Девятнадцать
Проснулся я тяжело.
После своей ночной прогулки я все-таки простудился, отчего два дня лежал с температурой, которая усугубилась черным деревом. Всю следующую неделю по ночам меня мучили боли. Я до крови расчесывал руку, задыхался, страдал от головных болей и галлюцинаций, которые маячили передо мной. Наверное, пришла пора сдаться. Однако, с утра я каждый раз чувствовал себя лучше. А потому каждый раз все еще сомневался. Отец и вовсе после ссоры перестал со мной разговаривать.
Проснувшись после очередного сна, я понял, что наконец-таки напал на след.
Волков тоже могло тянуть к людям. Волки тоже понимали чужой язык. А еще волки... волки могли...
Был ли этот сон действительным воспоминанием, или же сном другого волка в моем сне? Выдумка, чтобы облегчить собственные страдания. Разве лес был так милосерден?
Волки относились к лесу, как божеству. Разделяли лес, как место, и лес, как что-то за пределами их понимания, только грань эта была с трудом различима. К этому примешивалось и то, что Волк порой не делал различия между лесом и Хозяйкой. Это все осложняло. То ли Хозяйка была отдельным существом леса, по какой-то причине наделенным вседозволенным могуществом, то ли самим лесом, то ли все вместе. Еще одна догадка: Хозяйки в принципе не существовало. Она являлась собирательным образом, собранным в коллективном бессознательном.
У леса были свои законы. Волки их чтили. Лес был своенравен. Однако, во многое он не вмешивался, потому что не мог. Или не хотел. Из-за снов я тоже перестал относится к лесу, как к обыкновенному месту. Я не превозносил его, как многие превозносили первых людей, которые объединились, чтобы построить города на юге, или пресловутого Бога. Однако, лес все еще имел множество загадок, которые я не мог разгадать.
Я мог разговаривать с Волком, лес и Хозяйку напрямую не понимал. Дело было не в языке, ведь даже сам Волк не строил с ними (с ней?) диалога. Я не понимал, как это работает; порой я весь вечер пытался достучаться до леса и проводил ночь без сновидений, а порой я вовсе не вспоминал о нем и получал запутанные сны.
От чего же это зависело? Как выучить язык, в котором не существовало ни слов, ни звуков?
Волк учил меня, как оказываться в лесу. И как искать ответы, и не более.
На кухне была мама. Она что-то жарила на сковородке, лицо ее было печальным. Завидев меня, она попыталась улыбнуться, вышло плохо. Говорить чаще мы не стали. Тот вечер не обсуждался.
Поел я только потому что мама, не сводя глаз, молча смотрела на меня. От этого было не по себе, но возникать и просить так не делать я не стал. Позавтракал и ушел, прихватив рыбу, которую спрятал в сарае.
За неделю следы не пропали. Преследователь так и не появился. Меня никто нигде не останавливал и даже записки не подкидывал. Кто это был и чего хотел я так и не узнал, хотя теперь некоторое время всегда кружил по лесу и путал следы. Это уже не тревожило. Только разочаровывало.
Я прошел в лаз и отправился в глубь, петляя между деревьев. Настроение было сосредоточенное, хоть и с привкусом усталости. Я постарался сильнее; вместо стандартных хождений около троп и старых следов, я сделал огромную петлю, близко подбираясь к логову Волка. Но в месте, где деревья из больших превращались в гигантские, я свернул и пошел назад, к пролеску. Я уже хотел снова свернуть, пока не поднял глаза и не наткнулся на темный силуэт впереди.
Сначала я испугался, что это охотники. Сны невольно оставляли на мне отпечаток, как и общение с Волком. Я резко попятился, спрятался в тени елей. Только через мгновение до меня дошло, что человек не был охотником — ружья в руках он не держал. К тому же, шел не в лес, а из него.
Бежать к нему не было смысла. Я не видел издалека, кто это, хоть и силуэт казался мне смутно знакомым. Обнаруживать себя было глупым. Я выжидал, пока силуэт не скрылся за деревьями.
Сердце билось так сильно, что мне казалось, гремит на всю чащу. Тянуть было нельзя. Я пересек рощу и осторожно подступил к следам преследователя.
Они оплетали мои следы.
Я бежал так, что легкие болели от напряжения. Пока я перепрыгивал через поваленные деревья и обходил подозрительные холмики снега, в голове вертелось одно: «Он здесь, он здесь, ОН ЗДЕСЬ».
