все же отступил, позволяя Лодуру пройти вплотную к столу.

— Думаю, не нужно говорить, для чего мы здесь собрались, — Цезарь говорил с толикой усталости, хотя в его голосе не было испуга или растерянности. — Давайте решать сразу. Что мы будем делать. Или же, скорее, стоит сказать, что можем.

Последние его слова едва ли не утонули в шуме людских голосов. Хотели высказаться все. И местные, и пришлые.

— Попытаемся договориться! Легионеры — выходцы из таких же коммун, что и мы, они послушают!

— Бред! Сдадим голодранцев им! Пусть сами разбираются с законом, и если надо, закуют их в цепи!

— За то, что просто навели беспорядок? Они не воры и не убийцы! Тогда мы и правда под гнетом Содружества!

— Мы сражаемся за свободу! — Крикнул Берси, взъерошенный от ярости.

— Молчи!

— Это наши дети! Если так хотите выдать их легионерам, придется выдать и нас!

И еще тысячи слов, что я не смог разобрать в общем гомоне. Цезарь почти сразу же постучал по столу, но ему пришлось сделать это еще раз, прежде чем люди хоть немного успокоились. Напряжение сразу же подскочило. Я ощущал злость и недоверие между людьми почти своей кожей.

Цезарь выдохнул и повернулся к Марне.

— Есть что сказать?

Женщина дернула плечом, словно Цезарь ее только что разбудил. Глаза у нее были стеклянные от ужаса.

— Приказ пришел в департамент вчера ночью. Легионеры придут сюда с верховным судьей фюльке.

— Что они собираются делать?

Марне вновь застыла.

Люди снова заспорили. Волна негодования и страха прокатилась между ними, готовая перерасти в нечто большее. Цезарь снова стукнул по столу.

— Хватит! Не время поддаваться панике. Мы взрослые люди. Придем к единому решению.

В ответ послышалось несколько проклятий и протестов. На них тут же откликнулась наша шайка. Я оглядел людей за столом: все из них были мрачны, кроме Скаффина. Его губы грела смешливая улыбка.

— Ну, молодой человек, — обратился он к Лодуру. — Ваш ход.

Лодур воспринял это как разрешение говорить. Он расправил плечи, коснулся руки Цезаря, предлагая ему отсупить назад, занял его место.

— Жители севера! — громко обратился он к людям, а затем замолчал, ожидая, пока обвинения в его сторону стихнут. Только потом он продолжил, — в первую очередь, спасибо вам. За то, что собрались здесь. Это, по крайней мере доказывает, что вам не все равно. Не все равно на нашу судьбу, не все равно на судьбу наших земель. Как видите, мне тоже. Безразличие страшнее ненависти и страха. Поэтому я здесь со своими людьми, как и вы — со своими. Не буду произносить длинных речей. Здешние жители уже слышали их, а те, кто не слышал, вероятно, знают, кто я и чего хочу. Многие из вас здесь, чтобы услышать о том, как я сожалению, как мне стыдно за то, что я повел самых юных, едва окрепших птенцов, на подобные поступки, омрачающие репутацию всех Скёльдских гор. Что я, как и вы, в ужасе. Что не ведал, что творю. Что для меня это было игрой с огнем, и я заигрался, и теперь пожар в виде кары нашего уважаемого претора захватит всех, кто здесь. Вы хотели бы услышать мои извинения и мольбы о прощении.

Он остановился, а затем, гордо подняв голову, высокомерно оглядел присутствующих.

— Все это вы не услышите. Потому что я не сожалею о содеянном. И, уверен, никто из моих ребят не жалеет. Я не буду жаловаться, ныть и умолять вас. Потому что в каждом моем поступке был расчет, у каждого моего действия была цель. Спросите хотя бы у моих ребят. Я угрожал кому-нибудь из вас? Заставлял идти со мной на подобное, не рассказывая о рисках, что нас ждут?

— Нет!

— Мы знали, на что идем.

— Это был наш выбор!

— Мы с тобой!

Лодур взмахнул рукой.

— Видите? — с самодовольной улыбкой спросил он. — Я знаю, вы испуганы. Легион не посещал наши горы... сколько? Десять лет? Не я виновен в их визите. А Федеративное Республиканское Содружество. Проконсулы, пропреторы, многочисленные работники департаментов и, наконец, наш уважаемый претор. Только послушайте: претор, хранитель севера, сам Сигурд Норберт, наш щит и меч, отправляет легионеров на крайний север... чтобы разобраться с людьми, которые просто кричали у департамента? Почему? Потому что Содружеству так важно заткнуть нам рот? Потому что претор... — глаза Лодур сверкнули. — Боится?

Люди некоторое время молчали. А затем медленно, тягуче, начали кричать. Накал наконец-то достиг предела. Люди выкрикивали ругательства, спорили, обвиняли почти дрались между собой, и даже призывы конунгов к спокойствию не помогали. Толпа обступила стол собрания плотным кругом и была готова схватить Лодура прямо на месте. Я потеснился к нему ближе, готовый защишаться.

