Семнадцать
С утра первым делом я навестил Волка. Затем отправился к Греттиру с Арвёстом, посмотреть на волнующуюся реку и послушать, как они спорят о покупке тетеревов. После я все-таки вернулся домой, перевернул комнату вверх-дном, раскроил костяшку, перечеркнул пару листов своих старых рисунков и принялся убирать все то, что я устроил.
Часы на столе тикали:
тик-так.
У меня еще было время. Потому что, какой бы бессмыслицей это не казалось, что-то внутри, неведомый инстинкт диктовал мне, что я прав. Таблетки делали меня с утра медлительным, от них тошнило, была тяжелой голова и уже через полчаса хождения до леса я начинал задыхаться. Разумеется, это могло и не быть последствием таблеток. Трезвый вывод, что не было.
Теперь с утра меня поднимали вопросы, которые ворошились в моей голове. Вопросы порождали другие, они множились и множились, а я продолжал ходить по кругу. Я не переставал задаваться ими ни на секунду.
Почему я понимаю Волка, а он понимает меня? Связано ли это как-то с «черным деревом»? Связано ли это с моими снами? Почему моя болезнь протекает иначе, чем у остальных? Что знали ведьмы и колдуны из далекого прошлого? И как мне узнать это, если все ведьмы и колдуны давно мертвы? Иду ли я по верному пути? Кому я могу рассказать о медведице? Кто подорвал водонапорную башню? Что задумал Лодур? Продолжится ли восстание? Почему мне так тоскливо, когда я слышу волчий вой по ночам? Почему я не могу просто смириться? Почему я не умер первым? Почему я встаю каждое утро, чтобы в очередной раз подвергнуть себя опасности?
Почему? Почему? Почему?
Мне хотелось отправится к Клеитосу и рассказать ему все. Все, что было у меня на душе. До последней капли. Мне просто хотелось посмотреть в его лицо и почувствовать, что он понимает меня, что скорбит и сожалеет.
Чтобы изменила моя исповедь? Ничего. Это бы оставило огромную дыру в душе Клеитоса. Ни у кого бы ни нашлось совета для меня. Никто бы не сказал мне, что делать, чтобы перестать так себя так чувствовать.
Я бросился на поиски ответов. Перерыл библиотеку, но это мне ничем не помогло. Спросил о ведьмах и колдунах у учителя истории, а он рассказал мне не больше Турид. Вновь посетил тетушку Ринд, она только покачала головой. Эти знания не для мужчин. Я слушал радио каждый вечер, и там говорили, что восстание скоро будет смято, я слушал Лодура каждый день, и он говорил, что восстание уже не остановить. Цезарь говорил, что виновника подрыва обязательно найдут, Арвёст говорил, что, вероятно, его, может быть, никогда не отыщут. Пропретор и департамент молчал, Клеитос спрашивал у меня, где я пропадаю, а я просматривал все книги, что мог найти, шел с Греттиром на охоту, помогал Берси с оленями, разделывал мясо, потому что мне нужны были деньги.
И так и не перезвонил, когда мама сообщила, что звонил доктор Йофур и спрашивал, как я себя чувствую.
А потом случился сон.
И на утро все изменилось.
Хотя бы потому, что я помнил сон. Не весь. Только прошлые сны я всегда вспоминал с трудом: калейдоскоп ощущений, страхов, странные образы и тени. Теперь же я помнил больше. Помнил, как был волком, помнил загадочное место, смутно похожее на лес, создание, именуемое Хозяйкой, и то, что когда она сидела передо мной, я уже был не собой, а кем-то другим.
И решил, что с меня хватит.
— Расскажи о лесе, — попросил я Волка, кидая ему тушку кролика. Он словил ее на лету: вскинул морду за моей рукой, раскрыл пасть и она была у него в зубах. Он опустил голову, трупик слабо трепыхнулся. — О том другом лесе.
Волк внимательно оглядел меня, сжал зубы покрепче. Кроличий позвоночник хрустнул от силы его челюстей, на снег закапала вязкая кровь.
«Я рассказал тебе все, что нужно.» — пророкотал он.
— Нет, — я сел прямо в снег, складывая руки на груди. — Ты ничего не говорил. Это даже не одна пятая.
Волк озадаченно прижал уши. Я предполагал, что волки умели считать — об этом даже писалось во многих книгах. Однако, они вряд ли постигали тайны математики так глубоко. Хотя чему мне оставалось верить?
— Я вижу сны, — упрямо попробовал я снова.
Волк потрошил кролика на снегу. На мои снова он показал зубы, не поднимая головы:
«Все видят сны.»
— Не просто сны, — я затянул шарф на шее потуже. — Раньше мне не снилось подобное. Даже когда я заболел. Но потом, когда я понял, что могу говорить с тобой, я начал видеть сны. Я пытался разгадать их смысл. А затем ты сказал, что лес показывает нам, что мы попросим.
«И? Сны ведь просто сны.» — передразнил Волк мою интонацию и снова принялся за кролика.
Я был зол. Мне пришлось подняться и переместится поближе. Раз уж он действует мне на нервы, почему я не могу?
Волк вскинул морду и низко зарычал. Я не сдвинулся с места.
«Глупый человек. Еще слишком мал, чтобы показывать зубы.»
— Давай проверим, — не отступал я.
Волк издал тихое рычание себе под нос. Нечто вроде бормотания.
— Значит есть другие сны. Или не сны вовсе. — Волк подозрительно глянул, как я двигаюсь к нему. За время, проведенное с ним, я научился различать, когда он смотрит на меня устрашающе для вида, а когда действительно может кинуться. — Я вижу разные вещи во снах. Смерть. Тени. Волков. И существо в лесу. Она была похожа на девочку — маленькую человеческую волчицу, — уточнил я, допуская то, что Волк не знает, кто такие девочки. — Но еще она была старой, почти древней. Она сказала, что я потерялся, а она вернет то, что всегда было моим. А потом был огонь. И какая-то песня, и я... я не помню.