На опушке я остановился, хотя до норы оставалось несколько метров.
Что-то было не так. Не только из-за человека, который шел по пятам.
Лес был непривычно тих. Он молчал. Лишь ветер легко трепал кроны вековых деревьев, заставляя их тихо поскрипывать.
Я вслушался. Так, как учил меня Волк: замерев. Затихнув. Пропуская километры чистой, пронзительной тишины через себя.
Позади отчётливо послышался шорох.
На мгновение я подумал о загадочном преследователе. Оборачиваясь, я был готов увидеть человека. Был готов защищаться.
Но я не успел полностью обернуться. Лишь проскользнул взглядом, тут же резкий удар пригвоздил меня к земле, а грудь сдавило что-то очень тяжёлое, не давая мне подняться.
Я вытянул вперёд руки, пытаясь сопротивляться. От удара перед глазами все плыло. Из горла вырвался хрип, на мгновение я зажмурился, чтобы мир прекратил мерцать перед глазами.
Мои руки наткнулись на густой жесткий мех. Я распахнул глаза, наконец осознавая, что происходит.
Меня к земле прижимал волк, низко склонившись надо мной. Так, что я слышал вибрацию его рычания всем телом. Так, что я мог рассмотреть каждый белоснежный зуб в его пасти.
Мои глаза уперлись в волчьи. Зелёные прищуренные глаза на бурой морде.
Человеческие.
Я приглушенно всхлипнул. Хотел произнести хоть что-то. Хоть что-нибудь, чтобы волк понял мою речь. Но огромные лапы зверя прижимали меня к земле, и у меня получился только тихий, сдавленный хрип. Я боялся пошевелиться. Страшился бездействия.
Волк склонился, прижав уши вплотную к голове.
«Ч е л о в е к» — пронесся у меня в голове незнакомый шипящий голос.
А затем зверь раскрыл пасть, собираясь вонзить в меня частокол зубов.
Я не хотел ему вредить, но в таком положении оказался беззащитным, как кролик. Даже нож не вытащить. Надо выбросить вперед руку и не потерять голову от боли, когда его зубы раздробят мне кости. Надо сдержаться и второй рукой ударить волка по морде или груди. Сбросить его с себя. А потом уже произнести что-то или...
Додумать я не успел. Где-то слева послышался другой рык — короткий и угрожающий. Волк отвлёкся и развернул голову, напрягшись.
Я уловил только краем глаза движение на снегу, а затем чёрная молния бросилась на волка, молча, без рычания и каких-то слов, сбила его с меня.
Бурый волк откатился в сторону и вскочил на ноги в ту же секунду, отряхиваясь. Как только тяжесть исчезла, я перевернулся на живот, упираясь локтями в снег и судорожно закашлялся, не в силах подняться так же быстро.
«Не трогай.»
Я поднял взгляд. Мой Волк переступил через меня, так, чтобы я оказался между его передними лапами, под его защитой. Он стоял, низко опустив морду и глухо рыча на соперника.
Бурый волк озадаченно глядел на него.
«Что ты делаешь?» — голос у незнакомца был гораздо мягче и звонче. Теперь я понял, это не волк. Волчица. Она была меньше, грациознее и двигалась по-другому — ловчее и быстрее.
«Не трогай,» — повторил Волк. — «Или пожалеешь.»
«Это человек!» — Бурая прижала уши и напружинила лапы, собираясь напасть. Волк не отступил. Только наоборот оскалился сильнее и взметнул хвостом снег.
«Ни шагу ближе.»
«Безумец!» — Бурая взвизгнула от ужаса. — «Он убьёт тебя! Отойди от него. Ты бредишь!»
Она сделала выпад, намереваясь сдвинуть Волка с места, свалить с ног, но он, хоть и раненый, был явно сильнее и больше. Он ощетинился и хватанул её за загривок, продолжая глухо рычать, не подпуская ближе. Его укусы казались мне страшными, но очевидно, ранить по-серьезному он не пытался. Бурая испуганно тявкнула, отскочила назад. Однако, голову не подняла.
— Нет, — глухо проговорил я, пытаясь подняться. — Нет, не надо.
Волчица резко осела. Опустив на меня глаза, она сощурилась и даже затихла, не ожидав, что я заговорю на её языке.
— Я не враг. Я не сделаю ничего плохого. — Пришлось глубоко вздохнуть, успокаивая сердце, которое от пережитого страха все ещё не ухало в груди. — Волк. Всё нормально.
