Волчья песнь

— Да уж, малой. Горбатого могила исправит. Если бы я знал, до чего ты жаждешь смерти, тогда из воды бы и не вытаскивал.

Я улыбнулся, следя за тем, как Греттир чистит затвор своей винтовки и проходится чистой тряпкой по корпусу. Он то и дело поднимал на меня взгляд, качал головой, цыкал и снова опускал. Однако, я знал — он мной гордится. Пусть и ворчит.

После произошедшего по коммуне тут и там слышались недовольные возгласы. Многие хотели снова созвать собрание, Цезарь же медлил, утверждая, что всем стоит для начала обдумать случившееся. Жители разделились на два лагеря: одни говорили, что всё правительство Содружества прогнило насквозь, другие утверждали, что не стоит судить подобное по одному лишь пропретору. Даже в шайке Лодура произошли изменения: многие покинули ее, испугавшись реальной опасности, другие наоборот предпочли присоединиться.

— Ты правильно сделал, отказавшись от обвинения, — заметил Лодур, стуча костяшками пальцев по столу. Мы сидели на кухне в его доме в окружении книг. Потеря библиотеки была страшным ударом, но многие пытались хоть как-то облегчить ее; тащили из дома старые запыленные тома, дарили новые экземпляры с наилучшими пожеланиями. Лодур искренне радовался, когда среди книг находились непрочитанные или редкие. — Если бы ты не поменял своего мнения, средняя коллегия сразу же прислала бы нового. Не скрепленного клятвой при свидетелях. Нынешний же выиграет нам время. А мне оно сейчас необходимо.

— Думаешь, он сдержит обещание? — я протер ладонью старую книгу. Она была написана на общем языке, обложка простая, обветшалая, с одним лишь названием «Консуэло» на сером картоне.

— У него нет выбора. Вся коммуна помнит о данном слове. Департамент силен, однако, ему не выгодно поддерживать решения пропретора, против которого настроено целое поселение. А сам пропретор будет держаться за место до конца.

Я кивнул. Мы еще не обсуждали, что будем делать дальше. Зато теперь я был уверен, что пойду за ним. После произошедшего я не мог стоять в стороне.

Клеитос эту идею не поддерживал. Был в ярости из-за того, с какой готовностью я выскочил под дуло револьвера, не попробовав крикнуть или отвлечь внимание на себя. Никакие аргументы на него не работали, а когда я еще и рассказал о том, что мы поговорили с Фьором, Клеитос, кажется, вообще перестал слушать.

— Ты — упертый осел, творящий что душе вздумается, не раздумывая ни минуты! — Клеитос схватил меня за плечи и хорошенько тряхнул. Я этому не сопротивлялся. — Нельзя так безалаберно относиться к собственной жизни! Если тебе все равно, подумай о родителях. О друзьях. Обо мне, в конце концов! Жизнь тебя ничему не учит. Ни-че-му. — Клеитос тряхнул меня еще раз. — Хочешь, чтобы все повторилось? Оказаться в озере или под дулом?

Я попытался утихомирить его. Это не сработало. Вечером после произошедшего он несколько часов отговаривал меня от моего решения участвовать в кампании Лодура, и ушел крайне раздосадованный своей неудачей. Мать, узнавшая о произошедшем от соседок, долго обнимала меня и целовала лицо. Бабушка обозвала бестолковым, Фрисур — героем. Отец ничего не говорил вплоть до следующего утра. Только потом, когда я собирался к Волку, он вошел в мою комнату, недолгое время стоял молча, следя за тем, как я одеваюсь. А потом произнес:

— Твои с Лодуром начинания не приведут ни к чему хорошему. Только лишь к новой войне и новым бедам.

Я натянул свитер.

— Если это остановит тиранию и сбросит запреты, я согласен сражаться.

— Сражаться будешь не ты. Из-за ваших спорных идей сражаться будут все. Старики. Женщины. Дети. Это может затянуться на много лет, — он сделал паузу. А затем сел на край кровати, жестом приглашая меня сесть. Я уперся на край стола и сложил руки на груди. — Содружество делает ошибки в своей политике. И я признаю это. В свое время, чтобы объединить материк, Коалицию и нас, оно повергло полмира в войну. Это должно стать тебе уроком. — Отец поджал губы. — Благими намерениями выложена тропа в ад.

Я фыркнул, недовольно смотря на него. Он ответил мне строгим взглядом.

— Содружество силой заставило другие государства и общины вступать в союз. Теперь у него самые многочисленные военные силы, уступающие только Конфедерации, но и та почти сломалась, когда Содружество подчинило себе сильных союзников. В этом суть: Содружество установило контроль, и теперь верхние слои греются под лучами солнца и распивают вина, в то время как мы все вынуждены работать, не разгибая спины. Они уже запрещают нам выезд! А что насчет Восточной Коалиции? Ты видел тот кошмар, который устроило Содружество, когда люди попробовали вернуть свои права.

— Вот именно. И я не хочу, чтобы это повторилось. Ты просто... — Отец качнул головой, словно пытался сосредоточится на словах. — ...ты никогда не видел войны. Гражданской войны. Если все зайдет слишком далеко, Содружество введет на север основные военные силы, не маленькую когорту, а настоящий, целый легион. И, в отличии от местных солдат-северян их не станет мучать совесть. Да, Содружество стесняет нас, но лучше так, чем кровавая бойня.

— Лучше так? — я глухо рассмеялся. — Лучше загибаться на заводах и фабриках, пытаясь выжить на морозе, среди диких зверей, чем попытаться сопротивляться? Ты этому меня пытаешься научить? Смирению? Разве не ты почти каждый день талдычишь мне не сдаваться? «Не смей умирать, сынок, ведь тебя ждет великолепное будущее на фабрике. Возможно, ты дослужишься до управляющего!». Ради этого мне стоит жить?

— Я пытаюсь образумить тебя. Хочу, чтобы мои дети жили как можно дольше, а не бросались под пули или ввязывались в войны.

