Цельный
Снег, выпавший с прошлого вечера, скрипел под ногами, пока мы бежали вдоль главной улицы к зданию департамента. Я не до конца понимал, что происходит, чего от меня ждут и что предстоит делать, но останавливаться не собирался. Фьор бежал следом, на ходу путаясь в широком шарфе, который не успел повязать. Ирса, измученный беготней, отставал.
Мы оказались на площади вовремя. Я осмотрел собравшихся — множество людей высыпало на улицу, отвлекшись от рутинных дел, замкнуло площадь в плотный круг. Собравшийся на казнь зрители.
Тут были продавцы лавок, и скучающий люд, и проезжие, и все те, кого увел с собой Лодур. Я протиснулся вперед, как тут кто-то окликнул меня. Я развернулся на звук и увидел Турид, пробивающуюся сквозь толпу ко мне.
— Он совершит что-то глупое, — сказала она мне, и посмотрела так, словно я обязан был помешать этому.
Я протиснулся вперед, ближе, чем стояли ошарашенные зрители, невольные свидетели, одноклассники и даже те, кто пошел за Лодуром. Остановился я только тогда, когда двигаться дальше было уже невозможно.
Внутри кольца стояли солдаты, по несколько штук с каждой стороны. Я бы хотел, ужасно хотел, чтобы солдатская форма была зеленой с нашивками на плечах в форме золотых жуков.
Но одеты они были в черное, а на нашивках красовался серебряный дракон-змея, который запирал в кольцо собственного тела молот. Такой же знак, который красовался на флаге на здании департамента.
Легион Федеративного Республиканского Содружества.
На другой стороне кольца двое солдат держали под руки мать Лодура. Женщина с волосами цвета льна не сопротивлялась. Обвисла на руках, стеклянным взглядом уставившись вперёд, в центр круга.
Там стоял Лодур. Его никто не держал, видимо потому, что солдат вокруг и так было достаточно. Лодур не выглядел растерянным. Или загнанным в угол. Он даже не ощетинился. Просто стоял, развернув плечи и упрямо подняв голову. Несгибаемый.
— Найдите Цезаря кто-нибудь, — голос Фьора казался далеким, словно я слышал его сквозь стену, хотя стоял он близко.
— Уже сделали, — тихо ответил кто-то. — Дважды посылали, еще никто не вернулся.
Перед Лодуром стоял пропретор. Рядом с ним остановился командующий когортой, широкоплечий человек с лысой головой.
Позади пропретора лежала гора какого-то мусора.
Это был суд. Вернее, его жалкая пародия. У Лодура не было защиты. Только свидетели. Его обвиняли. И решали, что с ним делать.
— Именем закона Республиканского Содружества, — громко произнес пропретор. — Я постановляю, что вы, Лодур Хольм, в силу обвинения за учинение беспорядков, мелкий разбой и хранение запрещенных книг, должны быть наказаны. Вы будете заключены под стражу до вынесения приговора, — пропретор сделал паузу и продолжил чуть тише, — а затем вы отправитесь в окопы на семь месяцев.
Пропретор не имел право постановлять подобное. В окопы отправляли только настоящих преступников, сроком от года, который шел в окопах не за два, а то и три. Окопы находились в Мертвом Просторе — глубокие широкие ямы, самые близкие к местам, где упали когда-то бомбы. Радиация там зашкаливала. Пять лет в окопах — и человек напоминал живой труп.
— Так же у вас будут изъяты и сожжены все экземпляры запрещенных книг. Приговор не подлежит оспариванию.
Командир поднял руку, чтобы отдать приказ легионерам. Тут молча стоящий Лодур улыбнулся. Так, словно приговор был для него радостной новостью и обещанием счастливой жизни. Мое сердце ускорило бег.
— «Приговор не подлежит оспариванию», — громко повторил Лодур, голос его прогремел над головами людей. — Так вы говорили, когда вырезали людей Конфедерации и Восточной Коалиции? Так вы говорили, когда Верховный Консул приказывал пустить пулю в лоб неугодным, что высказывались против объединения? Так вы говорите каждый раз, когда кто-то выходит вперед с недовольством и протестами?