— Вы злитесь, но выбрали для злости самую очевидную, близкую цель! — воскликнул Лодур, перебивая рокот. — Как это просто! Обвинить того, кто все это начал! Закрыть глаза на все, что происходит вокруг. Вам же так хорошо, верно? У вас нет проблем! Наш край все равно что небеса, за которыми присматривают предки, а я, как дьявол, явился, чтобы разрушить их. Разве вы всем довольны? Разве вы радостно встречаете все законы, что приходят к нам с материка? Ложь! Страх затмил вам глаза. А я, даже сейчас, остаюсь зрячим. И я вижу, что дальше будет только хуже. Так что, когда все молчат, мне тоже молчать, скромно уставившись в пол? Нет. Я не стану агнцем, как бы вы этого не желали, уж простите. Я не позволю самоуправству, не позволю этим жалким людям на постах, что бояться, как бы кто не очернил их достоинство, трясуться из-за каждого дерзкого слова, продолжать зажимать нас в тиски своего права. Одумайтесь! Сколько людей умирает за непосильным трудом? Сколько жителей живут на последние копейки, чтобы у материка вдоволь было дерева, стали, мехов? Сколько мы уже сидим без воды? Людям наверху все равно! И если вам все равно, то мне нет. Я готов сражаться за вас, даже если вы не готовы. «В будущем все наладится.» Бред. Будущее творим мы собственными руками. Вы вините нас за то, что мы сделали. А кто, если не мы? Кто если не мы позаботимся о будущем? Вы все — жалкие трусы! Протрите глаза и увидите то, что вижу я!

Речь произвела почти мгновенный эффект. Люди, почти обезумевшие, налетели друг на друга.

Потребовалось минут пятнадцать, чтобы весь собрание хоть как-то успокоилось. В помещении было нечем дышать, хотя все окна были открыты. Мои волосы липли ко лбу, ужасно хотелось снять свитер. От духоты меня била нервная дрожь.

— Успокойтесь! Вы что, затравленные животные? — Процедила Фритта. — Я привела сюда сильных, здравомыслящих людей, а теперь вижу перед собой гнусных волчат! Утихомирьтесь!

— Спокойно. Мы пришли решить вопрос мирно, — вторил ей Скаффин.

Один только Лухильд не призывал своих людей к спокойствию. Вместо этого он грубо схватил Лодура за плечо и толкнул в сторону.

— О, мне твоя забота не нужна, дряной мальчишка! — зло воскликнул конунг. — Если ты так уж печешься о севере, раз заварил эту кашу, тебе ее и расхлебывать. Ну? Если уж он все для себя решил и погром с его легкой руки, кто за то, чтобы выдать его?

Его люди согласно взревели. В этот момент я осознал, что собрание поделилось на два лагеря — скопление людей и нашей шайки и у другой стены. За и против.

— Мудро, — заметил Скафинн, поглаживая седую бороду. — Ваши люди против, чтобы мы выдавали своих детей. Но что насчет одного единственного?

Мне хотелось, чтобы все разом тут же запротестовали. Чтобы вы сразу же поняли, о чем говорит Лодур. Этого не произошло. Вместо этого люди притихли.

В их глазах я прочитал сомнение. Да, много кто был согласен с Лодуром. Но этот маленький шанс, призрачное обещание спокойного будущего, вселил в них растерянность.

— Эй, — Лухильд обратился к Марне, которая все это время молчала. — Если сказать им, что это он всех их подговорил, сработает?

Она ничего не ответила.

Цезарь оглядел присутствующих. Даже расправил плечи — тяжесть опасности отступила.

— Что же, люди! — Крикнул Лухильд. — Кто за то, чтобы выдать этого мерзавца правительственным псам?

Жители его коммуны, и, скорее всего, коммуны Скафинна, согласно закивали. Несколько из нашей с сомнением подняли руки. Лодур разглядывал собрание. На его лице не было испуга или сожаления.

Я не винил их. Возможно, будь я на их месте, тоже стал сомневаться. Очаг родного дома лучше, чем борьба, что требует жертв, ненависти и усилий.

Но я не был среди них. Согласись я с решением Лухильда, откажись, какая была разница? Меня все равно ждала смерть. Она так или иначе подстерегала меня. Дома, в лесу, на каторге. Всюду, куда бы я не шел. Когда Мраку надоест ждать? Я уже слишком сильно повязан со всем этим.

И я стукнул по столу собрания.

— Если хотите выдать Лодура, — четко произнес я. — Отдайте и меня вместе с ним.

Глаза Скафинна превратились в две узкие щелки. Лухильд с ненавистью уставился на меня.

Я почувствовал, как Лодур прикоснулся к моей руке, но я тут же одернул ее.