— Я не могу жить только потому, что вы с мамой хорошие родители! — ощетинился я в ответ. Отец нахмурился сильнее. — Забудем обо мне. Ты хочешь чтобы Фрисур всю жизнь горбатился на фабрике? Стирал руки в кровь? Тебе-то, как ветерану войны, досталась пенсия и высокая должность, а он? Он даже в школу толком не ходит, потому что постоянно болеет и капризничает. Исключений не будет. Я не хочу такого будущего для своего брата.

— Может быть, он и будет всю жизнь работать на фабрике. — Тише сказал отец. — Но это будет лучше, чем гибель.

Я глубоко вздохнул. На отца мои убеждения не работали. Я злился, но ничего с этим поделать не мог. Он устал, я видел это. Слишком старый для войны, слишком истлевший для сопротивления. То, что случилось на востоке во время восстания его сломало. Я понимал, почему он не хочет пережить это снова.

— Люди Восточной Коалиции начали слишком поздно. — Я все же сел рядом с отцом. — Это был крик отчаяния. Слишком слабый. Слишком быстрый. У них не было плана, не было четких целей. Ни лидера, ни продуманных действий. Кто-то первый взял ружье, остальные прокричали клич. Это была месть. За убитых, покалеченных, сломленных. Люди просто ударились об стену, которую Содружество выстроило вокруг себя. Именно это превратило восстание в бойню. У нас все иначе. Ты видел Лодура. Он способен заставить людей себя слушать, заставить людей пойти за ним. У него много хороших идей. И мы не одни. Есть еще Катехизатор. Мы ведь уже одержали несколько побед! На востоке у людей была лишь искра, но Лодур и Катехизатор способны разжечь огонь, который осветит людям путь.

Отец поджал губы.

— Все что я увидел — это то, что твоего обожаемого Лодура могли пристрелить, как мародера. И на этом бы все закончилось. Ты говоришь об огне, но этот огонь не осветит путь. Он сожжет тебя и твой дом дотла.

— Вот поэтому ему нужны люди. — Я сжал ладонь в кулак, силясь подобрать слова. — Ему нужен я. В одиночку никто не справится. Нужен кто-то, кто будет прикрывать спину. Кто-то, кто будет рядом и поддержит.

— И это будешь ты? Не слишком ли ты много на себя берешь? — Голос отца похолодел еще сильнее. — Ты порой едва стоишь на ногах. Кашляешь кровью и не можешь уснуть от боли. Спеси в тебе больше, чем во взрослом, но на ней одной ты долго не удержишься. Я рад, что у тебя есть увлечение, которое помогает тебе бороться. Только не бери на себя много.

Я молча встал. Поднял с пола рюкзак, проверил в кармане свой нож.

— Я понял. Значит, я должен противостоять болезни, только когда ты этого хочешь. Как только я делаю что-то неугодное, я сразу слабый и немощный, и слишком много брать на себя не нужно. Ну, я пойду, пока мне еще не опасно ходить в школу.

— Ялгтай, — окликнул меня отец. Я обернулся, уже положа ладонь на ручку двери. Отец немного помолчал, а затем медленно выдохнул. — Я лишь только хочу, чтобы ты приготовился к разочарованию. Этот путь не пройти без крови. Это всегда требует жертв. И я не всегда смогу быть рядом, чтобы помочь.

— Я знаю, — серьезно отозвался я. — Понял, еще когда заболел.

— Нужно разработать план, — Лодур потер переносицу. Его темные глаза гуляли по всей комнате, словно он пытался зацепиться за что-то. Левая рука теребила рыжую прядь. — Содружество все еще молчит на эту выходку. Долго это продолжаться не будет. Им не выгодно, ведь тогда люди могут почувствовать свою безнаказанность.

— Мне казалось, они хотя бы попробуют замять это дело. Хотя бы откупом. Деньгами на починку водонапорной башни.

— Раньше, может быть, они так и поступили, — Лодур откинулся на спинку стула, щурясь в потолок. — Но не теперь. Для них мы последствие действий Катехизатора. Он это начал в одной фюльке, подхватили другие. В отношении последователей политика должна быть такой же жестокой, как и в отношении Сырта Фрейра. Так что действовать стоит решительно.

— Не думаю, что стоит идти напролом. Сырт Фрейра гораздо более многочислен, чем Скёльдские горы.

— Я похож на идиота? — усмехнулся Лодур. — Мы не будем долбиться в ворота и осаживать крепость, имея при себе две лопаты. Торопиться тоже не следует. Правда, есть у меня одна мысль. Я бы хотел оставить ее при себе до лучших времен. Но, поверь, такого представления ты больше нигде не увидишь.

Лодур недобро подмигнул мне. Я напряженно провел пальцем по краю чашки, пытаясь убрать налет. Слова отца вернули сомнения. Что нас отличает от Восточной Коалиции? Многие среди нас знакомы с войной. Больше ружей. Больше пороха. Мы закаленнее. С другой стороны — слабее, потому как никаких новейших разработок, или военной техники мы не имеем. Даже если соберется весь север, легион разобьет его подчистую.

— Значит, война? — Я поднял глаза на Лодура. Тот морщился, смотря на блеклый свет, вырывающийся из окна. День был пасмурный.

— Полномасштабная война должна быть последним исходом. Катастрофа. Мы сейчас здесь только потому, что когда-то давно наши предки решили перекинуться ядерными боеголовками, не задумываясь о последствиях. Открытый бой на костях старого мира способен окончательно сгубить последнее, что у нас осталось. Будем действовать осторожно. Связывать им руки. Смещать неугодных и продвигать своих. Тех, кто будет защищать наши интересы. Война, но подпольная. Это будет непросто. Сдаваться я не собираюсь. — Лодур повернулся ко мне. — И ты, надеюсь, тоже.

Я коротко кивнул. Лодура это устроило. Он потянулся через стол, а затем вытащил из небольшой стопки какую-то книгу.