— Увести, — приказал командир. Солдаты тут же подступили к Лодуру.
Надо было срочно что-то придумать. Нельзя стоять и смотреть.
— По правилам международного суда я имею право на слово, — рявкнул Лодур, шагая вперед — Если понятие чести и здравого смысла для вас пустой звук, имейте уважение по крайней мере перед законом правосудия.
Пропретор поджал губы. Люди вокруг зароптали. Берси, стоявший неподалеку от меня, крикнул что-то поддерживающее. Некоторые другие ребята Лодура тоже принялись кричать.
— Пусть говорит, — пророкотал пропретор.
Командир знаком отдал приказ. Солдаты отступили, Лодур заулыбался еще шире.
— Своими действиями вы доказываете мою правоту,— Лодур развернулся к толпе людей и солдатам. — Федеративное Республиканское Содружество годами вдалбливает нам в голову, что заботится о нас. Что бдит, пока мы спим. Что с ним мы в безопасности и спокойствии. Что оно сделает все, чтобы произошедшее с предками не произошло вновь, и мы отстроим цивилизацию на руинах прошлого. Вы видите это?
Лодур прошел ближе к людям, разворачиваясь не к своей компании, а к незнакомцам.
— Я просто мальчишка из маленькой коммуны. Позади меня стоят мои одноклассники. Таких, как я, во всем севере тысячи. Но стоит сказать мне о том, что я недоволен порядками громче, чем в шумной зале столовой, так наше любимое Содружество, — он вновь обернулся к солдатам и пропретору, — присылает за мной целую когорту легионеров. Словно я опасный преступник. Террорист. Убийца. — Лодур выдержал паузу, хмурясь на пропретора, пока тот стоял, не двигаясь. — Они вламываются в мой дом. Они хватают мою больную мать. Обыскивают мою комнату и конфискуют книги, половина из которых даже не является запрещенными. Солдаты делают это по приказу пропретора. И вот в чем вопрос, — Лодур оскалился. — Имеет ли право пропретор так поступать без решения средней коллегии?
— Высшим чинам незачем знать о подобном хулиганстве, — буркнул командир легионеров.
— Правда? А легионерам есть за чем вламываться в дома к беспризорникам? Мы с вами содержим эту армию. Отстегиваем по трети своих зарплат каждый месяц. Для чего? Чтобы бравая армия защищала нас от подростков, которые выходят на улицу, не собираясь что-то поджечь? В отличии от вас, уважаемый пропретор. Вы собрались жечь книги, мои книги, некоторые из которых являются последними из существующих экземпляров. Уничтожать их — преступление против человеческой истории. Что уж сказать, люди спят спокойно!
— Вы закончили? — процедил сквозь зубы пропретор. — Уводите.
— Я только начал, — рыкнул Лодур, но его уже подхватили солдаты. — Это только начало! Вы затыкаете любого, стоит ему только нелестно отозваться о вас! Содружество превратилось в диктатуру тирании!
— Подобными высказываниями Вы лишь усугубляете свою участь, — прошипел пропретор.
— Развести костер, — приказал командир, пока Лодур яростно сопротивлялся. Я чувствовал движение позади меня, но никто не решился противостоять солдатам. От отчаяния я бездумно сделал шаг вперед. Стоящий рядом Берси схватил меня за руку, дергая назад.
Ближайший к горе книг солдат поджег факел, и тот красным огоньком смерти вспыхнул на фоне темнеющего неба. Лодур дернулся с такой силой, что его едва удержали двое солдат. Я не мог отвести взгляд от факела. Солдат опустил его, и за долю секунды ценные реликвии, редкие книги и даже обычные записи Лодура охватило огненное марево. Люди вокруг загнанно вздохнули, а мое сердце, кажется, готово разорваться от тоски. Лодур издал что-то схожее со стоном и смертельно побледнел. Солдаты приближаются к костру, чтобы самые смелые не посмели выхватить еще не охваченную пламенем книгу. Реющее пламя подбросило в воздух черный пепел, хищно шипя.
Это конец.