Волк, держа морду над тушкой кролика, продолжал внимательно рассматривать меня, не мигая. В какой-то момент мне показалось, что он вообще ничего не скажет — разве только то, что я рехнулся и должен дать ему спокойно поесть.
А потом внезапно придвинулся почти вплотную, так, что если бы я протянул руку, то уперся в его темный мех. От Волка пахло кровью, заживляющей мазью и мускусом, но в гораздо большей степени — ледяным простором и лесом, который шумел вокруг.
«Мы можем общаться,» — спокойно произнес Волк. — «И рассказывать друг-другу истории. Кто мы. Откуда пришли.»
Я не двигался.
«Мы учим волчат охоте. Как отыскать верную тропу. Как выть. Как идти по следу и защищать друг друга,» — продолжил Волк, все еще смотря мне в глаза. — «Но мы учим не только этому. Мы рассказываем. И показываем. А лес ведет нам.»
— То есть, вы... показываете друг-другу воспоминания? С помощью снов?
«Не всегда. Иногда мы просто обмениваемся ими. Это могут быть не только воспоминания. Это может быть то, что показал нам лес.»
— Во сне я словно сам был волком. Чувствовал свои лапы. Тепло других волков. И кровь. Кровь раненого... — на секунду я снова оказался там. Вспышки боли, древняя песня, беспокойные глаза волков. Я потер лоб, пытаясь вернуться назад. Внезапная догадка ударила меня. — Это ты мне показал?
Волк повел ушами, скользя глазами по деревьям. Он выглядел озадаченным.
«Но люди этого не умеют. Они не могут так общаться. И наш язык им непонятен.»
— Ты хотел проверить? — Волк вернул взгляд на мои глаза, и я понял, что угадал. — Почему я могу это видеть?
Мне хотелось обнять волка за шею, прижаться к нему и потребовать объяснить, что происходит, сейчас же. Потому что я больше не могу.
«Раньше такое бывало. Были те, кто мог понимать наш язык. Они были волками, но... другими.»
— Но ты говорил, — возмутился я, — Волки всегда были волками. И никогда не разговаривали с людьми. — Я попытался вспомнить наш первый разговор. — А еще, что люди... люди могли быть волками когда-то.
Может быть, по непостижимой воле небесных тел, в его словах действительно был смысл. И как люди могли становится волками? Значило ли это, что они тоже могли разговаривать на языке волков и видеть сны, или было что-то большее?
— Моя подруга....в смысле, это как... сестра? Рассказывала мне о ведьмах и колдунах. Они давным давно жили на этих землях. Эти люди могли лечить раны, предсказывать будущее, понимать язык трав, рек, животных и духов. Ты слышал о таких?
«Возможно. Я слышал. Я слышал о зверях, что могли становится кем угодно, стоит им захотеть. Хотя они и зверями вовсе не были.»
— Но ведьмы и колдуны рождались такими, а потом учились всю жизнь. Я же никогда не разговаривал с кем-то еще, кроме людей и тебя. Я не понимаю язык других животных, уже пробовал поговорить с оленями. — Волк насмешливо фыркнул. — Не смешно! Я пробую все варианты. И ничего такого больше я не умею. Ведьмы давно исчезли; усопли в мховых чащобах, наверное, еще до того, как последний город предков рухнул. Я не могу внезапно оказаться одним из них. Но, по какой-то причине, я понимаю твой язык. И вижу сны.
Волк повел носом, вытянул шею и обнюхал меня. Я не сопротивлялся, а потом, не выдержав, протянул руку, чтобы тронуть его черную шкуру на боку. Медленно провел рукой, чтобы длинный мех оказался между пальцев. Я был в отчаянии. То, что я понимаю язык Волка было единственным, что позволяло мне сохранять решимость и крупицы рассудка. Я должен был понять, почему. Мне нужна была хоть какая-то поддержка. Толика сострадания.
И то, что Волк выдержал мое прикосновение придало мне сил.
«Люди, что могут быть волками, не исчезли.» — серьезно сказал Волк. — «И ты тому подтверждение. Волки говорят, те, кто родился не волком, но им является, всегда слышит зов леса. Может быть, поэтому лес указал, что ты потерялся. Потому что лес давно звал тебя, а услышал ты только сейчас.»
Не сказать, что я не верил в сказки волков. У меня даже выбора не было, чему верить, а чему нет. И все же это объяснение было крайне туманным, и не вписывалось в тот резкий человеческий мир вокруг меня.
И если Волк прав, то я — не человек. Я тоже был волком, отчасти. Просто им не родился. Как бы странно это ни было.
— Тогда что она мне вернула?
Волк развернулся, прошел к кролику. Ходил он немного лучше, менее дергано и болезненно. Я не хотел думать о времени, когда его придется отпустить.
«Попробуй узнать у леса. Может быть, он приведет тебя к ответу. Или ответ к тебе.»
В следующую ночь я не видел снов. Обдумав все еще раз, с утра я пришел к Волку уже раздраженным.
— Это не все, — заявил я вместо приветствия, подходя к нему вплотную. Волк сидел, сгорбившись и обернув лапы хвостом. — То создание сказало, что ты меня привел.
Волк повел носом.
«Мы выяснили это вчера.»
— А вот и не выяснили. Ты заявил, что хотел проверить.
«Это сказал ты, а не я.»
— Ты невыносим! — гаркнул я на него.
Большего Волк ждать не стал. Он рванулся вперед ошеломительно быстрым движением. От неожиданности я повалился в снег. Волк возвышался надо мной, как огромная черная гора, низко рыча.
«Кто-то не обучил волчонка манерам.» — пророкотал Волк, оскалившись. — «Тогда это придется сделать мне.»
Меня сковала липкая паника. Всего лишь на несколько мгновений. А затем я, повинуясь внезапному порыву, с силой толкнул его назад. Волк лязгнул зубами и не думая отходить. С таким же успехом я мог пытаться оттолкнуть каменную гряду.
— Тебе придется мне ответить! — крикнул я ему в морду. — Ты был там! И я это знаю.
«В тебе слишком много спеси. Слишком много гордости.» — Он наступил меня передней лапой. В миг я ощутил, насколько же он тяжелый и сильный. — «Ты так стремишься знать все на свете, не задавая вопроса, куда тебя это приведет.»