— Рад, что ты со мной. Важно иметь рядом того, кому ты доверяешь. И я, разумеется, безмерно благодарен тебе за спасение. — Он протянул мне книгу. — Этого мало, чтобы отплатить тебе за спасение моей жизни, но надо с чего-то начинать.

Я взял у него из рук книгу. «Архетипы и коллективное бессознательное», значилось на обложке.

— Не оригинальный текст, но выжимка. Выменил у старика-букиниста.

Я внимательно смотрел на обложку. Мне очень хотелось верить, что в этой книге будут хоть какие-нибудь ответы на мои вопросы.

— Спасибо. Это важно для меня.

Лодур пожал плечами. А затем улыбнулся уголком губ.

— Не забывай, что ответы иногда могут прятаться в самых неожиданных местах.

Где искать ответы теперь стало понятнее. Правда, вопросов было столько, что я не знал, откуда подступиться. Лес все еще порой показывал мне сны, пытаясь странными видениями донести что-то до меня, Лодур дал мне книгу. В конце концов, Бурая тоже пролила свет на то, что некоторые из волков были не совсем волками. И на то, кем являлся я.

Это все еще не отвечало на вопрос, как это все связано. Черное дерево тоже имело здесь какой-то вес, но пока я не мог понять, какой именно.

Я вспомнил записку Лодура и слова доктора Йофура. Волки в лесу — бывшие люди, переболевшие черным деревом. Больной, утверждавший, что превращался по ночам в зверя. В симптомах черного дерева никогда не значилось «несет бред о том, что разговаривает с волками». Оно действовало по-разному, убивало по разному, и мало кто жаловался на странные сны. Действительно ли черное дерево связано с волками в лесу или это всего лишь удачное совпадение?

Вожак, который умел превращаться в человека, черным деревом явно не болел. То есть болезнь никак не связана с этим? Или же я был прав, и многие умирали от лекарств, а не от самой болезни? Раньше, чем лес позовет их?

Вся эта смесь метафизического и реального сильно трепала мне нервы. Именно поэтому, как только у меня выдалось время, я пошел навестить Греттира с Арвёстом. Мы собирались на охоту: проверить силки и попробовать подстрелить кабана-секача, которого Греттир видел пару дней назад на опушке.

Я застал их во время ссоры. Ругались они всегда громко, но никогда не рукоприкладствовали, какой бы ни была причина. А причина была довольно большая, дотягивала Арвёсту почти до середины бедра, серовато-бурая, с небольшими аккуратными рожками и белыми пятнами на морде и ушах.

— Поверить не могу, что ты купил козу, — в пятый раз повторил Греттир. — Мы договаривались на птиц. Я мог понять перепела, куропатку, гуся, черт с ними, с тетеревами. Но это, — Греттир указал на мирно стоящую козу. — Это не птица. Это недоразумение.

— Это не «недоразумение». — Почти обиженно отозвался Арвёст. От своей покупки он, кажется, был в восторге. Любовно гладил козу по темной спинке и чесал за ухом. — Это Эсмеральда. В честь красивой девушки из книги. Она жила во Франции, у нее тоже была коза и...

— Пропади пропадом со своей Эсмеральдой! — перебил его Греттир. — И знаю, была у нее коза, только вот, кладя руку на сердце, Эсмеральдой ее не звали.

— Она может жить в сарае. Выделим ей место, а весной построим загон. — Арвёст упрямо глядел на Греттира, будто ребенок, упрашивающий оставить у себя зверушку. — Она полезная. Будет давать молоко, которое мы можем пропадать на рынке. Или делать из него сыр.

— Предки, ты и сыр варить умеешь? Что ж мы жили столько времени, как мыши у плохого хозяина? Ну, смотри только чтобы вместо сыра кисель не вышел, а то я не уверен в твоей грамотности — в последний раз ты купил вместо птицы козу!

— Коза не сложнее птицы, — фыркнул Арвёст. А затем, помолчав, заметил, — ты вечно ворчишь.

— Да я пол севера отходил, чтобы сбежать от женитьбы и ведения хозяйства, а ты предлагаешь мне коз разводить! Да лучше бы мне нож в спину всадил!

— Многие держат коз, — попытался я убедить мужчину. — Это же молочная, не шерстяная. Они неприхотливее, чем олени или овцы.

— Я понять не могу, вы когда спеться успели? Твоя семья коз держит? — Греттир с прищуром обернулся ко мне. Его глаза ничего хорошего не сулили, да и врать не было смысла.

— Ну... нет. Только птиц. Раньше еще были олени, но отец говорит, на них надо тратить больше времени...

Греттир снова повернулся к Арвёсту. Тот, похоже, готов был драться за Эсмеральду. Он сказал что-то резкое в сторону Галкая на родном языке, и тот возмущенно фыркнул. Его родное наречие я знал неплохо, но слово явно было крепкое, такое, которому он меня не учил.

— Спросим у Ловиз. Или еще кого-нибудь. — Арвёст снова погладил Эсмеральду. Та темным носом ткнулась ему в руку, а затем попыталась боднуть головой. Это, кажется, окончательно растрогало мужчину. — Мы тут уже столько лет живем. Что плохого в том, чтобы завести хозяйство?

На это Греттир фыркнул и неприязненно посмотрел на козу, хотя больше ничего не сказал, видимо смирившись. Я подумал, будет ли Ловиз так уж рада отвечать на вопросы по поводу Эсмеральды. Турид, которая была в курсе всех сплетен, не раз говорила, что Ловиз все ждет, когда Арвёст позовет ее замуж. Но мужчина все равно отдавал предпочтение жизни на окраине деревни с Греттиром. А купленная коза явно намекала на то, что Арвёст пока не собирается менять образ жизни.

— Так мы пойдем? — спросил я, продолжая держать ружье Арвёста в руках.

После случившегося я чувствовал себя как никогда бодрым. Почти также, как со мной это было раньше.

— Да-да. — Греттир забрал у меня ружье, поднялся и передал его Арвёсту, ткнув его мушкой в грудь. Эсмеральда попятилась от него, встревоженно заблеяв. Я улыбнулся, услышав звонкий голос. Арвёст, фыркнув, забрал двустволку. — Привяжи свою подружку куда-нибудь.