— Вы не сможете ломать восстание вечно! — за спинами солдат раздается сдавленный восклик, кажется, Лодур укусил солдата, скрутившего ему руку. Тот с силой зарядил ему тяжелой рукой по затылку.
Раздался выстрел.
Мое сердце ушло в пятки, а внутренности прилипли в желудку. В короткий страшный миг кажется, что это кто-то из легионеров выстрелил в Лодура.
Толпа расступилась, явив глазам Цезаря. Следом за ним шел дядя Клеитоса, Варли, хмурясь, с ружьем в руках. Теперь мне ясно — он выстрелил в небо, чтобы привлечь внимание.
— Добрый день, пропретор, — тон у Цезаря почти властный. — Пожалуйста, отпустите мальчишку.
Пропретор поморщился, ни он, ни командир не отдал приказ. Правда солдаты тут же перестроились. Словно в отклик на их действия из-за толпы вышли еще несколько людей. Среди них отец Клеитоса, мой отец, знакомые по лицу охотники, которые вечно ходят за Атли. Все с ружьями в руках.
— Если вы так реагируете, значит ли это, что все, о чем он распинается, правда? — Цезарь произнес это, как заученный текст.
Я встретился взглядом с отцом. Он медленно перехватил свою винтовку. Почему он здесь? Неужели Цезарь позвал его, потому что готовился к наихудшему сценарию?
— Он совершил преступление. И будет осужден по закону, — не сдался пропретор.
— И каково его наказание? — осведомляется Цезарь.
— Они назначили семь месяцев в окопах! И сожгли книги! — крикнул кто-то с нашей стороны.
Цезарь покачал головой.
— Не слишком ли много для деревенского юноши с ветром в голове?
— Это дискредитация правительства. За это требуется соизмеримое наказание. — Пропретор раздражен появлением конунга. У него нет над Цезарем большой власти. Если он прикажет взять и скрутить его, дело придется иметь со всеми окружающими коммунами.
— В таком случае, разве его судьбу не должен решать судья? У пропреторов нет права выносить приговоры. — Цезарь будто вправду удивлен.
Пропретор пожевал губами.
— Для подобного не следует привлекать такую значимую фигуру, как судья.
— Ну, если для подобного не следует, то, полагаю, проступок не так велик. Мальчишка не заслуживает оков только потому, что изъявил свое недовольство. Давайте так, мы заплатим две тысячи крон как штраф и мы забудем об этом. Вы уже и так сожгли его книги.
— Это не рынок, чтобы торговаться. Не думайте, что можете просто так купить представителей закона и порядка.
— Но тут их нет, — задиристо произнес Варли. — Тут только вы, пропретор.
— Вы сами сказали, это не стоит внимания судьи. Мы проследим, чтобы такого не повторилось. Мы уважаем Содружество. Но мы также защищаем наших людей. От чего бы то ни было, — спокойно продолжил конунг.
— Порой людей стоит защищать от них самих, — раздраженно отпарировал пропретор. Слова Варли здорово задели его. — Мы не можем позволить поселить этому мальчишке террористические идеи в головах будущего поколения!
— И что вы сделаете в следующий раз? — вставил Лодур. — Убьете меня или отрежете язык и руки, как в старые времена?
— Стоит ли позаботиться об этом сейчас? — хмуро отозвался легат, теряющий терпение.
— Мы чтим закон. Только сейчас это не выглядит, как закон, написанный Содружеством. Это выглядит самоуправством, — заключил Цезарь.
— Вы обвиняете меня в самоуправстве? — пропретор сузил глаза.
Мой отец вышел вперед.
— Если содеянное не стоит такого внимания. Лодур должен быть наказан, но не подобным образом. Такие наказания выносятся при более тяжких преступлениях и членом судейской коллегии. Менее серьезные наказания, вроде уплаты штрафа, может налагать и пропретор. Подобный суд недействителен, — он говорил тихо, но твердо, даже пропретор немного стушевался.
— Суд не может быть приведен в более традиционной мере. Пока судьи нет, его замещаю я. — Пропретор оглядел собравшихся и продолжил. — Здесь даже нет обвинителя и защиты, хоть свидетелей и предостаточно. Суд, проведенный в моих полномочиях, самый близкий к традиционному в данном случае.