— Мы сделали это вместе. Если мы потерпели неудачу, то расплачиваться я буду вместе с ним. Потому что, — я мельком взглянул на оторопевшего Лодура. — Люди идут за своим конунгом до конца не за его речи или силу. Люди идут за ним, так как считают, что его действия правильные.

Зал встретил меня молчанием. Даже Лодур не нашел, что сказать — он смотрел на меня со смесью недоверия и непонимания, оставаясь на месте.

Лухильд фыркнул.

— Что ж, двое. Двое — небольшая расплата за то, чтобы нас не тронули.

— Трое.

Люди расступились. Между ними показалась фигура Турид. Она едва стояла на ногах, наверняка ужасаясь тому, что ее ждет на каторге в Мертвом Просторе или в местной тюрьме, но голос ее звучал четко.

— Пойдут трое.

С губ Цезаря невольно вырвался вздох боли и отчаяния.

Люди зароптали, и тогда вперед протиснулась вторая фигура. Высокая и мрачная. Фьор прошел вперед и взял сестру за руку.

— Четверо, — он посмотрел прямо на меня. — Пойдут четверо.

Цезарь, возможно, хотел что-то сказать, тогда вперед выпрыгнул Берси.

— Пятеро!

— Шестеро!

Ребята выходили снова и снова. Все они, вчерашние дети, такие же как мы, кто слабо, кто решительно вызывались.

Когда над собранием пронеслось четкое «двенадцать», всё остановилось. Я обернулся. Фритта не смотрела на меня. Она смотрела на людей, что пришли с ней.

— Пойдут двенадцать, — уверенно повторила она.

— Пойдем мы все, — наконец заключил Берси и повернулся к остальным. — Мне стыдно, что я позволил себе промедлить. Если мы так и будем молчать, ничего не изменится. Нельзя отступать.

— Нельзя отступать, — повторили за ним сразу хором несколько ребят.

Люди снова зароптали.

Цезарь повернулся к Лухильду и почти сломленным голосом сообщил:

— Не получится. Мы не можем отдать всех.

Лухильд едва ли не зарычал от ненависти.

— Верно. Либо мы, либо никто, — раздался голос позади толпы.

Медленно, тягуче и нехотя толпа начала расползаться в стороны. Люди прилипали к стенам. Кто-то хмурился, кто-то тихо перешептывался, кто-то бранился. В узком коридоре между ними навстречу к столу шагал человек. Он хромал, припадая на левую ногу. Облик человека напоминал о бродягах с рисунков старых книг: худощавое телосложение, изношенная одежда, потрепанные сапоги, обтертые рукава грубой дубленки. Красный шарф, обмотанный вокруг шеи незнакомца посерел и выцвел, на краях ниточками свисала бахрома. Человек поднял голову, и теперь, вблизи, я смог различить черты его лица. Овальный подбородок покрытый клочками не подстриженной бороды, широкий лоб, прогалины морщин у носа и под усталыми блекло-голубыми глазами. В светло-русых волосах, как и в бороде, уже явно залегла паутина седины. Некоторые пряди растрепанно падали ему на лоб и виски. Брови незнакомца были сдвинуты, и из-за этого в его выражении замерло что-то глубоко трагичное, подчеркнутое изгибом губ и краснотой глаз, какая бывает у тех, кто много времени проводит на холоде.

Позади него шла компания таких же оборванцев. Потрепанных, усталых, серьезных. Человек встал у стола и обернулся к людям.

— Таков закон нашего края. Испокон веков наши предки были суровыми воинами. Их боялся весь свет, настолько страшны они были. Но даже в те времена, времена, что позабыли наши деды и пращуры, времена, когда не существовало ни государства, ни власти, ни морали, наши предки чтили закон. Брат не убивал брата. Сосед не грабил соседа. Наши предки отправлялись в дальние странствия, подчиняли себе страны, добывали золото и скот. Путем крови и ратных боев. Однако, возвращаясь назад, они становились добрыми хозяевами своих одалей и верными мужьями. Никто из северян не смел поднять руку на северянина. Потому что мы все были заодно. И сейчас, когда в наш край вторглись захватчики, нам стоит вспомнить эту традицию. Стоит вспомнить, кто мы с вами на самом деле. Пойдет не двенадцать человек. Пойдут сотни.

Голос у него был сухой и хриплый. Толпа молча таращилась на него. Человек встречал их спокойным выражением лица. Он немного ссутулился, но сутулость эта была не стеснением, а результатом возраста и тяжелой жизни.

Я никогда не видел его прежде.

— А ты кто? — с раздражением спросил Лухильд.

Мужчина повернулся к нему размеренным движением. Взглянул на конунга так, словно он был деревенским мальчишкой, распугивающим куриц. С добротой и толикой упрека.

— Меня называют Катехизатором.