Вместе с Арвёстом (который сохранил гордое выражение лица, даже когда Эсмеральда начала жевать его рукав) мы завели козу в сарай, оставили ее вне досягаемости до всего, что можно сжевать, а потом высыпали немного сена прямо на пол.

— Она ему понравится, — заявил Арвёст, пока я трепал козочку по спине. — Вот увидишь. Он всегда сначала ворчит.

Греттир ждал нас у просеки. Лес около дома Арвёста и Галкая был немного реже. Деревьям приходилось взбираться по каменистой почве горы, а нам подниматься на яры, спускаться в небольшие седловины и обходить овраги, которые оставляли после себя деревья, разламывая почву своими корнями.

Я шел за Греттиром, который лучше всех знал эту часть леса. Он вполовину так не любил охоту, как Атли, но она кормила Греттира большую часть его жизни, так что охотиться он умел. Арвёст же, который больше предпочитал рыболовлю (и, что стало довольно неожиданным, козоводство), шел за моей спиной, изредка останавливаясь, чтобы проверить ближние тропы на наличие следов.

Ходить с кем-то по лесу было странным. Хоть это была и не та, моя часть, лес все равно оставался лесом. Я недовольно высматривал волчьи следы и вслушивался в тихое шуршание снега под ногами, ощущая тревожную тоску у себя на сердце.

Следы, что я находил с утра, так и не исчезли, как бы сильно я этого ни желал. Я бы хотел верить, что это охотник или кто-то, что выходит на прогулку засветло, но вера в это таяла с каждым днем.

Зато Волк с появлением сестры быстрее пошел на поправку. Я понимал, что это потому, что Бурая могла согреть его по ночам и таскала еду. Она и правда была хорошей охотницей — сегодня она выскочила ко мне на встречу из-за деревьев с большим беляком в зубах. Добродушно помахала хвостом в знак приветствия, а затем мы молча отправились в волчье логово. Несмотря на все заверения Бурой, что она не доверяет мне, этого почти не чувствовалось, особенно на фоне замкнутого недружелюбного Волка. Я думал, они все такие, как мой новый друг, однако, его сестра была гораздо общительнее. Она меньше интересовалась людьми, зато засыпала меня вопросами о снах и о том, как я живу такой: без шерсти, с крючковатыми лапами.

«Не понимаю, как люди могут так выживать. Даже со своей меняющейся шкурой. Дети у Вас тоже рождаются лысыми? Полностью?» — Бурая обхаживала меня со всех сторон, пока Волк пережевывал добычу, напряженно поглядывая на нее.

— Да, — я старался сидеть ровно, иногда поворачиваясь вслед за ней. Бурая была красавицей, хоть вблизи я видел не так много волков. Я не уставал ей восхищаться. У нее был пушистый, лоснящийся мех, аккуратные ушки и узкая морда. Трогать я ее не решался. Волк привык совсем не сразу, с чего Бурой было мне разрешать.

«Бедные создания,» — сочувствующе заскулила она.

Я показал волчице все, что было у меня в рюкзаке. Каждый предмет Бурая внимательно обнюхала. Книги осторожно потрогала лапой. Фыркнула на баночку с мазью. Бутыль с водой покатала по снегу. Похоже, ее очень забавлял звук жидкости, ударяющейся о стенки. После схватила в зубы и хорошенько встряхнула; сталь стойко выдержала такое обращение, но все же на корпусе остались заметные отметины. Некоторые рисунки в альбоме она тщательно рассматривала, но, кажется, не очень поняла применение моим каракулям. Лизнула рукоять моего ножа и сообщила, что деньги неприятно пахнут. После она даже сунула нос в сам рюкзак, но поняв, что это не бесконечный кладезь «забавных человеческих штук», немного расстроилась.

«Говоришь, что я привязываюсь к людям,» — Волк низко зарычал, смотря на блестящие от любопытства глаза Бурой. — «А сама из кожи вон лезешь, чтобы посмотреть на все, что у него с собой.»

«Он не человек!» — возмутилась Бурая. — «Я же думала, что он человек. Но это оказалось не так. Значит, я могу узнать, что он носит с собой в этой... этом...»

— Рюкзаке, — подсказал я.

«Именно.» — Бурая махнула хвостом, а Волк, фыркнув, принялся вылизывать свои лапы. Мне думалось, что он чувствует себя обделенным, но глядя на то, как он умиротворенно лежит неподалеку, я думал, что он наоборот рад спокойствию.

Человека Бурая тоже видела, но следить за ним опасалась.

«Он не подходит близко.» — сообщила она, и принялась таскать мой бедный шарф по снегу, изредка поднимая голову и встряхивая ей, не разжимая зубов, отчего тот трепался в воздухе. — «Обходит нору стороной. Возможно, он знает, что мы здесь, всегда двигается по дуге. Он идет по твоим следам, а потом все время уходит.»

«Ты кому-нибудь говорил о нас? Кто-то мог выследить тебя?» — Волк повел ушами, следя глазами за развлекающейся Бурой.

— Нет. Никому. Я говорил, что хожу в лес с утра, но тем, кто в лес не суется. Я осторожен. Я путаю следы. Но он все равно у меня на хвосте.

«Значит будь еще осторожнее. Если он нас выследил, то нам несдобровать.» — Низко пробурчал Волк.

— Я знаю. Не знаю, может следует... самому выследить его. Зайти в лес и притаиться. Только не ясно, когда он приходит. Может раньше. Может позже.

«Ночью я никого не слышала в лесу.» — Заметила Бурая. — «Я прошлась по округе. Пусто. Возможно, он приходит рано утром или после тебя.»

— Я видел, как кто-то выходил из леса. Вероятно, раньше. Что ему тут нужно в такую рань? Не понимаю.

«Следует убить его. Раньше, чем он убьет нас.» — Недовольно буркнул Волк.