— Если вы собираетесь провести наказание на потеху толпе, то, может быть, Лодура и стоит выслушать? — осведомился один из охотников.
Люди зароптали. Солдаты тоже забеспокоились. Один только обвиняемый стоял в центре этой бури и слабо улыбался, глядя в глаза пропретору.
Яне мог не восхищаться его спокойствием.
— Вы нарушаете закон, — рявкнул пропретор Цезарю в лицо. — Вы оговариваете решение представителя Содружества!
— Это вы нарушаете закон, — конунг тоже повысил голос. — Вы не имели права врываться в дом юноши только за его резкие выражения.
— Верно! Это самоуправство!
— Содружество должно защищать людей, а не упекать их в окопы!
— Правосудия!
Публика начала бесноваться. Легат отдал приказ и солдаты снова расформировались, чтобы сдерживать толпу. Стоящие рядом с Лодуром наконец отпустили его.
— Молчать! — крикнул пропретор. — Разойдитесь!
— Это все, что вы можете, пропретор. — Лодур выступил вперед. Ребята вокруг меня, заслышав лидера, замолчали, и от этого на площади стало гораздо тише. — Вы можете только затыкать людей. Говорить им о законах, правилах, о том, что решение департаментов неоспоримо. Содружество всегда знает, как лучше, да? Но правда в том, пропретор, что вы препираетесь, защищаетесь армией и уже давно не говорите с народом. Правда в том, что вы поднимаете налоги, и при этом даже не в состоянии оплатить ремонт водонапорной башни. Правда в том, что вы заставляете нас работать на фабриках, заводах и в окопах, а потом запрещаете въезд на юг только потому, что вы относитесь к нам, как к животным. Но мы не животные. И мы не позволим вам помыкать нами.
— Лодур, — резко осадил его Цезарь.
— Замолкни, пока я не вынес приговор о заключении, — прошипел пропретор, испепеляя Лодура взглядом.
— И что? Вы запрете меня в подвалах, заставите трудиться в окопах, кинете в Мертвый Простор, а дальше что? Я окажусь одним из тех, кто гниет на костях предков, пока Содружество будет глубже пускать свои ядовитые корни повсюду, крича, что мы все равны. Продолжая сегрегацию и самоуправие. Это не будет продолжаться вечно. Так вы только отсрочите нашу месть. Когда-нибудь нас станет так много, что вы больше не сможете постоянно упрекать нас в тюрьму. Сырт Фрейра уже тому пример.
— Уведите его,— приказал пропретор, сжимая ладонь в кулак. Солдаты сдвинулись с места, но Цезарь тоже отмахнул рукой, показывая, что если солдаты хотят драки, они ее получат.
— Мы пройдем через снег и лед босиком, лишь одна ненависть согреет нас. Мы пойдем на все, только бы свергнуть тех, кто прячется за спинами солдат и уютом мехов, пока мы часами торчим на холоде и задыхаемся на предприятиях, только бы прокормиться. Мы объявим войну, и по крови она не будет уступать ни войне при объединении мира, ни войне прошлого. Мы располземся, как мор, и окончим этот проклятый век несчастья. И начнем с таких, как вы. — Лодур уже вплотную подошел к пропретору. — Предателей севера. Крыс, которые прикрываются властью и затыкают всех неугодных, лишь бы пригреть свое пузо и собрать больше денег!
Голос Лодура гремел, подобно грому. Говорил он четко и уверенно. Пропретор краснел от ярости с каждым его словом. Лица легатов мрачнели. Цезарь был бел, как мел.
А затем, словно в страшном сне, пропретор просунул руку во внутренний карман своего пальто и выхватил револьвер.
Цезарь, наверное, не видел этого из-за спины Лодура. Да и многие не видели, потому что их взгляд был прикован к Лодуру, а не пропретору. Но я стоял сбоку и видел. Прекрасно видел металлический блеск на корпусе оружия, обезумившие глаза пропретора и его палец на курке.