Он сощурился, не прекращая скалиться. Только спустя долгую минуту послушал и отступил назад, давая мне место, чтобы я поднялся.
С громандным усилием я сел на снег, жмурясь от слабости и кружащейся головы. Волк оставался рядом, не торопясь отходить. Вместо этого он наклонил морду и обнюхал мою куртку, приоткрывая пасть.
Мне хотелось протянуть руку, чтобы коснуться его тёмной шкуры и потрепать по боку.
Волк бросился на свою подругу. На свою стаю. Защищая меня. Не стал останавливать ее словами, не стал раздумывать. Просто ударил и встал между нами, готовый отразить атаку снова. И ведь было даже неизвестно, чем это кончится.
«Почему ты говоришь на нашем языке?» — Бурая прижала уши, ощетинившись. — «Кто тебе позволил? С чего... ТЫ его слушаешь?»
«Он — друг,» — отчеканил Волк, снова низко зарычав. Не знал, что Волк считает меня своим другом, а не раздражающим куском человечины. Конечно, Волк интересовался моим миром. Как и я его. И он был вынужден терпеть меня, потому что я был его единственной надеждой. Но друзья? Это было выше моих желаний.
«ОН ЧЕЛОВЕК!»
— Не совсем, — я подогнул ноги. Решив, что лучше пока не вставать, а не то разозленная и сбитая с толку Бурая захочет снова броситься на меня. — Вернее, да, я человек. Но неправильный. Мы пока не выяснили детали.
«Не выяснили?» — Поза Бурой говорила о напряжении. Она не собиралась отступать. Не уверен, что она вообще собиралась меня слушать.
— Ну, я знаю ваш язык, а еще...
«ЗАМОЛКНИ.» — Рявкнула Бурая и сдвинулась. Волк совершил такой же шаг наперерез, низко рыча. Волчица быстро переводила глаза с Волка на меня и обратно. — «КАК ТЫ МОГ ПОДПУСТИТЬ ЕГО К СЕБЕ?»
«Ты предлагаешь мне умереть?»
«МЫ ИСКАЛИ ТЕБЯ. МЫ ЗВАЛИ.»
«Я не мог ответить вам.»
«ПОЧЕМУ?»
«Потому что люди бы пришли раньше. Слишком близко к ним. Слишком далеко от нас.»
«ТЫ НЕ ДУМАЛ ОБО МНЕ? ОБ ОСТАЛЬНЫХ? Я СБИЛАСЬ С НОГ В ПОИСКАХ. МЫ ВЕРИЛИ, ЧТО ТЫ ЖИВ, ХОТЬ И У СКЛОНА ПУТЬ ОБРЫВАЛСЯ. МЫ ДНЯМИ РЫСКАЛИ ПО ЛЕСУ. А ТЫ...ТЫ СВЯЗАЛСЯ С НИМ. С ЧЕЛОВЕКОМ.» — В голосе Бурой чувствовалась невероятная обида и скорбь. — «ТЫ БРЕДИШЬ. ЧТО С ТОБОЙ? ТЕБЯ ЖЕ НИКОГДА НЕ ВЛЕКЛО К ЛЮДЯМ. ТАК ПОЧЕМУ...»
«Потому что он не человек,» — рявкнул Волк. — «Я бы не стал звать семью. Ты бы стала? Конечно же нет. Никто бы не стал. Но пришел он и заговорил со мной. Он дал мне пищу. И он пытается вылечить меня от жала людей. Это все,» — Волк опустил морду, заглядывая мне в глаза. — «Не делает его человеком.»
«Но ты мог показать мне, где ты. Мы бы выслушали. Мы бы...»
«Выслушали так же, как ты его? Выслушивали бы предсмертные вздохи?» — Волк раздраженно повел ушами. Бурая уже не рычала. Хотя было ясно, что она все еще злится.
«Вожак бы понял,» — оскалилась она. — «Он всегда понимал.»
Волк не смотрел ни на меня, ни на Бурую. Я не знал, могу ли я что-то вставить, не накаляя отношения между ними. Бурая явно была здорово раздражена на меня и на Волка за то, что он меня выгораживал.
— Почему... почему вожак всегда понимал? — все же решился я.