— В лес, — уверенно заявил я. — Это приведет меня в лес.
Волк замолк, но не отступил. Мы пялились друг на друга. Я не собирался забирать свои слова назад. Когда я стоял напротив Хозяйки, она просила вспомнить. Но она просила не меня. Кого-то, кем я был. Давно-давно. Я не знал, как это осознать. Голова шла кругом.
— Кто на самом деле такая Хозяйка? — спросил я.
Волк прижал уши и убрал с меня лапу. Медленно попятился назад.
«Никто не знает, кто она на самом деле. Но она всегда была. Всегда будет. Хозяйка — лес, в котором мы живем. Луна, на которую мы воем. Вода, которой мы утоляем жажду. Добыча, которую мы поедаем. Все принадлежит ей. »
Я сел, отряхиваясь от снега. Это я итак знал.
— Хозяйка сказала, что ты мне поможешь.
Волк мигнул несколько раз.
«Не я.»
— Не ты? — ошарашено переспросил я. — Если не ты, то кто?
«Мы лишь указываем дорогу. Волчата должны пройти по ней сами.»
Больше Волк ничем не помочь не мог или не хотел. Хозяйка тоже говорила, что мне придется научится всему самостоятельно. Что ж, я был готов. Правда, не знал, с чего начать.
В тот день я впервые заметил чужие следы у опушки. Они были человеческими и свежими — хоть я не был настолько опытным следопытом, чтобы понять, насколько. Человек, кажется, был один, и по свежему снегу уходил куда-то влево от моей тайной тропы. Я надеялся, что на мои следы он внимания не обратил.
Позже, я спросил у отца, кто из коммуны мог отправится в лес рано утром и зачем, но он ничего об этом не знал. Я не придал этому большое значения: многие заходили неглубоко в лес по своим делам.
Следующие дни выдались трудными — зима окончательно захватила наш край. Из-за этого приходилось проводить много времени с отцом — мы заканчивали подготовку дома к зиме, ездили к родственникам и к реке набирать воду, резали птиц, торговали мясом, закупались специями и всем тем, что обычно не поставляли долгой зимой. Теперь я лгал еще и отцу — о том, что я пью лекарства и все нормально. По ночам меня мучили боли, но не такие сильные, чтобы я сдался. Лекарства делали меня слабым и усталым. А мне нужно было оказываться в лесу. Получалось это с трудом — Волк хотел мне объяснять, как это делать. Или не мог. Он умел это с рождения, просто потому что был волком. Для него это было подобно бегу или ходьбе. А я не умел. Приходилось спать урывками, спать в разное время, спать с открытым окном, с закрытым, без одеяла, с ним, спать на полу, не спать, и опробовать еще сотню разных вариантов.
Когда Волк посмеялся надо мной, я понял, что дело не в этом. Не в том, как я сплю. Мне пришлось посоветоваться с Турид о вещих снах. Она предложила сомнительные способы, вроде записи своего вопроса на листке перед сном, и обдумывание вопроса весь вечер напролет, но это тоже особо не помогло.
Сны, или то, что я мог так называть, приходили ко мне совершенно внезапно, без предупреждения. Смысла в них не было — все такие же образы и видения. Мне виделось, что сквозь мою кожу растут грибы. Или что я иду по длинному склону вдоль моря верхом на тощем животном, а иногда, что я несусь сквозь чащу на четырех лапах или стою бок о бок с другими людьми, сжимая в руках незнакомое оружие. Все они были короткие, резкие, перемешивались с друг другом и путались. В конце концов, я просто начал записывать все, что мне снилось. Времени с утра у меня было очень мало, поэтому приходилось непослушной после сна рукой выводить крючковатые слова, которые я после часто даже не мог разобрать.
Каждое утро лед укрывший море все больше белел. Из порта под горами с натужным гудением отчаливали ролкеры и паромы, под завязку забитые механическими и человеческими деталями. Корабли покидали северна всю зиму, и только с первыми ласточками ослабевший лед вздыбят форшпевени торговых и буксирных суден. До этого по заполярному морю будут курсировать только военные дредноуты и линкоры.
У подножья гор вечерами, все раньше и раньше разгорался яркий глаз маяка. Его было видно даже из-за дымки, что ночами стелилась по морю. Иногда мы с Клеитосом и Ирсой собирались на другой стороне холма и долго сидели, болтая и смотря на этот одинокий желтый огонь.
В школе я тоже держался Клеитоса. С приездом Фьора все менялось, не только из-за него самого. Лодур собирал себе последователей. Всего через пару дней после нашего разговора, в столовой он подсел к парням из класса старше и завязал диалог. Слушали его с неохотой, но Лодур не сдавался. Так что им пришлось либо согласится, либо начать спор. Гуннар, негласный глава компании, с которой разговаривал Лодур, выбрал второе. Все понимали, что долго он не продлиться — Лодур была куда умелее в словах. Несмотря на все самообладание и желание оставаться на своем, Гуннар довольно быстро проиграл. Тем самым Лодур заронил зерно сомнения в окружающих.
И колесо завертелось.
Я знал, что Лодур не станет отстаивать свое мнение на кулаках. Я ясно видел, по какой схеме он действует. Найди среди маленьких компаний главаря, вступи с ним в спор, заставь поверить тебе. Убеждай одиночек отдельно. Лесть или несгибаемость. Я осознавал это не потому что был знатоком дела. Все три года я много играл с Лодуром, много спорил, много разговаривал, многое от него слышал. Я не до конца понимал, как это работает, однако понимал, почему люди пойдут за ним.
Так что на следующей неделе в столовой вокруг него сидело уже пять человек.
Меня он перестал игнорировать довольно быстро. Холода между нами не было, но каждый день Лодур с прищуром смотрел на меня: «Что, этого для тебя недостаточно?». Я не отвечал на этот вопрос. Он уходил, собирая вокруг себя еще больше молодых людей.
Клеитос хмурился ему вслед.