И тут до меня дошло.
Как и Вожак в лесу, я никогда не смогу выбрать сторону. Я слышал зов леса, оставаясь человеком. А это означало, что я оставался в этом мире. Мире ружей, книг, притеснения, недомолвок и войн. Я все еще был членом своей семьи. Я был другом людей, стоящих за моей спиной. Человеком во всем понимании этого слова. И как человек, и как дитя леса, я обязан защищать свою стаю. Не волчьи лапы, не острый нюх, не знание волчьего языка делает тебя волком. А ярость, с которой ты готов защищать себя и свою семью, решительность, непоколебимая храбрость, с которой волки бросаются на противника, который вдвое больше их. На верную смерть.
Я был человеком. Но еще я был волком.
Где-то там, за сотнями миль, люди шли за Катехизатором на верную смерть, люди пели о свободе и равноправии. Не зная, услышат ли их песню, не ведая, изменит ли их жертва что-либо. Только Катехизатор начал с большого города. Он творил слова, говорил и говорил, пока множество мнений, интересов, решений не стеклись расплавленным железом ему в руки, из которого он смог выковать меч. Что было у Лодура? Горстка подростков и людей постарше. И многие встали перед солдатами, плечом к плечу, чтобы отбить его у служителей Содружества. И это чего-то стоило. Лодур был единственный, кто был способен разжечь пламя и донести его жар до сердца.
Если он умрет сейчас из-за приступа ярости, на этом все закончится.
Я знал эту историю. Я уже видел ее когда-то. Менялись декорации, менялось время, менялись судьбы, менялись причины. Но суть всегда была одна и та же.
Теперь я слышал ее. Старую песню о воинах, набат барабанов, крик вёльв, призыв богов, указывающих биться до последней капли крови. Все мы — стая, ведь волки страшны не поодиночке, а вместе. Алеет вражеский стяг над полем, блестит сталь в свете звезд. Битва пролегла маревом сломанных костей, разрубленных кольчуг, разрубленных шей, воем убитых. По пятам ходила смерть, протянувшись кругом погребальных костров и спущенных на воду ладьей. Неважно, сколько врагов, ведь выигрывает тот, кто умел в бою.
Я вспомнил.
Расстояние между мной и Лодуром удалось приодолеть за два скачка. Я толкнул его, вытесняя локтем, заставив повалиться на землю. Выбросил вперед руку и услышал грохот.
А затем все прекратилось.
За мгновение я вспомнил все: от утреннего разговора с волками до того, как я впервые вышел на улицу, пробуя на вкус белый, пушистый снег. Я вспомнил улыбку Турид, шепот Хозяйки, как она отдала мне то, что всегда принадлежало по праву. В короткий миг я услышал песнь, громогласную, далекую песнь, веками разливающуюся по этой земле. Песнь, в которой пелось о храбрости, страсти и жизни.
«Мучениям — мгновение, смерти — вечность.»
Черное дуло смотрело мне в глаза. Я все еще держался за рукоять, чувствуя свои пальцы на пальцах пропретора в перчатке.
Затем я позволил себе выдохнуть. Ощутил северный ветер, целующий в затылок, ноющее сердце и что-то теплое на своей щеке.
Я был жив. Жив, как никогда прежде.
Я заставил свои пальцы напрячься, выхватил револьвер из рук пропретора. Он почти не сопротивлялся. Его лицо отражало ужас, сомнение и замешательство. Я протянул ладонь к лицу и стер что-то теплое и липкое на лице, а затем посмотрел на пальцы.
Кровь. Боли не было. Всего лишь отметина, оставленная едва ощутимым прикосновением пули.
— Какого... — сипло произнес Лодур позади.
Я решительно вскинул глаза на пропретора, а затем вытянул руку и кинул револьвер под ноги. Пропретор отшатнулся от него прочь, будто тот был ядовитой змеей.
— Мое имя... — голос мой дрожал, и мне пришлось выдохнуть. — Мое имя Ялгтай Ликайя, и я обвиняю пропретора своей коммуны в покушении на убийство Лодура Хольма, свидетелями которого являются все находящиеся здесь.