Бурая глянула на меня. Мигнув, она словно собралась что-то сказать, но Волк перебил ее:
«Попробуй отыскать Вожака в лесной чаще. Попробуй убедить его прийти так близко к людям. Он ни за что не подступится. Никогда не пожертвует стаей ради жизни одного волка. Тем более,» — Волк снова обернулся, — «человека.»
«Ты сказал, он не человек.»
«Не человек. Но и не волк. Вожак бывает отчаянным, но он не глупец. Если этот человек слышит зов Леса, значит Лес защитит его и направит. Вожаку незачем рисковать своей жизнью или жизнью кого бы то ни было ради того, кто может оказаться не человеком.»
— Прекратите, — раздраженно прервал я. — Волки и люди, люди и волки, вожак. Вы просто рычите друг на друга и треплите нервы. — Я хмуро посмотрел на обоих, и все-таки обратился к Волку. — Что вожак всегда понимал? Ему незачем рисковать жизнью, но говоришь так, словно он мог. Почему он бывает отчаянным?
Волк молчал. Его глаза цвета темного янтаря недобро блестели, словно я снова обрабатывал рану и пытался перевязать человеческими вещами.
Бурая сощурилась. Затем она выпрямилась и сделала шаг вперед. Волк напрягся, но прыгать она явно не собиралась. Прошла еще немного вперед и села. У нее был красивый мех, на спине отливающий рыжиной на солнце, а щеки были почти светлыми, палевыми.
«Ты ничего не сказал?» — осведомилась Бурая.
— Не сказал что?
Волк показал зубы.
«Сказли для волчат. Для того, чтобы они не сомневались, Вожак защитит их от всего на свете.»
«Это не сказки. Ты прекрасно знаешь. Моя мать видела это своими глазами.»
«Бред полевых мышей,» — прорычал Волк, — «Мать видела, как луну подъедал орел.»
— Так о чем мне незачем знать? — Они вновь начинали спорить, а мне нужно было еще рассказать Волку про человека в лесу. — Что за сказки?
Волк снова промолчал. Бурая же наоборот, повернула ко мне голову и развернула уши. Близко она не подходила, а оглядывала пристально, внимательно. С меньшей враждебностью.
«Это не сказки,» — в ее голосе было столько уверенности, что даже если бы я хотел сомневаться, делать это было бы куда сложнее. — «Наш Вожак. Хозяин всех волчьих троп. Когда-то был человеком.»
Я моргнул. Смысл ее слов все равно остался мне непонятен.
Я просто не понимал, что она сказала.
Вожак. Был. Человеком.
Набор слов. Бессмыслица.
«В это верят только несмышленые волчата. Волки не могут становиться людьми.» — Рявкнул Волк так, что Бурая напряглась.
«Зато люди могут становится волками,» — волчица повела носом. — «Или ты забыл? Забыл, что говорят старшие, когда луна округляет бока? Забыл рассказы матери, что она шептала тебе перед сном?»
«Волки. Всегда. Остаются. Волками,» — Волк поднялся. Это, кажется, снова было готово перерасти в драку, а я толком не понимал, почему они ругаются. Впервые нить разговора ускользала. Словно все это было не со мной.
— Подождите, — я протянул руку, и Волк щелкнул зубами, не то для того, чтобы я замолчал, не то для того, чтобы я не думал касаться его. — Пожалуйста, я хочу послушать.
«Незачем слушать эти бредни.» — хмуро отозвался Волк.
«Будь это бредни, ты бы убил его тут же, как увидел. Ты бы не стал слушать то, что он говорит. А он бы не понял тебя,» — заметила Бурая.
Они переглядывались некоторое время. А затем Волк сделал шаг в сторону. Бурая издала гортанный звук одобрения.
— Так что значит «вожак был человеком?»
«Это и значит.» — Бурая вильнула хвостом, — «Все это знают. Только этот упрямец не хочет верить в очевидное. С рождения нам рассказывают о том, как велик лес. О горных тропах, об оленьих равнинах и о жизни и смерти. Лес — куда больше, чем мы видим вокруг. Больше, чем горы, чем деревья, чем земля под лапами, больше, чем наши сородичи и добыча.»
— Другой лес, — догадался я.
«Верно,» — склонила голову волчица. — «Лес всем нам отец и мать. Он кормит. Он заботится о нас. Скрывает от людей и открывает свои тайны. Мы его дети. А раз лес больше, чем его границы, то иногда его дети живут не только в нем самом, но и за пределами.»