Вот тут зал уж точно погрузился в кромешное молчание. Некоторые посторонились прочь от людей, что привел с собой мужчина. Все молчали. Я рассматривал Катехизатора во все глаза. Быть того не может. Неужели этот утомленный человек с обветренным лицом в грязной одежде и есть глава повстанцев? По радио толком и не говорили, как он выглядит. Я представлял его совсем иначе. Мое воображение рисовало бравого мужчину средних лет с красивым лицом и чарующим голосом. Бесстрашного воителя, который шел первый в рядах отчаянных. А передо мной стоял пожилой человек, которого я бы без сомнения принял за обыкновенного рыбака.

— Я прибыл сюда по вашему приглашению, как только смог. Сожалею, что вышло так долго; мне нужно было удостоверится, что мои люди на Сырте Фрейра справятся и без меня, — сказал Катехизатор, пристально смотря на Цезаря.

Тот кашлянул, словно слова мужчины вернули ему дар речи.

— Моему приглашению?

Катехизатор морщинистой рукой с обломанными ногтями залез за край своей дубленки и выудил оттуда свернутый в несколько раз лист. Он распрямил его и протянул Цезарю. В углу красовалась его печать.

— Это же ваша подпись и печать? — осведомился Катехизатор.

Цезарь изумленно уставился в письмо. Остальные конунги не менее удивленно переглянулись. Публика зашепталась.

— Я не... — Цезарь сглотнул, забирая письмо. — ...я не писал этого письма.

— Вот как, — теперь уже Катехизатор был озадачен, — а мне казалось, мы вели с вами продолжительную переписку.

— Прошу прощения за неурядицу. — Лодур придвинулся ближе и протянул Катехизатору ладонь. — Вы прибыли сюда по моему приглашению.

Катехизатор внимательно оглядел Лодура, а затем его протянутую руку. И со слабой улыбкой пожал ее.

— Вот как, юноша. Вы хитры, как лис в курятнике.

Я покосился на Турид, стоящую в первых рядах. В ее глазах блестел восторг. Я вспомнил, как в то утро, когда вернулся Фьор, Лодур говорил, что они с Турид собираются что-то провернуть. Они собирались стащить печать Цезаря.

— Мне пришлось стать таковым. К кому бы вы прислушались с большей охотой, к бахвалистому мальчишке или к уважаемому конунгу? Я не мог рисковать лишний раз. Если я хочешь разворошить змеиное гнездо, нужно самому уподобиться змеям.

Цезарь все еще стоял, переводя взгляд с Катехизатора на Лодура. Постепенно на его лице сквозь непонимание проступала злость. Никто не любил оставаться в дураках. Фритта же наоборот улыбалась. Скафинн погрузился в раздумья.

— Не стоит становиться похожим на них, — Катехизатор возложил Лодуру на плечо свою ладонь. — Этим мы только усугубим свою участь. Вам можно простить эту шалость. Вы совершили ее не из-за злого умысла, а из отчаяния.

— Только это все меняет, — пророкотал Лухильд. — Вас призвал не Цезарь, а этот щенок. У вас нет причин находиться здесь.

Катехизатор качнул головой.

— Вы правы. Однако, мои люди устали. Мы проделали долгий путь, чтобы добраться сюда. Вы ведь сами понимаете, какого это. Я не конунг, но у меня есть обязательства перед теми, кто верен мне. Они — моя коммуна. Мой долг обеспечить им безопасность, теплый кров и хлеб. Теперь же, когда ввиду обстоятельств этого уже не предвидится, позвольте мне сказать свое слово. Я не могу позволить этому путешествию пройти бесцельно. Пока я здесь, мирные жители на Сырте Фрейра погибают в неравном бою.

Он взглянул на Лухильда. В его голосе не было раздражения или злобы. Лишь усталость и желание примирения. Это, кажется, немного сбило конунга с толку. Цезарь поджал губы.

— Пусть говорит, — предложила Фритта. — Раз пришел, мы должны дать ему слово.

— Пусть говорит! — выкрик из толпы.

Цезарь перевел глаза на Лодура. Тот расслабленно улыбнулся.

— Извините, конунг. Да ведь вам частно подкладывает свиней департамент. Что такого, если сегодня это сделали негодный мальчишка и ваша племянница?

Цезарь поднял руку, призывая к молчанию. Когда толпа более менее успокоилась, он пригласил Катехизатора говорить. Тот благодарно кивнул и развернулся.

— Я рад, что мы сегодня мы все стоим здесь, — начал он.

Когда он заговорил, голос его неведомым образом изменился. Стал громче и сильнее, хоть и не утратил ощутимый надломленности и усталости.

— Я рад, что вижу перед собой ваши лица. Посмотрите на себя. Какие вы красивые. Какие разные. После собрания вы отправитесь домой. Кого-то из вас ждут семьи и друзья. Других — свое собственное хозяйство. Вы придете домой, устало опуститесь в кресло, на кровать или на стул. Вы нальете себе бокал чего покрепче, вздохнете с облегчением. «Хороший был день,» — скажите вы себе, — «а завтра надо трудится». Хороший был день. Взгляните, как падает снег. Как прекрасны эти горы. Как разливается шлейфом море на горизонте. Всю дорогу до сюда я любовался этими видами. «Хороший был день,» — скажете вы себе. Выпьете. И даже не заметите, как вас обкрадут этой ночью.