С Фьором все тоже было не так просто. Единственный сын конунга не мог просто так вернуться и отправится на какую-нибудь фабрику. К тому же, он проучился в Новой Скандии, так что наша школа была ему уже не нужна. Фьор начал работать в типографии. И это сильно усложнило мне задачу, потому что теперь в библиотеке я долго находится не мог. Уж не знаю, что он от меня хотел, только я упорно чувствовал его взгляд у себя на спине, пока рылся в книгах.
Турид бесконечно могла жаловаться на погоду на отсутствие воды.
— Еще немного и мы будем ходить стирать как в стародавние времена, — ворчала она, — рубить проруби и стирать в ледяной воде. Так жить нельзя! У меня пальцы отвалятся!
Таким образом, не специально или по оговоренному умыслу, Турид, являясь одной из самых влиятельных фигур в нашей школе, помогала Лодуру. Через пару дней уже никто не стеснялся в выражениях и бранил пропретора на чем свет стоит.
По утру и вечерам владельцы хозяйств гнали свои стада к воде, чтобы напиться. Это создавало проблемы на дорогах.
Ирса действительно отправился на облаву с отцом. Весь день я ходил как ужаленный с места на место и полдня просидел с Волком, чему тот был крайне недоволен. Все это было подстраховкой: охотники рыскали в другой части леса, мы даже выстрелов не услышали. Когда они вернулись, Ирса рассказал, что они никого не видели, даже следов не нашли. Я облегченно выдохнул. Расслабляться себе, впрочем, не позволил.
Спустя время Лодур стал порой посвящать меня в детали своих интриг, когда мы оказывались за одним столом или наедине. Его цели казались мне далекими и недосягаемыми. Этого я ему не говорил. Похоже, Лодур намеревался заставить меня примкнуть к нему во чтобы то не стало. Я предпочитал оставаться слушателем.
— Я бы поучаствовал в этом. Правда.
Мы сидели в его комнате. Здесь повсюду были книги — на полках, на столе, пирамидкой брошенные на прикроватную тумбу, стопками сложенные на полу и ютившиеся на подоконнике. А еще карты. Много действующих и недействующих карт на стенах, некоторые перекрывали друг-друга, взаимодополняли, были испещрены пометками и разноцветными кнопками. Сама комната была почти мрачной — не то от атмосферы, что создавал ее хозяин, не то от того, что стены были выкрашены в холодный, графитовый оттенок, а мебель аляписто собрана из различных материалов. Широкий письменный стол и узкая кровать казались вещами из разных вселенных. По всей площади были разбросаны обрывки записей и скомканные листы на столе. Лодур уверял, что знает, о чем говорится в каждом из них. Не верилось, что в этом хаосе возможно разобраться.
Его мать, явная уроженка северо-запада, приземистая, но худосочная, с глубокими морщинами под глазами и подрагивающими пальцами, чем-то шуршала в своей комнате. Амадея не было — кажется, он пил в кабаке с другими мужчинами. Лампа у кровати горела темным теплым светом.
— ...Но сейчас у меня есть другие дела. Это связано с волками.
— Волки. Разумеется, — Лодур кисло мне улыбнулся, откинувшись на стуле. — Кто же еще, если не волки. Напомни, почему ты еще не убил Атли? Переживаешь за Ирсу? Щедро с твоей стороны. Не стоит, ему без отца будет только лучше.
— Ты знаешь что-нибудь о ведьмах и колдунах, которые жили здесь когда-то давно? Или о шаманах.
— Шаманах? — он прошелся ладонью по своим огненным вихрам. — Вроде оккультизма? Или тебя интересует то, что церковь в далеком прошлом была настолько могущественной, что резала всех, кто поклонялся не ее идолам?
— Нет. Вроде... разговоров с чем-то потусторонним. Или лечение неизлечимых болезней. Или сны. Вещие. Которые кажутся реальными.
— Попробуй для начала излечить свой маразм. — Предложил Лодур. — Шаманизм — пережиток прошлого. Как то, что читают в церквях про бога и справедливость. Это учение восходит к вере в то, что определенные люди могут общаться с духами с помощью камлания или транса. Что касается местных оккультных религий, — Лодур посмотрел в потолок, слегка нахмурившись. — Тут я мало что могу сказать. Основная информация должна была сохраниться в старых книгах, а до нас толком не дошли их переводы. Видишь ли, еще в стародавние времена наших предков церковь активно ратовала на запрет подобных культов. Это была война идеологий: единый бог против множества. Любой фетишизм, анимизм или тотемизм под запретом. А магия — она от дьявола, сын мой. Что касается описания процесса самого колдовства, тут я тебе не помощник. Я никогда не углублялся в эту бредятину.
— Выходит, церковь уничтожила всех ведьм?
— А они что, популяция кроликов — перестреляй всех и новые не появятся? — усмехнулся Лодур, поворачивая ко мне голову. — История раз за разом доказывает, что всегда и везде сохраняются иноверцы. Хорошо хоть сейчас люди осознали, что ни на какого бога уповать не стоят. Хотя и теперь находятся уникальные индивиды.
Может быть, кто-то и остался верить в многобожие тогда. Только с тех пор прошла ни одна сотня лет.
— Что касается снов... что ж, Зигмунд Фрейд и Карл Юнг исследовали этот вопрос.
— И что они говорили?
— О, занимательные вещи, — Лодур размял шею. Во время разговоров дома он расслаблялся и давал волю своим резковатым, беспокойным движениям. Я предполагал, что так Лодур пытается унять ту неудержимую энергию, что никогда не дает ему покоя. — Самое смешное, что Юнг начинал как ученик Фрейда, но после отказался от его воззрений. Фрейд видел сны как подавляемые нами желания. Карл Юнг же писал об коллективном бессознательном, состоящем из архетипов. По его теории с помощью снов бессознательное, а оно куда обширнее, чем наше сознание, пытается символами достучаться до нас. При чем, понять это можешь только ты сам, потому что толковать то, что ты видишь надо основываясь на твоих суждениях и опыте. В любом случае, труды этих психологов были первыми попытками осмыслить субъективный опыт снов.
И что я мог подавлять в себе по версии Фрейда?