Она выдержала паузу. Я подавил желание сказать ей, что я человек, а не глухой с задержкой в развитии, но прикусил язык и не сдвинулся с места.
«Дети леса могут долгое время не слышать зов родителя. И все равно рано или поздно приходят. Бывает такое, что дитя леса родилось человеком. Но людям не место в лесу.»
— Тогда что делать человеку, который слышит зов? — нахмурился я.
«То же и Вожаку. Многие говорят, что он родился волком с сердцем человека. Другие — что он вырезал волчье сердце, чтобы стать волком. Моя волчица-мать рассказывала мне, что Вожак был человеческим ребенком, которого оставили в лесу. Лес сжалился над бедняжкой, привел к нему старую волчицу, что согрела его теплом и вскормила собственным молоком. Она кормила его и кормила, обогревала горячим дыханием и облизывала языком, пока человеческий ребенок не превратился в волчонка. Я верю этой истории больше, чем какой-либо другой.»
— А что случилось потом?
«Сердце волчонка не стало волчьим. Лес подарил ему стаю, радость охоты, быстрые лапы, белоснежный мех и громкий голос. Волчонку все было мало. Его влекло к людям, хоть он и был сыном леса. И однажды он ушел.»
— Ушел? Как он мог уйти?
За всю мою жизнь был лишь раз, когда волк выходил за пределы чащи к людям. Лишь один раз, одна-единственная история. Никто до конца не мог объяснить мне ее. Многие в нее вовсе не верили, а многие при упоминании плевались через плечо, опасаясь темных сил.
«Он упросил лес вернуть ему человеческий облик. И лес вновь сжалился над ним. Тогда волчонок ушел.» — Я открыл рот, чтобы спросить, в чем же тогда смысл, но Бурая ощерилась, указывая, что это не конец истории. — «Никто не знает, что с ним стало. Никто не видел его после. Пока однажды, через много лун, в лесу не появился чужак. Шкура которого была белая, как снег, а глаза яркие, как солнце.»
Волк фыркнул.
— Лес позволил ему вернуться? Он ведь был с человеческим сердцем, — тихо произнес я, думая о том, как уступчива была Хозяйка по отношению к приемному сыну. У нее могли быть любимчики? Волк мог погибнуть тут, если бы не я, а не-волк-не-человек из истории Бурой мог играть в «хочу — не хочу».
«Не позволил,» — прорычал Волк. — «Потому что если этот волчонок и существовал, то он покинул лес навсегда. А наш Вожак волк с ушей до хвоста. Он родился волком. Волком и умрет.»
Бурая снова повела носом.
«Этого никто не знает. Но он вернулся, прибился к одной из больших стай, а затем стал нашим Вожаком. Все, что у него осталось от людей — это понимание, что они делают. Он оберегает нас от опасностей и многим спас жизни. Никто никогда больше не скажет, что у него человеческое сердце.»
Кое-что из этой истории я уже знал. Вожак — белогривый волк с желтыми глазами, это даже людям известно. Не просто один из вожаков расселенных по лесу стай, глава всех волков наших предгорий. Король королей, вожак вожаков, лучший из лучших. Конечно, я никогда не видел его собственными глазами; вожак умело прятался в своих владениях, но я много раз слышал о нем. Охотники говорили, что он хитер как дьявол, и ловкий, как кошка, а размерами с медведя. Атли тратил месяцы, чтобы отыскать его следы, а Греттир был уверен, что если Атли что-то и погубит, так это будет желание стать обладателем шкуры хозяина леса.
И все же, Вожак — человек? Это действительно напоминало сказку. С другой стороны, я разговаривал в волками, видел во снах образы, которых не мог объяснить, а болезнь еще не приковала меня к постели, хотя мой срок давно вышел. Если все окончательно едет с катушек, так почему волк не мог становиться человеком и обратно?
— Но вожак был... приемышем. Допустим, лес разрешил ему снова стать волком. Хочешь сказать, что таких, как вожак несколько?
«Те, кто родился с волчьими сердцами, всегда возвращаются. Им не место среди людей. Они — дети леса. Его часть. И когда возвращаются, они теряют свою людскую суть. Твой брат,» — Бурая показала зубы, оборачиваясь к Волку. — «Прав, говоря о том, что волки всегда остаются волками. Но люди нет. Люди, что рождаются детьми леса, порой приходят сюда и становятся его частью.» — Она помолчала еще немного, ожидая замечаний и возмущений от Волка, но в итоге добавила: «Возможно, Лес простил Вожака, потому что Вожак пообещал охранять всех детей леса. Потому что он знает мир людей и знает наш мир.»