Я задумался.

— А что если... что если это такой же, как я? — Волки вдвоем посмотрели на меня. — Вдруг он тоже дитя леса?

Волк издал что-то схожее между фырканьем и рыком. Бурая подошла ко мне вплотную и положила шарф у моих ног. А затем вытянула шею и прошлась грубым языком по моему лбу. Я зажмурился, не двигаясь и не защищаясь. Это был искренний, почти материнский жест, которым она пыталась образумить волчонка-недотепу, строящего пустые теории.

«Это человек,» — со строгой лаской сообщила она. — «Я уверена.» — Волк глухо зарычал, и Бурая кинула на него обиженный взгляд. — «Я не слишком умею вас различать, но он пах по-другому. Не так, как ты. И ведет себя иначе.

— Пахнет по-другому? — Я поднял измятый шарф со снега. Его здорово потрепало.

«Да,» — Бурая вернулась к брату и села рядом. — «Словно он не отсюда.»

Это замечание крутилось у меня в голове. Я смотрел на отпечатки ботинок Греттира, который продвигался вперед. Пах по-другому.

С одной стороны, откуда тот, кто за мной следит, если не отсюда? Соседняя коммуна? Какой-то правительственный рекрут? С другой стороны, я уверен, что Бурая не часто обнюхивала людей. Может быть, она решила, что все люди пахнут, как я. Только волчий нюх в сто раз острее, чем у людей. Может быть Бурая правда учуяла, что человек нездешний?

Еще одна загадка в копилку.

В первых силках никого не оказалось, а вот во втором запутался горностай. Зверек пищал и бился, пытаясь вырваться из ловушки и тихо рычал, глядя на нас глазками-пуговками. Арвёст передал Греттиру нож, и тот, осторожно прижав зверька к земле, одним движением убил его.

Алая кровь брызнула на снег, горностай дернулся, тут же затих. Я смотрел, как Греттир осматривает его на наличие отметин и ран. Голову забивали мысли об отце. Следах. Волках. Я размышлял, прав ли отец на самом деле, и ждет ли впереди война. Если это так, значит, мне придется стоять за свое дело. Я не был уверен, что я смогу убить человека. Даже если это будет необходимо. Вряд ли у меня хватит храбрости.

— Мда, так пойдет, много на зиму не наскребем, — Греттир подождал, пока с горностая стечет кровь и перевязал ему задние лапы. — С налогами та же беда. Да и война в двери постучать норовит.

— А вы... — я невольно зацепился взглядом за изуродванное ухо Греттира, вернее за то, что от него осталось. — Вы что думаете про этот случай?

Они оба выдержали паузу. Видимо, попытавшись сбросить объяснение на другого. Но в итоге заговорил Арвёст:

— Ничего.

— Ничего?

— Говорили же об этом. Если Цезарь скажет свое решение, то придется идти. Если появится шанс избежать этого, то лучше оставаться в стороне.

— Нейтралитет, чтоб его, — отозвался Греттир.

Я нахмурился.

— Сохранить нейтралитет? То есть, ничего не будете делать?

Греттир обернулся, чтобы встретиться взглядом с Арвёстом. Затем оба посмотрели на меня. Греттир протянул мужчине зверька и принялся устанавливать силок заново. После мы продолжили путь. Все молчали.

— Но это ведь... — я перебрал пальцами на ружье. — Это не работает. Я пытался стоять в стороне, а потом пропретор ткнул револьвером в моего друга. Все будет только хуже. Нельзя же просто стоять и смотреть.

— Почему нельзя? — уточнил Арвёст.

— Потому что это жестоко, — я фыркнул от негодования. — Содружество забирает у нас право жить и работать, как хочется. Оно подавляет восстания, лишь бы сохранить свою власть над землями.

— Вот тебе и ответ, — Греттир развернулся ко мне, идя спиной вперед. — Мне-то от Содружества ни горячо ни холодно.

— Ты ведь сам только что жаловался на налоги.

— Жаловался, — согласился Греттир. — Да только налоги везде одинаковые. Всегда больше, чем нужно. Деньги — гости, то нет, то горсти.

— Он о том, что нет разницы, — голос Арвёста стал слегка напряженным. —

Если не Содружество со своими жесткими рамками, то Конфедерация, которая убьет тебя при первом неподчинении. Если не она — Атлантический Эмират или Мертвый Простор. Подашься на Вольные Острова — и кто-нибудь из пиратов прикончит тебя на месте. Сгинешь от лихорадки Асанту или падёшь перед культистами в Кай-Яре. Везде одинаково. Сражайся или нет — горя не убавится.

— А что насчет того, чтобы сражаться за себя? Или... семью. — Я поднял глаза на Арвёста. — У тебя ведь... есть дочка. В Конфедерации. А у тебя, Греттир, семья за

Тиддельским фьордом.

— Тоже мне, семья. — Греттир рассмеялся, почти весело. — Ни одна моя сестра не попыталась найти меня, как я ушел. Я даже имен племянников не знаю. — Он тряхнул головой и поднял глаза на Арвёста.

Я слышал, как Греттир заводил эту тему несколько раз. Он настаивал на том, что Арвёст хотя бы попытался узнать, как дела у его собственной дочери. Но тот всегда отмахивался. «Я слишком далеко, чтобы сделать хоть что-то,» — однажды услышал я от Арвёста. — «Я не стал ей хорошим отцом, а пытаться сделать что-то сейчас уже слишком поздно. Она меня ни разу не видела.»

— Они в Конфедерации, — Арвёст поправил хвост на затылке. — Да и вряд ли я могу считать ее семьей. Лишь кровь. У нас есть только мы сами.

— Кровь не водица, — заметил я.

— Ну, теперь еще у нас есть коза, — съехидничал Греттир.

— Единственное, меня беспокоит, это то, как ты собираешься сражаться. — Арвёст решил проигнорировать выпад друга. — Ты уверен, что в тебе достаточно решимости?