Люди невольно покосились друг на друга, а потом на пришельцев, не понимая, к чему ведет Катехизатор.

— Да, — голос мужчины стал тверже. — Вас обкрадут этой же ночью. Как делают это каждую ночь. Каждый миг вашей жизни. Пока вы спите. Пока вы едите. Пока вы работаете, пока трудитесь в море, на фабриках или в собственном амбаре. Каждый миг вашей жизни. Крадут понемногу. Так, чтобы вы не заметили. И продолжат красть, пока не украдут ваше дыхание. И тогда, может быть, вы вспомните тот хороший день, когда я стоял перед вами и предупреждал об этом.

Катехизатор коротко кашлянул в кулак, словно ему внезапно стало тяжело говорить.

— Я могу вечно расписывать вам, что режим Содружества полон ужасов. Доказывать, приводить примеры. Но лучше я расскажу о себе. Моя история совершенно не примечательна. Я такой же рабочий, как и вы. Годами я проработал на фабрике на Сырта Фрейра. Вытачивал сталь, подгонял детали. На протяжении всей своей юности и взрослой жизни, каждый вечер я шел домой, оглядывался вокруг и думал: «Хороший был день». А потом, однажды, я задумался — в действительности ли он был так хорош? Разве нам нужно столько работать, чтобы прокормить себя? Разве нужно столько леса, столько камня, столько угля? Разве нас так много? А если не нам это нужно, то кому?

Катехизатор вновь замолчал. Толпа тревожно вслушивалась.

— Я могу вечно рассказывать о том, что центуриатная коммиция прогнила изнутри. Но лучше я расскажу о вас. Что у вас случилось за последнее время? Всего я не знаю. Я ведь только прибыл сюда. Вот, что я услышал по дороге: у вас рухнула водонапорная башня. Я глубоко сожалею об этом. Неважно, кто это сделал. Это привело ко множеству трудностей. Таскать воду из русел рек в приближении зимы — не простая задача. У стариков не хватает сил. В одних семьях много детей. У кого-то больная мать или отец. И когда вы обратились с просьбой к пропретору, что он сказал? Что он сделал, чтобы найти виновника?

Катехизатор обернулся на Цезаря. Тот нехотя покачал головой.

— Что он сказал? — спросил Катехизатор у толпы.

Поднялся гвалт голосов. Мужчина наклонился поближе, чтобы выслушать. Никто не дал ему четкого ответа.

— Ничего, — заключил Катехизатор. — А что сделали вы? Уверен, в вашей коммуне нет страждущих. Сосед подвозит воду соседу, потому что тот не в состоянии справиться сам. Хозяйка стирает белье подруги вместе со своим, потому что та не успевает из-за работы. Сын приносит воду матери, хотя путь ему пришлось делать пешком в мороз и руки у него совсем окоченели. Это — трудное время. Но вы справляетесь с ним вместе. Разве это не чудо?

Катехизатор дал людям подумать о своих словах. На губах его замерла ласковая улыбка.

— После вы узнали, что в ваших лесах разгуливают скарабеи, солдаты чужой страны. Вам никто не рассказывал, что они шастают так близко. И что сказал пропретор, когда вы рассказали ему об этом?

— У них есть разрешение, — заметил Цезарь.

— Верно, есть. А разве это не ваши леса? Разве вас кто-нибудь спрашивал, хотите ли вы, чтобы они тут находились?

На этот раз толпа выразила отрицание.

— Совсем недавно в лесу был убит медведь. Медведи — страшная опасность для маленьких коммун. Это свирепые хищники, безумная проказа, кара природы за то, что наши предки обращались с ней таким жестоким образом. Медведи не виноваты, что стали такими. Однако, это не умаляет их жестокости. Этого медведя застрелили местные охотники. Эти же самые охотники, которые почти каждый день отправляются в лес. Вы носите шкуры убитых их руками зверей. Эти охотники хранят вас от медведей, волков, рысей и прочих опасных созданий. А что сделало Содружество, когда узнало об этом?

Теперь уже Катехизатор не оборачивался к Цезарю. Он говорил с людьми, стоявшими перед ним.

— Ничего!

— Они заявили, что это не их проблема!

— И последнее, что я услышал, было о том, что юноша, стоящий рядом со мной, выразил свое неудовольствие бездействием Содружества. Он собрал горстку молодых, таких же, как он, ваших сыновей и дочерей, и подвел их к департаменту. И что тогда сделал пропретор?

— Попытался меня застрелить, — в голосе Лодура почти проскользнуло удовольствие. Как если бы тот день был просто забавным воспоминанием.

