Восемнадцать и больше
Люди интересовали меня сколько я себя помню.
Они были загадкой. Далекими, смутными силуэтами, которые маячили меж деревьев и передвигались по предгорьям малыми группами. Таинственными. Непостижимыми. Влекущими.
«Они убийцы,» — ворчали в моей стае. — «Они даже нас не едят. Убивают ради забавы. Нечего пытаться понять убийц.»
Это было правдой. Убийцы. Они были и оставались ими.
Но также они были чем-то загадочным. Чем-то удивительным. Томящим. Волнующим.
Юным переярком я шел по их следам. Несся сквозь чащу, и низко висящие лапы елей касались моей спины, ноги проваливались в валежнике, сопрелом под весенним солнцем и теплом земли. Свежие отпечатки вились заманчивой змеей. Людей было двое — я чуял их хорошо, ощущал пот их кожи, запахи их тел. Я не пытался их догнать. Мне было достаточно оставаться наблюдателем. Волку они бы уж точно не были рады.
След увел меня с предгогорья вниз, к берегу холодных широких вод. Выходить за деревья я не мог, потому пошел вдоль нити их запаха, скрываясь между порослью кустарника. Здесь песок мешался с галькой. Я ступал по нему, чувствуя, как мелкие камушки зарываются меж когтей и едва ощутимо скребут по подошве лап.
Люди стояли по пояс в воде. Голые, лысые, с лапами, сгибающимися не как подобает. Страшные. Счастливые. Манящие и далекие.
Я мог смотреть на них часами.
Я понимал их язык, хотя никогда не разговаривал с людьми. Это было запрещено, нет, не обсуждалось. Знание о том, что с людьми нельзя разговаривать вливалось в нас с материнским молоком. Это было так естественно, как пение птиц по весне. Как охота. Как то, что некоторые ягоды смертельны.
Я все равно шел к этой притягательной смерти.
«У тебя,» — ворковала старая волчица-мать, после таких вылазок проводя языком по моей шерсти, не то чтобы сбить запах, не то чтобы унять раздражение, — «человеческое сердце. Ты тянешься к людям, как ива к воде. Крутишься у них, будто,» — она сморщила нос. — «Будто собака. Скоро позабудешь, как быть волком.»
«Все тянутся к людям,» — огрызался я, прижимая уши и отворачиваясь. — «Не надо делать вид, что нам всем все равно.»
«Они узнают людей, чтобы знать свою смерть!» — рычала волчица-мать в ответ. — «А ты ведешь себя, словно братья и сестры тебе не нужны. Только люди. Ходишь за ними, будто сам человек.»
Я просил лес рассказать мне о них больше. Многие ходили по снам, ни о чем не жалея и ничего не прося. Я же рыскал по мрачным чащобам и темным омутам так, что едва не забывал самого себя. И лес рассказывал мне. Поднимал ветви, указывал путь. Хозяйка приветствовала в чертогах, протягивая крючковатые пальцы, ласково касаясь носом носа. Она всегда была так добра.
Я видел воспоминания. Видел жизни. Узнавал секреты. Сны наяву и явь во сне. Познал имена многих вещей — как у людей все не просто! — я выучил их язык как свой родной.
Зимы сменялись веснами, старели горы, менялись русла рек. Умерла волчица-мать, нашли по нраву подруг сверстники. Поздним летом, когда стая собралась вместе вновь, я не вернулся. Пересек родной ручей, который спускался к равнинам, и пошел все дальше и дальше, поднимаясь выше. Жил один и рассчитывал только на себя. Никто мне был не нужен. Я встречал людей и все так же следил за ними. А затем ночью, когда приходила пора снов, я сам становился человеком. И каждый раз просыпаясь, я чувствовал острую тоску по тому, что испытывал, будучи ими. Другими людьми. Эта скорбь снедала меня, царапала по груди и сжимала ребра.
И однажды, когда от этой тоски не стало спасения, я задрал голову и протяжно завыл. Я молился большой круглой луне лишь об одном:
Пожалуйста.
Пожалуйста, пусть когда-нибудь, через сотню или тысячу лун,
через несколько зим или к старости лет,
пожалуйста,
пусть я стану человеком.
Хоть ненадолго.
И я выл и выл, пока тоска не пожрала меня целиком. Тогда, и только тогда, лес потянулся ко мне, горестно стягивая в объятьях, горы протяжно вздохнули. Колесо прялки сделало оборот, Хозяйка прошептала свое слово, роняя хрустальные слезы и я наконец получил то, о чем так долго просил.