— Нет, — честно ответил я. — Но я хочу попробовать. Мне... мне не все равно. Не только потому, что это мои друзья. Но из-за себя самого тоже. Я люблю этот лес. И люблю свой дом. Может, я бы хотел побывать и в других местах. Как вы. Посмотреть мир, пока он окончательно не сгнил. Увидеть что-то новое. И мне кажется... мне кажется это правильным. Я хочу, чтобы люди как-то могли выбраться отсюда. Иметь свои права. Могли защищаться.

Греттир снова повернулся вперед. Я знал, что они привязались ко мне, так же, как и я к ним, и теперь волнуются. И все же, они слишком многое пережили, чтобы оставаться здесь при междоусобицах. Если здесь начнутся смуты, они покинут это место так же, как покидали прошлые.

В следующих силках мы нашли двух зайцев.

— Ты знаешь, как убить его? — спросил у меня Греттир, удерживая второго зайца, когда первый уже был убит.

— Не люблю я это. Уж лучше пристрелить.

— Кто ж любит? Только ружье не всегда при себе носишь. Могут и раненые животные встретятся. Или заблудишься.

Я потоптался рядом, сжимая и разжимая кулак, уперевшись в глазами в изуродованное шрамами лицо. Однажды я уже встретил хромого песца. У бедняги была искалечена лапа, и он мучился, скуля и ползая по снегу. Тогда мне пришлось его застрелить. Греттир был прав. Я ведь ружье даже к волкам не таскал.

Я неловко сел рядом, следя за его руками. Греттир вытащил нож. Арвёст опустился с другой стороны.

— Горло? — вздохнул я.

— Это самый безболезненный способ, если, конечно, ты только не можешь выстрелить ему в лоб. Заяц махонький, а нам шкура его нужна. Сначала рассмотри шею. — Греттир прижал голову зайца сильнее, тот задергался. — Вот здесь, видишь? Из-за шерсти трудновато бывает разобрать. Резать нужно здесь. У оленя под подбородком лучше видно. Постарайся одним движением вогнать нож. Резко.

Греттир перехватил нож удобнее и всадил его в горло зайцу. Тело зверька свела судорога. Кровь хлынула из раны рекой, и Греттир быстро схватил зайца за задние лапы и приподнял, чтобы алое теплое не запачкало шкуру. Нож передал Арвёсту. Тот молча опустил его в снег, а затем счистил остатки крови, утерев нож об куртку.

— Лучше уж стрелять, — сказал я, смаргивая дурноту.

— Никогда не знаешь, что понадобится в будущем. Может, и не пригодится.

— Хорошо, если живности не уменьшится. Горностаевые и соболиные шкурки даже на юге пользуются спросом. — сказал Арвёст, принимая зайца у Греттира.

— Зачем шкуры на юге? Там же тепло. — Я придержал согнутое молодое дерево, на котором держалась петля для силка, пока Греттир устанавливал зацепку.

— Статус, — в голосе Арвёста послышалось пренебрежение. — Южанки готовы отдать половину своих украшений и благ, лишь бы получить те меха, в которые заворачиваются наши люди для тепла.

— Да и мужчины у них тоже хорошо заплатят, — усмехнулся Греттир.

— В мире осталось так мало изысков, что многие будут гнаться за ними, лишь бы знать, что могут позволить себе этим обладать. Война людей не слишком изменила. — продолжил Арвёст.

— Но разве... 

Арвёст резко вскинул глаза. Тогда я обернулся на Греттира, который замер, во что-то вслушиваясь. Я тоже напряг слух.

Сначала я ничего не услышал. Мне показалось, что лес все так же тих: холодное королевство, застывшее в елеразличимом шепоте деревьев.

Раздался шорох. Слишком громкий для мелкого животного. Слишком броский для аккуратных шагов волков. Слишком громоздкий для оленя.

Арвёст медленно снял ружье с плеча.

Теперь это был шум. Хруст валежника, ломающегося под чьим-то весом. Я обернулся на звук, пытаясь рассмотреть приближающегося среди темных стволов деревьев. Удалось плохо — я заметил только темное размытое пятно, которое мелькнуло в просвете. Снова хруст. Чье-то едва слышное ворчание. Или низкий рокот.

Греттир вскочил на ноги, даже не закончив ловушку. Схватил ружье в руки.

— Что это? — тихо спросил я.

Греттир сделал неопределенный жест Арвёсту — настолько быстрый, что я не смог распознать его. Тот кивнул и схватил меня под руку: я чувствовал, как его длинные пальцы крепко сжимают мой локоть.

— Медведь, — ответил Арвёст, потянув меня за собой. — Ни слова.

Меня учили что делать при встрече с медведем. Только одно дело — помнить это, когда кто-то решил удостовериться в твоих знаниях, а другое — вспоминать, когда огромный зверь рыщет где-то в нескольких ярдах от тебя.

Мы сошли с тропы и двинулись обходить зверя по широкой дуге против ветра.

Перспектива встретиться с огромным чудовищем накатывала ледяным ужасом. Сердце тревожно колотилось в груди. От напряжения начало тошнить. Вены на зараженной руке кололись вспышками огня. Мне хотелось расчесать их, но Арвёст все еще тащил меня за собой, чтобы я не споткнулся и не сделал чего глупого.

Греттир шел не впереди, а сбоку, подняв ружье. По его лицу я хорошо понимал, что медведя здесь быть не должно. Они никогда не спускались на эту сторону гор. Им здесь даже есть было нечего. И это было еще хуже.

Надо было сказать еще тогда. Надо было сказать. Надо было.

Через какое-то время раздались новые шорохи. Я замер, как вкопанный. Шум доносился уже откуда-то справа.

— Дьявол, — шепотом выругался Греттир. Арвёст отпустил меня, делая шаг в сторону. — Идет следом, тварь.

— И что нам делать? — почти одними губами произнес я.

— Обойдем по кругу. Пойдем к воде, по ручью спустимся ниже. Так он нас потеряет. — Арвёст щурился, всматриваясь в деревья, потом повернулся к Греттиру. — Что?