— А если одинаковые снятся двум разным... людям?
Лодур перебрал пальцами в воздухе.
— Предлагаю выбрать самому. Либо они оба подавляют одно порочное желание, либо для них у коллективного бессознательного одна задача.
Второе казалось мне более логичным вариантом.
— У тебя есть книги про теории Карла Юнга?
— Неа. Психоанализ занимательная вещь, но я предпочитаю труды Милгрэма и Адлера. Я читал пересказ теории Юнга на Орловом Острове, там эта книга и осталась.
Я был разочарован. Опять я подобрался ближе, и клубок снова размотался и что-то ускользнуло от меня. Однако, это был новый взгляд на вопрос; что, если мне стоит взглянуть на все это с позиции науки?
— Что ж, возможно, в библиотеке что-нибудь найдется. Вот еще вопрос: что, если мы помним наши прошлые жизни?
Лодур постучал пальцами по собственному подбородку, с хитрым прищуром глядя в мое лицо.
— Теряешь хватку. Ты говоришь о реинкарнации или метемпсихозе. Это философско-религиозное учение, распространенное во многих культурах. Достаточно древний феномен, полагаю, его последователи существовали и здесь, в ту пору, когда землю населяли саамы. Предусматривает то, что мы состоим из личности и бессмертной души. Некоторые системы предусматривают «эволюцию души», не в понимании естественных процессов, как эволюция Дарвина. Какие-то же наоборот считают, что душа неизменчива, чем ты ее не тресни. Спорное учение. Не существует ни одного научного доказательства феномена реинкарнации. Во все времена находились индивидуумы, утверждающие, что в прошлой жизни они были Траянами, Наполеонами, Романовыми. Проверить это невозможно, так что я со всей ответственностью могу заявить, что в этой жизни они душевнобольные.
— А если это правда? И реинкарнация существует?
— Тогда мне всех нас очень жаль. Бесконечный круговорот, из которого не выбраться. Это значит, что я жизнь за жизнью сижу тут и отвечаю на твои тупые вопросы. Ну, хорошо, допустим, она существует. В таком случае я рассматриваю концепт перерождения в одной родовой группе, раз только что мы говорили об архетипах Юнга. В таком случае это кажется мне более вероятным: личность человека изменяется с каждым воплощением, однако, его личное бессознательное сохраняет связь с коллективным, то есть, с набором ценностей и морали его культуры. Твой ход.
— Если мы сохраняем связь с коллективным бессознательным, то оно так или иначе отражается на нашей личности. Таким образом, не смотря на то, что каждый раз мы новый человек с различным набором черт и внешности, мы повторяем одни и те же действия и ошибки. Двигаемся по одному и тому же сценарию.
Лодур скептически усмехнулся.
— В этом-то и заключается трагедия. Даже если душа стремится к эволюции, коллективное бессознательное бесконечно ставит ей палки в колеса. Именно поэтому реинкарнация кажется мне бессмыслицей. Если бы смысл нашей жизни являлся в эволюции души, мы бы знали, по каким критерием эта эволюция происходит.
— И в чем тогда смысл по твоему мнению?
— Ни в чем. Не за чем искать во всем этом смысл. Нашу жизнь определяет воля и наш выбор. Мы достаточно высокоорганизованные существа, чтобы сами наделять нашу жизнь смыслом.
— Ладно-ладно, — пробурчал я, глядя на то, как он треплет сережку в ухе. — Еще одно. Однажды ты встречаешь человека на улице и он заговаривает с тобой на незнакомом тебе языке. Ты его никогда ранее не слышал, однако, понимаешь все, что он говорит.
— Дудки. Это уже что-то из сферы фантастики. В твоей задачи даже контекста нет. В крайнем случае я могу допустить, что находясь в определенной ситуации и времени, ты логически понимаешь сказанное, а не прямое значение слов. И это еще с допущением, что человек говорит без переносного смысла. В ином случае, такое невозможно. Только если язык не смежный твоему, из одной языковой группы.
Захотелось заскрежетать зубами от злости. Почему иногда Лодур был таким невыносимым занудой?
— Тогда зайдем еще глубже в фантазии. Однажды ты открываешь для себя, что можешь говорить с животными.
— Поздравляю, ты сумасшедший.
— Я говорю о фантазии.
Лодур развернулся на стуле так, чтобы оказаться лицом ко мне, упираясь локтями на спинку. В темных глазах плескались веселые искры.
— Хорошо. Это ведь фантазия, так? Только в наших играх мы не пренебрегаем пресловутой логикой и здравым смыслом. Допущение раз, — ты выучил язык животных, как любой иностранный, человеческий язык.
Я хотел возразить, но понимания, что нарушаю правила, кивнул.
— Допущение два, — Лодур вытянул вперед пальцы, — животные достаточно разумны, чтобы вести с тобой осмысленный диалог. Однако, их культура, мировосприятие и суждения далеки от нас настолько же, как далек Атлантический Эмират. Тебе пришлось здорово постараться, чтобы выучить этот язык, потому что сама система языка тебе была незнакома. Так?
Я кивнул еще раз.
— Тогда мы говорим о гипотезе лингвистической относительности.
— И в чем она состоит?
Лодур опустил голову на руки, прикрыв глаза.
— Множество ученых занимались ею. Грубо говоря это теория, что язык является «душой нации». Идея состояла в том, чтобы выяснить, до какой степени язык влияет на мышление носителя, или же и вовсе определяет его.Якобы вместе с лингвистическими категориями формируются наши когнитивные процессы, традиции и виды неязыкового поведения.
— И ты в это веришь?
Лодур весело фыркнул.
— Отчасти. Семантика действительно может влиять на отдельные виды когнитивных процессов, впрочем, мы не можем утверждать, что это работает поголовно со всеми, ведь есть и отдельные субъекты. Что насчет тебя?
— Меня? — язык примерз к небу от страха. По загривку пробежались мурашки. Что он знает? Откуда?
— Тебя. Ведь твоя мать с востока и в детстве говорила с тобой на восточном наречии. В то время как отец говорил на северном. Так что, при таком раскладе, определило твои когнитивные связи? Сделало ли это тебя более гибким в мышлении или способным к языкам?