Люди вокруг все еще оставались тихими. Я отступил назад, подальше от пропретора, который еще не обрел дар речи. Не стоило поворачиваться к нему спиной, как и к легату.
— Как... — наконец прошептал пропретор. Руки у него дрожали.— Ты не...
Но я знал, что посмею. Я уже это сделал.
Я наклонился и помог подняться на ноги Лодуру, который не до конца понимал, что происходит.
— Это клевета, — сдавленным голосом заявил пропретор. — Он вынудил меня. Вынудил!
Легат не сдвинулся с места. Он переводил глаза с меня на пропретора и обратно.
Позади послышался шорох. Я обернулся, увидев, как мой отец опускает ружье и проходит вперед.
— Я выступаю свидетелем, — коротко произнес он.
По толпе пронесся шорох. Люди в ужасе переговаривались, смешались, сбившись в кучу. Это напомнило мне сон, который поведал мне Волк: мешанина серых спин и волки, воркующие перед умирающим незнакомцем.
А потом по другую сторону от меня из-за людей вышел Клеитос. Он выглядел взволнованным и таким растерянным, что я понял, сейчас он, возможно, едва не пережил сердечный приступ.
— И я, — голос у Клеитоса был сдавленный, — выступаю свидетелем.
— Я выступаю свидетелем. — Поднял руку Варли.
— Я выступаю свидетелем, — Эхом повторил Фьор, выбираясь вперед.
— И я тоже! — громко воскликнула Турид, бросившись ко мне, чтобы встать рядом. — Я тоже выступаю свидетелем.
Мои друзья, знакомые, родные, люди, которых я не знал по именам и люди, с которыми я прожил всю жизнь, толпа людей все громче наполнялась звуками. Они снова и снова повторяли фразу: «Я выступаю свидетелем».
Пропретор попятился назад, сломленный такой мощной волной обвинений. Он покусился на жизнь их собрата. Волка из их стаи.
— Отзови обвинение, — потребовал он, глядя на меня. — Пожалуйста.
Люди кричали громче и громче. Теперь и солдатам пришлось отступить.
— Отзови обвинение. Прошу.
Если пропретор совершает покушение на убийство, его судят в два раза строже. Снимут с поста и отправят в окопы на десять лет как минимум.
— Отзови обвинение, — вновь попросил он. — А я... отзову свое. Твой друг будет оправдан.
Но я продолжал молчать, хмуро глядя на него.
— Чего ты хочешь? — Наконец сдался пропретор.
— Я хочу, чтобы вы оставили Лодура в покое и в впредь не имели к нему никаких обвинений. Я хочу, чтобы вы отказались от права судить его, изымать у него имущество и наказывать. Я хочу, чтобы вы дали слово при легате легиона Республиканского Содружества, что не станете мстить мне и арестовывать меня или мою семью.
— Это бессмыслица! — пропретор задрожал от негодования. — Я не собирался убивать его!
Толпа позади ревела. Внутри меня клокотала такая уверенность, какую я не чувствовал за всю жизнь. Люди позади кричали о победе, и песнь их не уступала к красоте волчьим.
— Хорошо! Хорошо, я даю клятву перед предками, перед старым миром и новым. Я даю клятву, и Ингиред Раккан, главнокомандующий когорты легиона Содружества, является свидетелем моей клятвы. Я отзываю свои обвинения в сторону Лодура Хольма и оправдываю его.
Я коротко кивнул. Затем повернулся и взглянул на Цезаря. Тот принялся утихомиривать толпу.
— Я отказываюсь от своего обвинения, — сказал я, — Но это не значит, что мне не хватит храбрости обвинить Вас вновь.
Я развернулся и пошел к толпе. Люди кричали, кто-то мешал с грязью пропретора и оробевших солдат, кто-то ликовал, скандируя о справедливости. Люди пропускали меня, хватали за плечи, обнимали, снова принимались гнать пропретора и когорту обратно в здание департамента. Вокруг костра, который минуту назад был символом невежества, мы впервые объединились и превратили его в символ горько-сладкой, первой победы.
Первый костер перемен.