Мужчина стоял на месте, не двигаясь, наклонив голову. Взгляд его упирался в ружье. Он закусил губу, нахмурив брови.

— Спятил? — зашипел Арвёст, еще до того, как Греттир открыл рот. — Эта зверина размажет тебя по земле, как только заметит.

— Он идет к коммуне, — напряженно ответил ему Греттир, поднимая ружье. — Даже если мы дальше в лес его уведем, все равно близковато. Чей, думаешь, дом первым попадется ему на пути? У нас не то, что твоей козы не останется. Ничегошеньки не останется.

— Идем за людьми, — предложил я. — Если собрать людей, они быстро его уложат. До того, как он выйдет из леса.

— Да где ж мы эту зверюгу искать потом будем? Жить, предлагаешь, зная, что в любой момент к тебе медведь заявится? Ну нет, — Греттир покачал головой. — Я убью его. Заодно Атли шкуру притащу. Во потеха-то будет.

— Не глупи, — Арвёст опустил руку на ружье Греттира. — Одному с медведем не справиться.

— Так а ты что, грибы пойдешь собирать? Сядешь у тропы и будешь стрелять точнее, чем я. — Греттир сжал запястье друга. — Я его отвлеку. А ты — стреляй. Будет у тебя время.

— С одного выстрела его не убьешь.

— А ты не засиживайся.

— Не проще тогда выйти обоим?

— Брось, не такие шрамы дамы любят. Мне-то уж терять нечего.

— Я тоже могу стрелять. — Уверенно произнес я, заставив их обоих повернуться к себе.

— Не вздумай, — неодобрительно прошипел Арвёст. — Ты будешь сидеть молча и не высовываться.

— Хватай ноги в руки и засядь где-нибудь.

— Я не промахнусь. Так у нас будет больше шансов. У Арвёста будет только один выстрел, потом медведь поймет, откуда он стрелял. Я собью его с толку.

Греттир покачал головой.

— На быка не лезь, у него рога есть.

— Значит кто-нибудь выстрелит ему в затылок.

— Нет времени спорить, — Арвёст толкнул меня к дереву. — Забирайся на него. Живо. И сиди тихо. Если что-то пойдет не так, спрыгнешь и побежишь. Мы его задержим.

Я не решил не сопротивляться. Дело было не только в том, что во время спора я слишком боялся упустить момент, когда появится медведь. Но и в том, что я не был уверен, что я правда смогу выстрелить. Мне казалось, что у меня не хватит храбрости поднять ружье, не то, что нажать курок.

Медведь появился неожиданно. Ввалился на тропу, выламывая молодые деревья и хрустя валежником, издавая низкий, утробный звук. Я замер, смотря на него: даже с высоты, на которой я находился, было понятно, насколько он огромный.

Это был не медвежонок. Настоящий, громадный медведь. Стоя на четырех лапах, он был ростом почти с Арвёста, и я не представлял его размер, когда он поднимется за задние. Темно-бурая, свалявшаяся в комья шерсть, кое-где седая и редкая, не то от старости, не то от мутаций. Медведь шел, приоткрыв черную пасть, обнажая огромные клыки на нижней челюсти и капая слюной на снег. Морда и грудь была исполосована широкими шрамами, некоторые были совсем свежими — должно быть, он не поделил что-то с собратом. Медведь осматривался, подняв голову, принюхиваясь, и я увидел, как блеснули его глаза — черные прогалины смерти.

Греттир вышел к нему на встречу. Медленно. Спокойно.

Я слышал много баек охотников про медведей. Почти все сводились к тому, что разойтись с ними по-мирному трудно. Медведи, испорченные радиацией гораздо сильнее, чем другие животные ( теперь исключая, конечно, волков), всегда нападали первыми, не глядя на размер противника или его намерения. Возможно, это была жажда убийства, а может быть, какой-то извращенный инстинкт. Им было все равно, если их одолевал голод. Они могли спуститься к людям и вычистить подчистую все, что сумели найти. В голодные времена они охотились вместе, чтобы собирать больше дичи, а когда дело было совсем плохо — ели друг друга. От полного исчезновения их спасало только то, что медведи жили у самого края вечной мерзлоты, да и большую часть времени спали, завалившись в берлоги.

Медведь повернулся к Греттиру. Снова издал звук — рычание, такое громкое, что от него кровь стыла в жилах, а живот скручивало от ужаса. Я слышал, как нечто страшное клокочет у него в груди.

Греттир не двинулся с места.

Тогда лесной монстр, не прекращая рычать, двинулся на него, медленно, переваливаясь с лапы на лапу. Поняв, что человек никуда не собирается, бросился вперед, в мгновение сокращая дистанцию. Ему достаточно было всего взмаха, чтобы проломить Греттиру череп.

Мужчина вскинул ружье и наскоро прицелился. Я знал, что смысла стрелять в череп нет: у медведя он слишком прочный, и пробить его можно разве что из дробовика в упор или разрывными пулями. Медведь совершил скачок, чтобы свалить противника на землю, и в этот момент Греттир выстрелил. Тут же упал в снег и откатился вбок, чтобы медведь не задавил его тушей.

Медвежьи когти прошлись в каком-то сантиметре от его куртки, настолько близко, что я сначала испугался, медведь все таки достал. Но нет, Греттир быстро вскочил на ноги и зашел медведю за спину. Тот тяжело поднялся на ноги, развернулся. Из ранения на плече ручьем стремилась черная, вязкая кровь. Медведь снова зарычал, рык был похож на смертный приговор: резкий, глубокий, не дающий шансов на спасение. В этот раз Греттир не торопился стрелять. Когда медведь снова бросился на него, он опять попытался откатиться в сторону, но когда зверь пресек это, совершив наскок и ударив лапой, отпрыгнул назад и кинулся в другую сторону. Медведь так быстро маневрировать не мог, а от того с глухим рычанием развернулся и ударил наугад.

И попал.