Я глубоко выдохнул от облегчения. Разумеется. Лодур говорил не о волках.
— Не знаю...
— Мой ответ — нет, не сделало. Потому что ты все еще упертый тупой баран. Возвращаясь к фантазиям, ты выучил язык животных. Говорить ты можешь, да, но понимать тебе позволяет именно лингвистическая относительность. Животные слишком различаются с нами, куда там, это совершенно другой эволюционный вид. Чтобы познать всю глубину смысла сказанного, ты должен был коррелировать язык и мышление. Подогнать одно под другое, строго говоря. То есть изменить собственную психику и паттерны. Когнитивная функция языка — средство для выражения мыслей. И начав говорить с животными, ты перекрываешь свое сознание, чтобы донести эти мысли способом и методом, используемым в их языке без потери смысла.
Я понял далеко не все, что сказал Лодур, потому что он и сам порой будто бы начинал разговаривать со мной на незнакомым языке. Но смысл я уловил. И схватился за него, как за соломинку.
Лес направлял меня с помощью снов. Это был его язык. В этом языке был ограниченный запас «слов», — то, что наполняло, если уж на то пошло, коллективное бессознательное. А я понимал его с трудом. Именно поэтому многое из моих снов оставалось не ясным.
Я не собирался сдаваться. Во снах иногда я видел поля, бесконечные долины, старые покошенные дома, высокие скалы, загадочных животных, древних созданий, людей у костров, и бесчисленное количество деревьев.
Лодур был слишком занят, чтобы я обсуждал с ним каждый сон — уже через неделю он собрал с добрую половину школы и еще нескольких взрослых. Вместе они протестовали у здания департамента. В этом поучаствовали даже я и Турид. Длился протест недолго и никто к нам так и не вышел. Так что Лодур распустил всех с уверенностью, что нужно перегруппироваться. Зато после этого я проводил Турид до дома, и на несколько мгновений мне показалось, что все как раньше.
Но перед самой калиткой нас встретил Фьор, и я понял, что как раньше уже ничего не будет.
Цезарь объявил, что при подрыве водонапорной башни действительно была использована селитра. Лодур на следующий день заметил, что это можно было выяснить и за более короткий срок. Селитру мог достать любой, кто имел доступ к докам, туда мог попасть любой рабочий. Недоверие среди жителей росло. Ликарии опрашивали местных, никто ничего не мог сказать. Множились сплетни и злословия.
— Все это потому, что пропретор всеми силами старается ухитриться не платить за ремонт из своего кармана, — убеждал Лодур. — Таким образом еще сильнее закапывая себя в могилу.
Его протесты продолжались и проходили довольно мирно. В основном два-три легионера просто разгоняли его шайку, чтобы на следующий день они собирались вновь. Все больше и больше.
Разговаривать о снах мне пришлось с Волком. С каждым днем он становился чуть капельку здоровее и чуть лучше держался на ногах. Ранение было тяжелым, но он боролся. Боролся вместе с ним и я; выкручивался, как мог. Доставал мясо, порой помогал с чем-нибудь за него, копил деньги, отданные мне отцом.
Волк понимал мои сны довольно плохо, и объяснить, что лес пытается мне сказать, не мог.
«Когда я хочу что-то увидеть,» — ворчал он, перекатывая огромного сома с одного бока на другой. — «Я просто ищу это в лесу, пока не найду. А ты топчешься на месте.»
Может быть, я топтался. Потому что не знал, как двигаться дальше. Сны не отвечали мне на вопросы, а может быть, я неправильно их задавал. Это все превращалось в рутину: раз в несколько дней я видел полчища теней, созданий, слышал песни и звуки, падал, летел, поднимался, слушал голоса, а потом резко просыпался в своей кровати.
Было кое-что очень странное. Следы в лесу. Не медвежьи. Человеческие.
Сначала я думал, что мне мерещится. В конце осени кто угодно мог ходить с утра на окраину леса: за дровами, за припасами, может быть, проверить силки и капканы. Только следы всегда были свежие, и с утра до меня на свежем снегу их не было. А когда я возвращался — уже появлялись. Я попытался успокоить себя тем, что кто-то просто на просто идет в лес чуть позже меня. Попробовал убедиться, сменив тактику: зайдя в лес, я прошел немного и скрылся за поваленным деревом.
Никто не появился. По возвращению следы оказались на месте. Значит ли это, что он не следит за мной?
Тогда я пошел за следами. Тут возникла проблема: кто-то их здорово путал. В итоге я провел в лесу два часа, напрочь отморозив пальцы и нос, и выяснил кое-то более ужасающее: путая следы и постоянно меняя путь, он преследовал меня. Мою дорогу к укрытию Волка.
Это было еще хуже чем медведи.
— Ты не слышал ничего странного? — я вернулся к Волку в тот же день. Потому что это было важнее, чем если меня не хватились бы в школе. Я бы смог объясниться.
«Я вижу тебя второй раз за день. Это странно.» — Недовольно буркнул Волк, щурясь на солнце.
— Нет, никто не приходил сюда? Ты не чуял ничей чужой запах? Ничего не слышал?
Волк повел ушами, прислушиваясь. Мое волнение передалось ему. Я положился на его чутье, и принялся отогревать руки своим дыханием. Было ужасно холодно.
Волк все стоял и стоял, нюхал воздух, слушал, а затем сдался.
«Здесь только мы. Больше никого. Нет ни птиц. Ни зверей. Ни людей.»
Кто может скрываться так хорошо, что Волк его не заметил. Хороший охотник? Атли? Кто-то другой? Или же это паранойя. Если нас кто-то видел, почему молчал?
— Я видел следы! — Хрипло произнес я, и услышав это, почувствовал себя совсем дурно. — Людские следы.
Я боялся медведей, огромных призраков леса. Я боялся, что Волк не выкарабкается. Но больше всего на свете я боялся, что укрытие найдут люди. Охотники. И собственные слова заставили меня предаться отчаянию — если они придут, я ничего не смогу. Толку от моих снов, если ими Волку не помочь? Никому не помочь.