— Попытался его застрелить. А теперь, давайте подумаем об этом все вместе. Когда у вас случается беда Содружество молчит. Ему некогда говорить: оно пожирает наш камень, нашу древесину, наши меха. Нас самих. Оно пожирает все, до чего может дотянуться. И молчит, пока кто-то из нас не начинает сомневаться, а стоит ли его кормить. Тут Содружество приходит в неистовство. Его такой расклад не устраивает. И оно пугает нас оружием, легионами, законами, Мертвым Простором. И, испугавшись, мы продолжаем его кормить. Еще и еще. Ему никогда не будет достаточно. Змей, изображенный на его флагах зажал в пасти собственный хвост; вот настолько он был голоден. А если ему всегда мало, есть ли смысл продолжать его вскармливать?

В толпе зароптали, но Катехизатор не дал много времени на размышления.

— Я могу вечно вещать о том, что мы — обыкновенные люди. Мы слишком слабы, у нас нет ни армии, ни оружия, ни продовольствия. Но лучше я расскажу вам о Севере. Маленькая страна на границе карт. Здесь дождь длиться пять месяцев в году, в остальные землю сковывает стужа и снег. Неприветливый край туманов и льда. Но у нас есть наш лес, наше море, наши горы и люди. Люди, которые согревают друг друга теплыми словами, огнем очагов, историями на ночь. У нас говорят: на севере одному не выжить. И это правда. Только с каких пор на севере стало не выжить, если нас не будут контролировать чужестранцы? Что они делают, чтобы облегчить нам задачу? Ничего. Они молчат, грозятся и крадут. А потому, если это так, почему мы не можем собраться все вместе, чтобы выжить, и выдворить их с наших земель? Почему мы не можем рискнуть, почему не можем быть достаточно отчаянными?

Толпа волновалась все больше с каждым его вопросом.

— Я знаю, вам страшно. И мне страшно. Я не стану вас обманывать. На Сырте Фрейра идет война и лицо ее неприглядно. Много смертей. Много разрушений. Много крови. «Всего этого можно было избежать, если бы не ты,» — подумаете вы. И будете правы. Но мне надоело знать, что каждый день меня обкрадывают. Мне надоело кормить зверя, что не знает сытости. И не одному мне. Взгляните на людей, что я привел сюда. Они измучены, они усталы, каждый из них кого-то потерял. И всего этого можно было избежать, если бы они тоже не поняли, что их обкрадывают. Если бы они не задумались, что будет, когда Содружество начнет красть само их дыхание. Мы уже здорово хлебнули крови. Теперь же Содружество идет сюда, чтобы заставить вас захлебнуться в ней. У вас есть выбор: выдать мальчишку и забыть об этом или прогнать Содружество прочь. И если вы выбрали первый вариант, задумайтесь — а действительно вы все еще северяне, а не уроженцы Содружества? В какое время мы забудем о том, что на севере в одиночку не выживают? Когда мы перестанем стоять друг за друга? Сейчас тяжело, а каково будет нашим детям? Им уже запрещают делать то, чего они желают. Учиться, где они хотят, быть тем, кем они хотят. Так что же, мы тоже превратимся в вечно голодного змея и украдем будущее у собственных детей? Разве это — не страшнее смерти?

Голос Катехизатора все нарастал и нарастал, смешиваясь в выкриках толпы. Вдруг он вскинул руку, призывая к тишине.

— Я — один из вас. Обычный рабочий из коммуны. Я не прошу вас взять в руки оружие. У меня нет на это права, я не ваш конунг и я не могу вам указывать. Я прошу вас подумать, что будет правильно. Должны ли мы встать на защиту Севера? Можем ли мы рискнуть? Ведь если мы рискнем, если попытаемся, даже путем жертв и потерь, мы освободим любимый всеми нами север. И тогда мы поймем, что этой кровью мы искупили кровь наших поколений, которые бы умирали от голода под гнетом Содружества. И, может быть, тогда, спустя много зим, вы вновь окажетесь дома в своем кресле. Вы также вернетесь с работы или собрания. Разотрете усталую спину, разведете огонь. Но вы будете знать, что вас никто не обкрадет этой ночью. Вы скажете себе: «Хороший был день». И день действительно будет хороший.

Катехизатор опустил руку и развернулся к столу. Все молчали. Катехизатор тяжело откашлялся в кулак. Я задумался, что он может быть болен, или кашель является следствием долгого вдыхания ядовитых паров на производстве.

Эта была хорошая речь. Почти тоскливая, полная отчаяния и боли.

— Благодарю вас за предоставленное мне слово, — хрипло обратился Катехизатор к конунгам. — Я не могу просить у вас большего. И все же, буду счастлив, если вы дадите мне и моим людям приют на эту ночь и немного еды.

— Мы не выдадим им мальчишку, — сказала Фритта.

Она посмотрела на остальных конунгов, и тогда Скафинн кивнул.

— Это было бы подлостью.