Широкий замах сбил Греттира с ног. Оглушенный, он не смог так быстро подняться на ноги, как в прошлый раз. Медведь, поняв это, наскочил еще раз, издавая рев, от которого я вцепился руками в ружье. Зажмурился, чтобы не видеть, как он крошит Греттиру череп.

В последний момент мужчина выстрелил медведю прямо в морду. На мгновение рев стих и превратился в протяжный, болезненный стон. Распахнув глаза я увидел, как Греттир поднимается на ноги, а медведь трясет головой, утробно ворча и проходясь по морде лапой, брызгая черной кровью на снег. Мужчина с умелой быстротой перезарядил ружье и сделал еще два выстрела: в затылок и бедро. Медведь взревел. Взору открылась его морда: искаженная болью и залитая кровью. Греттир не стрелял, потому что целился в глаз. Теперь на морде медведя светился злобой только один — правый.

— Да сдохни наконец, сукин ты сын, — выплюнул Греттир и передернул затвор.

На этот раз медведь не стал ждать, а прыгнул на человека сразу. Греттир отшатнулся, увернулся от смертельного удара лапой. Принялся кружить вокруг него. Пытался разозлить еще сильнее.

Выстрелил еще раз. Пуля пробила лапу, заставила медведя взреветь от боли и ярости. Зверь накинулся на Греттира, тот выстрелил снова, чтобы заставить медведя остановиться. Но тот, обезумев от жажды крови, не свернул. Греттир на секунду замер, ожидая, какой лапой замахнется медведь, чтобы отскочить, но медведь уже понял, что противник куда ловчее его. А поэтому он хватанул зубами.

Рядом со мной грянул выстрел.

Греттир, когда медведь прыгнул на него, перехватил оружие и вытянул вперед, так, чтобы медвежьи зубы уперлись в железо, прежде чем достанут его самого. Медведь, конечно, собирался сразу же после того, как схватит жертву, повалить ее, но выстрел Арвёста оглушил его, он попятился, мотая головой и оглушительно ворча. Арвёст выстрелил метко — под подбородок. Снег вокруг залило кровью, а медведь прерывисто закряхтел. Греттир поднял ружье и встряхнул его, чертыхнулся: зубы медведя погнули целье и ствол.

Чудовище обтёрло лапой нос, развернулось. Но не к Греттиру, а к Арвёсту, сидевшему в засаде. Он не должен был додуматься, что он там. Должен был потерять его. Боль заставляла думать медведя быстрее. Он бросился к деревьям. Где было куда меньше места, чтобы увернуться, и мужчина не успел бы вскочить на ноги. Он стрелял в медведя раз за разом, так, чтобы не дать ему приблизиться. Только последний выстрел сработал — Арвёст попал в ухо, и медведь замедлился, чтобы прийти в себя. На мгновение, и снова двинулся вперед. Теперь он был так близко, что я мог рассмотреть его пустой, черный глаз, горящий безумием. Бездушный. Мертвый. Совсем не такие, как у волков.

Греттир запрыгнул на медведя сзади. Выхватил нож и с силой вонзил ему в загривок, а затем еще раз. Чудовище вскрикнуло от боли, повалилось вбок, сбросило с себя мужчину. Безумно рыча, он развернулся, раскрыв черную пасть.

Я знал, что Арвёст не успеет выстрелить.

Все было не так, как тогда, когда пропретор вытащил револьвер. Там я выскочил вперед, повинуясь выбросу адреналина, импульса, который заставил меня решить все за один момент.

Сейчас же я все сделал спокойнее. Может потому что заранее знал, что придется стрелять. Или все это время сидел в напряжении. Я просто выхватил ружье,

Прицелился

И выстрелил.

От боли медведя перекосило. Он взревел, и крик его, наверное, можно было услышать в коммуне. Ударил снег и наконец, сделал то, на что так долго провоцировал его Греттир.

Поднялся на задние лапы.

Медведи стоят на задних лапах неустойчиво, но если и встают, сила их броска точно будет смертельной. И все же, ему нужно время, чтобы прицелиться.

Арвёст выстрелил снова. Всего один раз, но он целился с того момента, как выстрелил я.

Пуля пробила медведю открытое горло. Тот пошатнулся, закачался на задних лапах. В горле вместо рыка что-то заклокотало. Он попытался в последний раз ударить лапой, а затем осел, повалился на бок и тяжело застонал.

Недолго думая, я спрыгнул вниз.

Снег на побоище полностью пропитался черной кровью. Она мешалась со снежинками, превращаясь в красноватую кашицу, хлюпающую под ногами. Там, где медведь понесся на Арвёста, было поломано несколько сучьев и изрыт снег до промерзлой земли.

Вблизи медведь выглядел еще более страшным. В длину он был огромен, голова с две головы Волка. Греттир лежал на земле неподалеку. Арвёст подошел к нему, протянул руку. С усилием Греттир схватил ее, встал, а затем отряхнулся. На его куртке остались полосы от когтей, руки были в крови. Арвёст выглядел не лучше: взъерошенный, с несколькими ссадинами от веток и широкой царапиной на переносице.

— Чудно, — заявил Греттир. — Приятно исполнять детские мечты.

Окинув нас взглядом, повернулся к медведю и громко рассмеялся. Прошел ближе, хлопая медведя по бурому плечу.

— Ну и ублюдок. Я слишком стар для этого.

— Шевелишься точно как старый дед, — недовольно заметил Арвёст.

— Да состарился, пока ты целился, — Греттир забрался на медведя, ощупывая загривок. Я завороженно смотрел на убитого монстра. Правый черный глаз так и застыл, уставившись перед собой. Левый пуля разворотила, превращая в кровавое месиво.

Арвёст похлопал меня по спине. Я поднял на него глаза. Он кивнул мне в знак благодарности.

Греттир сунул руку куда-то между складок меха и, поднатужившись, вытащил нож. Тот был весь заляпан черной кровью, как и руки мужчины.

Арвёст насупился, а затем повернулся ко мне:

— Готов стать гвоздем программы еще одного собрания?