Я закрыл лицо ладонями, пытаясь совладать с собой. Я дрожал уже не от мороза, а от напряжения и ужаса.
Наверное, я сидел так достаточно долго. Настолько, что в конце концов Волк неуклюже ткнутся носом мне в макушку и обдал тяжелым дыханием. Он стоял очень близко, ничего не говоря. А я не мог просто так взять и обхватить его руками, лицом зарывшись в густой мех, чтобы почувствовать, что он еще жив. Волк бы мне ни за что не позволил. Я все равно протянул ладонь, и Волк нехотя подставил мне плечо. После этого он фыркнул и опустил голову, чтобы посмотреть мне в глаза.
«Покажи,» — приказал он.
Шли мы медленно. И тихо. Я боялся, что нас заметят, но делал гораздо больше шума, чем Волк, который крался, несмотря на рану на бедре. Через какую-то чертову вечность мы достигли первых следов.
Волк прошелся вдоль них. Обнюхал несколько раз. Покрутился, а затем пошел дальше, с трудом перелезая через валежник. Я шел следом, ежась от холода и страха.
«Он осторожен.»
— Я знаю! — раздраженно заметил я. — Но кто он? Чего хочет?
Волк обернулся. Оскалился и сложил уши.
«Это человек. И ты человек. По крайней мере, живешь среди них. Я не знаю людей. Я — волк. Не я его привел.»
— Я был осторожен! — возразил я, понимая, что это неправда. Я был осторожен. В какой-то мере. И все таки никогда не уделял внимание безопасности столько, сколько требовалось. Я должен был путать следы лучше. И каждый раз убеждаться, что никто не знает, что я здесь. А я рассказал это Клеитосу.
Клеитос.
Мог это быть он? Нет. Клеитос лес недолюбливал. Спокойно слушал мои рассказы о волках, всегда поддерживал, но леса опасался. Он не был охотником. Плохо ориентировался. Ему нравились растения, только больше те, которые можно было растить и окучивать на грядке. Он не был способен так путать следы.
— Что теперь делать? Вдруг он уже идет сюда? С ним могут быть другие люди. А если нет, чего хочет?
Волк сел, и его хвост взметнул снег, рассыпая в блестки.
«Если он идет сюда, то я не смогу уйти далеко. Если ему что-то нужно, придется ждать. Близко он не подходит — у норы я его не чую. Стоит поискать другое убежище,» — Волк сощурился, — «Но я слаб. И ты тоже. Мы не сможем уйти далеко.»
Я сипло вздохнул. Мне хотелось снова сесть в снег и уронить лицо в ладони. Или просто свернуться в клубок и умереть прямо здесь, в лесу. Но я не мог. Нужно было взять себя в руки.
— Значит, будет лучше остаться? Надеяться, что он не вернется?
«Нужно понять, чего он хочет.» — Яркие огоньки глаз мигнули. — «Выследить его раньше, чем он нас.»
— А потом?
Волк показал частокол белоснежных зубов.
«И убить. Потому что он бы поступил точно также.»
Земля невольно качнулась под ногами. Я не мог просить Волка не делать этого — промедление могло стоить ему жизни. Его слова означали только одно: я должен найти преследователя первым.
В тот же вечер отец узнал, что я не принимаю таблетки. Звонили из больницы, опасаясь за мое здоровье. Со всей кутерьмой я и забыл, что таблетки промаркированы. Дата изготовления горела на боку, как знак «виновен». Их упаковывали для каждого больного отдельно.
Когда отец злился, сопротивляться было бесполезно. И я молча терпел ураган его эмоций. Это было трудно: он был даже не в силах отвести меня в сторону. Я не пытался вставлять слова, не пытался защищаться. Мне нужно было дождаться, пока он успокоится. Только он был в настоящей ярости.
Хуже всего, что все это видели. И мама, и бабушка, и Фрисур. Правда бабушка, прожив столько лет с мужем и сыном, прекрасно зная их взрывной характер, все таки смогла совладать с собой, и с неодобрением глядя на меня, увела начинающего хныкать Фрисура наверх. Мама осталась.
Слезы катились по ее щекам, и она только тихо всхлипывала, даже не пытаясь их стереть. Она плакала, смотря на меня своими большими глубокими глазами. А отец все кричал и кричал. В нем было столько гнева, что он несколько раз ударил по столешнице и, когда это не помогло, с размаху швырнул в меня кружкой. Кружка с грохотом раскололась, и я надеялся, что хоть это его успокоит, но и этого было недостаточно.
— Ты понимаешь, что делаешь? — Рычал на меня отец. — Я трачу на тебя все сбережения. Я пытаюсь справится, как могу. Я потакаю твоим прихотям. А ты даже пытаешься лечиться! Зачем это все тогда? ЗАЧЕМ?
Он выговаривал это мне уже два раза. Злости в нем было куда больше. Да, я должен был лежать в больнице и умереть, как Мистивир. А если не так, то хотя бы все время пить лекарства. Только если я постоянно пил лекарства, мир вокруг превращался в серое марево. А мне было нужно было понять загадку с волками. И выследить того, что шел по моим следам в лесу.
Я все равно умру. Какая разница? Важно как. И я не хотел прожить последние дни, лежа в кровати держа брата за руку.
Я бы хотел сказать это отцу. Все сказать. Только когда я пробовал открыть рот, он зажигался с новой силой. Мама все сидела и плакала.
— Чего? Чего ты хочешь от меня? — взревел отец медведем после очередной моей попытки.
Я подождал немного, чтобы он остыл. И чтобы мама успокоилась. Это не особо помогло.
— Я не просил тебя об этом. Я делаю так, как кажется нужным.
Отец тоже долго молчал. Наконец, я поднял на него глаза. Смирения или понимания я там не увидел.
— Что ты сказал? — в голосе отца звенел лед.
Мне пришлось вдохнуть побольше воздуха.
— Я имею в виду, раз уж мне суждено умереть, то пусть...