Лухильд гневно сдвинул брови. Цезарь усталым движением потер переносицу.

— И что тогда вы предлагаете? Дождаться того, когда сюда войдут легионеры и принять бой?

— Нет, мы нападем первыми, — поправил Лодур, хлопнув по столу. — Если мы выдворим их из департамента, у них больше не будет аванпоста, на который они могут рассчитывать.

— Какой в этом смысл? В департаментах заседают те же самые люди, что и мы, — фыркнул Лухильд.

— Не только. Выгоним отсюда пропретора и его легионеров. — Фритта была настроена воинственно больше остальных.

— А дальше-то что? — осведомился Цезарь, отнимая ладонь от лица. — Займем департамент, а что потом? Присоединимся к Катехизатору и сразимся с самим Содружеством?

— А какой у нас выбор? Продолжать дрожать и сдавать им каждого недовольного? Тогда у нас и вовсе людей не останется.

— Теперь у нас есть Катехизатор, — Лухильд недобро взглянул на мужчину. — Сдадим его и, может быть, они нас не тронут.

Катехизатор в ответ развел руками.

— Я бы не рассчитывал на их милость. Если вам так будет угодно, я не стану сопротивляться. На смену меня придёт другой. Я верю, что когда-нибудь мы выставим Содружество за дверь.

— Я не позволю тебе сдать его, — прорычала Фритта. — Сдавать наших? И кто мы после этого?

— Конунги! Которые прежде всего думают о своих людях, а не о призрачных надеждах.

Тут все заспорили. Переговаривалась толпа, ругались конунги. Лишь один Катехизатор и его люди стояли молча. Маяк, возвышающийся над бушующим морем.

— Проведем голосование, — предложил Скафинн и сделал шаг вперед. — Жители коммун Скёльдских гор! Поднимите руку те из вас, кто согласен сдать Содружеству наших зачинщиков!

Никто не поднял руку. Все переглядывались, но никто не решился.

— Кто согласен дать бой Содружеству?

На этот раз люди начали поднимать руки. Медленно и нерешительно поначалу, постепенно они множились. С каждым мгновением их становилось все больше и больше. Затем люди принялись кричать. И это были не крики страха. Это были крики одобрения.

Скафинн сам поднял руку и, не опуская ее, повернулся к остальным.

— Жители хотят драться, — вынес он приговор. — А хороший конунг всегда делает то, что желает большинство.

— Если вы решили сразиться, я помогу вам, чем смогу, — Катехизатор слабо улыбнулся. — У меня не так много людей, но все они — хорошие ребята. Они знают, что нужно делать. У нас есть оружие и опыт.

— Тогда проясним детали, — предложила Фритта, явно удовлетворенная решением.

Мы стояли неподалеку от дома собраний, издали наблюдая, как народ разбредается по своим делам. Изредка люди подходили к нам, спрашивали у Лодура, что он будет делать дальше, или каких размеров был медведь у меня. Некоторые недоверчиво косились на нас и спешили обойти стороной. Люди Катехизатора, он сам и конунги все еще оставались внутри.

— Поверить не могу, что это сработало, — Турид дернула Лодура за локоть. — Мы позвали Катехизатора и он действительно пришел. Предки! Подумать только!

— А как могло быть иначе? Твоему мастерству подделывать подписи можно только позавидовать.

Лодур схватил ее за руку и принялся кружиться с ней в танце. Девушка весело смеялась. Клеитос и Фьор неодобрительно смотрели на них. Ну, хоть в чем-то они сходились.

— Как вам это удалось? Что вы такого написали, что он пришел сюда? — спросил я, когда они остановились.

— Только правду и больше ничего. Ну, разве что прибавили, что люди испуганы и им нужен сильный лидер. Возможно, парочка слов для красноречия. И это сработало. Правда, я не верю, что Катехизатор вошел в коммуну именно в тот момент, когда нужен был больше всего. Первое письмо мы отправили довольно давно. Скорее всего он здесь уже несколько дней.

— И как вы их отправляли? Связь с Сыртом Фрейра перекрыта.

Лодур самодовольно подмигнул мне.

— О, а это маленький секрет. Скажу лишь, что важно иметь много знакомых. И не забывать маршруты кораблей.

К нам медленно стекалась вся шайка Лодура. Лица приобретали самые разные выражения. Кто-то был растерян, кто-то сохранял боевой настрой. Почти все разговоры были о Катехизаторе. Я вытянул шею, чтобы рассмотреть позади их спин выход из дома, но ни Греттира, ни Арвёста там не оказалось. Возможно, они вообще не появлялись на собрании.

— Осталось последнее, господа. — Лодур вдруг расправил плечи и заставил нас немного расступиться, чтобы образовать перед ним полукруг. — Пришла пора переходить к серьезным действиям. И когда наши потомки будут вспоминать наш первый шаг против тоталитарии, они должны будут величать нас как-то более серьезно, чем «какие-то деревенские ребята из дальних коммун» или «юные энтузиасты». Нам с вами, уважаемые, нужно придумать название. Что-то броское и яркое. Жду ваших предложений.