Волк молчал. Я пытался сложить все, что знал, в голове.
Волк говорил о зове и раньше. Предполагал, что, возможно, я не человек. Но не рассказывал мне, что их Вожак тоже не совсем волк.
Я повернулся к нему, не зная, что сказать. Мне хотелось вскочить на ноги и наорать на него. Я столько времени проходил вокруг да около! Мне нужна была хоть какая-то зацепка. Даже старая волчья сказка. Хоть что-то! А он промолчал, заставляя ходить по кругу и сходить с ума от загадок.
— Почему? — только спросил я.
Взгляд его оставался спокоен.
«Потому что это — сказки.»
— Мне были нужны были эти сказки. Хоть что-нибудь! Ты знал, что такое бывает. Но ничего мне не сказал. Ничего! Только о том, что волки не разговаривают с людьми. И все!
«Успокойся,» — отозвался Волк. — «Я сказал тебе все, что следует.»
— Ты ничего не говорил, — обида подступила к горлу. — И чтобы случилось, когда бы ты поправился? Да ты бы просто ушел, предпочитая забыть обо всем, что произошло. Оставил бы меня здесь гадать до конца всей моей жизни, что это, к черту, было!
«Хватит.» — Волк совершил скачок, от которого я неловко отполз назад, хотя Волк нападать на собирался. Он хватил край моей куртки и несильно тряхнул. На мгновение я даже испугался, но он тут же отпустил, на оставив следов на материи. Волк понимал разницу в наших размерах и то, что меня нельзя хватать на руки; на них нет шерсти и они довольно полезные.
«Я бы не оставил тебя.Мы не забываем тех, кто спас нам жизнь. Я тебе обязан. Как бы сильно мне не было противно.» — Я возмущённо вздохнул, но Волк поднял голову, призывая выслушать. — «Я не верю в сказки про то, что у леса есть дети за пределами. Я не верю в то, что люди могут становиться волками, когда пожелают, а волки — людьми. Но ты понимаешь наш язык. Ты можешь оказаться в темном лесу. Этого недостаточно.»
— Недостаточно? — нахмурился я. Недостаточно? Да я часами голову ломал, как мне разгадать сны. Я до сих пор не понял, что вернула мне Хозяйка. Этого было мало?
«Это все не делает тебя волком. Говорят, люди и волки раньше жили вместе, помнишь? Мы так или иначе помним об этих временах. Мы ели одну еду, спали под боком у друг друга и видели одни и те же сны. Почему же отголоскам тех времен не достигать до нас?» — Мы с Волком смотрели друг другу в глаза. — «Я не буду искать Вожака только потому, что какой-то человеческий волчонок понимает наш язык. Я хотел убедиться, что ты действительно слышишь зов. Расскажи я тебе сказку о Вожаке, ты бы продолжал искать?» — Он выдержал паузу, чтобы я подумал. — «Вряд ли. Ты бы решил, что Вожак ответит на все твои вопросы. Ты бы искал не лес, а Вожака. И этим накликал бы беду.»
Я поджал губы. Наверное, Волк прав. Я и правда сосредоточился бы на Вожаке, а не собственных снах.
«Если я выживу. И если ты выживешь, Человек.» — Волк опустил морду, оказываясь так близко, словно хотел потереться головой о мой лоб. — «То я приведу к тебе Вожака, чего бы этого ни стоило. Но пока я ранен, а волков преследуют охотники. Он нужнее моим братьям и сестрам, чем тебе.Тебе нужно искать не Вожака, а лес. Потому что если ты истинно дитя леса, а Вожак хранит всех его за пределами, то он рано или поздно сам отыщет тебя.»
Я протянул ладонь, и на этот раз Волк сам уткнулся мне в грудь. Коротким, сдержанным движением. Затем он отступил.
Хотелось что-то сказать, да в голову ничего не приходило. Я не понимал, что это все значит. Волки — люди и люди — волки. Вожак, который когда-то был человеком. Бурая, отыскавшая Волка, и Волк, который пообещал мне отыскать Вожака во что бы то ни стало.
Неужели лес — не просто лес? Тогда когда он стал таковым? Был ли он таким при наших предках? Как много людей превращались в волков, и как много волков — в людей?