Отец размахнулся и влепил мне пощечину. Этот удар отрезвил меня не хуже утреннего ужаса следов преследователя. Короткий резкий толчок и ощущение того, как немеет половина лица. Отец не бил изо всей силы. Да и бил редко.
Сейчас я это заслуживал. Я не был в обиде.
Я рвано вдохнул. Мать замерла так, словно отец ударил ее, а не меня.
— Прости, — коротко отозвался я, не зная, что ему ответить. Кровь отхлынула от щеки.
— Не просил? — прогремел отец, сжимая и разжимая кулак. — А чего ты хочешь? Просто умереть у нас на глазах? Ты хоть понимаешь, каково это, смотреть, как твой сын умирает? И ради чего? Ты выступаешь на собраниях с какими-то бредовыми идеями, шляешься поутру непонятно где, и при этом даже не пытаешься хоть как-то бороться. Если тебе все равно на то, кто ты, и как живешь, подумал бы хотя бы о нас. Хотя бы на секунду!
Он был прав. Я не знал, какого это. И не думал. У меня не было времени думать.
— Прости, — попробовал я снова, еще тише. — Я не могу. Я не могу вечно находится в больнице. Да, я знаю, тебе кажется, что это все исправит, и я стану первым, кто вылечиться. Но так не бывает. Я не хочу умереть запертым в четырех стенах. Мне жаль, что я разочаровал тебя. И все равно я не стану принимать таблетки и в больницу больше не поеду.
Отец выждал паузу, а затем пропустил воздух сквозь зубы.
— Ты... — и снова замахнулся. Этого удара я собирался увернуться: рука у отца все же тяжелая.
Тут за его плечом оказалась мама. Она повисла на его за руке, вцепилась, наваливаясь всем своим небольшим весом.
— Хавтур! Остановись!
Отец попробовал выдернуть руку, вытянул вторую, не то чтобы ударить, не то чтобы оттолкнуть маму. И видеть это гораздо больнее, чем ощущение пощечины.
— Не трогай ее! — я вскочил, оказавшись между ними, загораживая маму.
Тут все прекращается. Мы все замерли от ужаса, страха и отчаяния. Отец смотрел на меня со смесью непонимания и недоверия. Глаза мамы я не видел, но ощущал, как она дрожит.
— Я не... — выдохнул отец.
Лучше бы он ударил меня еще раз. И еще раз. Швырнул чем-нибудь. Но не стоял, опустив плечи и голову, растерянный посреди кухни. Теперь, когда ярость ушла, он выглядел совсем старым и слабым. Печальные складки на лбу. Сеть морщин и седина на висках. Он вовсе не был тем сильным, несгибаемым рассудительным человеком, которого я помнил. Он был надломлен. И очень печален.
— Ничего, — глухо произнес я, чувствуя, как колотится собственное сердце. — Я понимаю. — еще пауза, чтобы голос не дрожал. — Ты не хотел. Ты прав, я понятия не имею, каково это. Я просто хотел сказать, что я... хочу иметь выбор, — комок подступил к горлу, — вот и все. Это просто не помогает.
— Ты жив. Это не может не помогать, — у отца голос тоже сиплый.
— Да. Но от препаратов гниют внутренности. Ты спишь и разлагаешься изнутри. Я не хочу так. Это все равно больно. Нет никакой разницы.
Я отступил назад, они оба смотрели на меня. Мои отец и мать. Они не были плохими родителями. Они вырастили меня, заботились обо мне, многому научили. Пусть и не понимали. Между нами всегда была стена, сколько я себя помнил, это никогда не мешало мне любить их меньше. Мы не были близки, а все равно, своей смертью я так или иначе раню их. Заберу нечто очень важное. И эта рана, которую я пытался перекрыть ежедневными переживаниями. Их рана, которая не будет кровоточить у меня. Смерть переживаешь не ты, а те, кто любил тебя.
Я просто умру. А им жить с этим дальше.
— Мне... надо пройтись.
Я вышел из кухни, схватил свитер, куртку, натянул шарф и шапку, как и был, в домашних штанах, выбежал из дома. Бежал и бежал по дороге, спотыкаясь, мимо домов, амбаров и заборов. Петлял по коммуне, и во многих домах приветливо горел свет. Где-то ели теплый ужин, слушали радио, разговаривали, сидели рядом. Где-то читали книги, чинили снасти, запирали на ночь оленей и овец, жили своей обыкновенной, полной жизнью. Не умирали. И не пытались выходить раненого волка в лесу. Их друг не собирался начать восстание против необъятной империи. А другой человек, который раньше был почти братом, не пытался после предательства достучаться непонятно зачем.
Прочь от этих людей. В конце концов я забрался во двор пустующего дома, влез на крышу хлева. Черепица крошилась под ногами и ныла от старости. Стена укрывала от ледяного ветра, и я затих, кутаясь в куртку и вытирая щеки, хотя не понятно, есть ли там слезы, или это просто мороз. Огни чужих окон нагоняли такую тоску, что я обнял колени и опустил голову, только бы не видеть их, провалится во тьму и не существовать хотя бы какой-то крошечный кусочек времени. Все бессмысленно. Волки. «Черное дерево». Лекарства. Медведи. Департамент. Фьор. Моя ложь. Лес. Просто мозаика событий, сплошные осколки, блестящие на снегу. Они ни к чему не приведут.
Я слишком расстроен и устал, чтобы справляться. Горели легкие, стягивало вены и ныли ребра.
А потом кто-то из волков далеко в лесу взял тихую, чистую ноту. Я медленно открыл глаза, смотря в мрак чащи. Подхватывали немногие. Вожака тоже не слышно. Волки поют за несколько миль отсюда. И их песнь разливалась, как нестройный ручей, протяжный и холодный. Она заставляла желать одного — вскинуть голову и залиться воем вместе с ними. Только я все еще был здесь, в коммуне. Это казалось нечестным, несправедливым, неправильным. Я до безумия тосковал по бесконечному родному краю, в котором я никогда прежде не был.
Волки пели в ночном лесу, а я молча сидел на крыше старого дома, кутаясь в куртку. Больной, уставший и совсем один.