— Мы же часть людей Катехизатора, — возразил я.

— А вот и нет, мой друг. Люди Катехизатора действуют в ближнем севере. А мы — другое повстанческое движение.

Я не видел много смысла в том, чтобы как-нибудь называться. Разницы-то особо не было. Цели у нас были одни.

— Почему тогда просто не назваться «сторонниками равноправия»?

— Неплохо, но слишком длинно. Другие варианты?

— Можно назваться как-нибудь по-крутому, — предложил Фьор. — «Разящие». Или «Справедливые».

— Ну, это слишком, — заметил Берси. — Может что-то историческое? Вроде... не знаю. Декабристы начинали революцию. Или что-то более старое. Государственные чины называются в честь Римской республики. Может что-то вроде троянцев?

Я с удивлением воззрился на него. Никогда не думал, что Берси увлекался историей.

— Неплохая идея, — Лодур согласно закивал. — Но не троянцы. Ахейцы развалили трою, устроив подлянку, подсунув им шикарный подарок. Но и не спартанцы, с ними тоже не все так гладко. Декабристы потерпели крах... Возможно, стоит пойти в другую сторону. Якобинцы были сторонниками эгалитаризма, как и мы.

— А потом тебя убьют, как Жаль-Поля Марата.

— Марат не был якобинцем, Ял. Он держался в стороне, это его и погубило.

— Слишком трудно, — пожала плечами Турид, — нам придется разъяснять свое название тем, кто не знает ничего о предках.

Ребята оживленно заспорили между собой. Я продолжал не видеть в этом особого смысла.

— Она права. Нужно что-то попроще, — Берси нахмурился. — А что насчет того, чтобы избрать своим талисманом какое-то животное и назваться им? Как Скарабеи. Можем назваться Медведями. Или Волками. Или Во̀ронами.

— Медведи? Ты что, рехнулся? — рассмеялась Турид. — Мы собираемся создать свою политическую партию, а не играть в снежки с соседней деревней. Ну нет, это уже слишком.

— Северные медведи крутые, — обиделся Гуннар. Кто-то из школы рассмеялся. Я усмехнулся, решив, что он не догадывается, насколько.

— Во̀роны звучит сильно, — протянул Лодур. — Только какие вороны у нас на севере? Они все греются на чердаках всю зиму. Мы себе такое позволить не можем.

— Можно выбрать другую птицу? — предложила Альда.

— Ну не называться же нам белыми куропатками, — фыркнул Ирса.

— Я выступаю против птиц, — вставил я. Лодур, Турид и Берси вопросительно взглянули на меня. — Это даже не звучит.

— Извините. У моего телохранителя личная неприязнь к птицам. — Объяснился Лодур. — Ему больше по душе волки. Медведей он тоже недолюбливает.

— Возвращаясь к истории, можно же не только связывать название с революциями, — продолжил Фьор. — Было же много других объединений. Например, рыцари. Ионниты звучит неплохо.

— Может лучше сразу «Лодур и рыцари круглого стола»? — осведомился Клеитос. — Чтобы по мелочам не размениваться.

Я толкнул его в бок, но улыбнулся.

— Фьор прав. Можно назваться еще проще. Например, «Миротворцы», или как-нибудь так.

— Есть куча других животных. Львы, коты, росомахи, олени.

— Я слышал об рыцарском ордене горностаев.

— Можно выбрать что-то крутое и связанное с севером. У нас много охотников. «Охотники за головами». Звучит круто.

— Мы что, террористы? — возмущенно поинтересовалась Турид.

— Ласки, сурки. Ну или что-то мифическое, как грифоны или жирафы.

— Жирафы вправду существовали! — возмутилась Альда. — У меня есть фотография.

— Да брось, это бред. Такое животное не могло существовать. Как оно стояло по-твоему?

— Змееяды.

Мы все обернулись на Ирсу. Тот стоял, держа в руки в карманах и пряча лицо в вороте куртки и под нависающей челкой. Когда мы все посмотрели на него, он смутился, потупил глаза на свои ботинки.

— Ну... на гербе Республиканского Содружества изображен дракон-змей. А мы... мы как бы... ладно. Забудьте.

Лодур сделал шаг к Ирсе и схватил его за плечи.

— Ирса, — серьезно провозгласил он, — ты гений, знаешь?

Ирса, оказавшийся в центре внимания, окончательно смутился и отвернул голову.

— Только не змееяды. Мы слишком малы для подобных орлов, чтобы пожрать эту змею, — продолжил Лодур. — Змееборцы. Все согласны?

Мы переглянулись. А затем, один за другим, закивали головами, подавали голос, хвалили Ирсу. Лодур встал перед нами.

— Тогда я приветствую вас на первом собрании нашей партии, мои дорогие друзья.

Так родились змееборцы.