— Мне надо принять это все, хорошо? И пережить. Я просто.. запутался.
Бурая, кажется, ухмыльнулась. Я неловко достал рыбу (волчица с крайней брезгливостью смотрела, как Волк забирает у меня еду), а затем я втер в бедро Волка лечебную мазь. Мне нужно было идти. Обдумать то, что сейчас произошло.
Бурая шла за мной несколько ярдов, а затем все же остановилась, напряженно вглядываясь в редеющие деревья. Я невольно тоже остановился.
— Ты хочешь меня убить? — Невольно спросил я, оборачиваясь.
Волчица переступила с лапы на лапу.
«Хотела. Но теперь нет. Теперь я хочу поблагодарить тебя. Мой брат умер бы до того, как я отыскала его.»
Я помолчал, не зная, что ей ответить. Мысли путались.
«Ты носишь мало еды. Я сама буду охотиться.»
— У края леса мало еды. И много людей. Тут опасно. Кажется, где-то неподалеку медведи, — только сейчас я спохватился. — Я видел человеческие следы неподалеку.
Волчица сощурилась, а затем сделала невероятное — завиляла хвостом из стороны в сторону. Всего пара движений, но развернутые ко мне уши подсказали, что это был не угрожающий жест.
«Я — хорошая охотница.» — Заявила она, и я не смел ей не верить.
— Но можно мне все равно приходить? — попросил я у нее, если бы она захотела, то могла бы прикончить меня до того, как Волк учует мой запах или шаги.
«Разумеется,» — Бурая попятилась. — «Ты тоже дитя леса, я чую это, даже если мой сварливый брат отрицает это. Я не доверяю тебе. Но если ты докажешь, что в тебе больше волчьего, чем человеческого, то будешь мне братом не меньше, чем остальные.»
Идя домой через лес, путая следы и перешагивая поваленные деревья, я все еще думал о ее словах.
Братом не меньше, чем остальные.
На минуту, совсем долго, я задумался, если все, что они сказали, не старая легенда, а правда. Что если я — действительно один из них?
Я — дитя леса, брат Бурой, Волку, даже Вожаку. Такой же, как они. Волк. А волки не живут с людьми. Даже с ними не разговаривают.
Уйти в лес, стать волком, означало навсегда покинуть нынешнюю семью. Никогда больше не увидеть родителей, брата, бабушку. Друзей, Арвёста и Греттира, остальных. Позволено ли мне это? Готов ли я?
В конце концов, это, во всяком случае, лучше смерти. И, даже если придется выбирать, выбор этот нужно будет делать не скоро: Волк едва стоит на ногах. Кто знает, сколько я протяну?
О человеческих следах и фигуре в лесу я и думать забыл. Не замечал их, даже идя по ним.
Из-за всей этой перепалки я пропустил утренние уроки и теперь мог позволить себе появиться только к последнему до перерыва. Стоило хотя бы немного согреться.
Отворяя калитку, я опустил глаза и заметил пятно в снегу у забора. Это было нечто, завернутое в холщовую ткань. Я поднял голову, чтобы оглядеться. Поблизости никого не оказалось. Некоторое время я стоял, рассматривая находку, не решаясь открыть. Чувство было такое, как когда вручают конверт с официальной подписью. Ты заранее знаешь, что там, все твое существо знает, и не хочет в это верить. И все же какая-то часть внутри тебя, нечто вечно алчущая и дрожащая в предвкушении диктует тебе открыть его. Потому что тебе нужно удостовериться, хотя все уже ясно и ошибки быть не может.
Пальцы сами собой прошлись по изогнутым краям, тонко выструганным плечам, спине и хвосту. Волк замер в прыжке, изогнувшись дугой и вытянув вперед лапы. Искусная, мелкая работа. Почти идеальная, если не считать, что глаз был немного не ровный — очевидно, настолько тонко, как он хотел, проработать было невозможно, потому он бросил эту идею, остановившись на половине, а затем попытавшись скрыть это. Но я видел слишком много резных дощечек и фигурок, чтобы упустить эту деталь.
Я сжал в руке изделие, пока в голове все приобрело цельные очертания. Кому я был нужен все это время? Почему силуэт показался мне таким похожим? Кто пытался достучаться до меня уже с неделю?
Я зажевал губу почти до крови. Аккуратно убрал дощечку в рюкзак, хотя мне хотелось с размаху бросить ее в кирпичный забор. Руки мелко дрожали от злости.