Ноль, один
Волки шли друг за другом по снежному мареву цепочкой, шаг в шаг, нос к носу, спина к спине.
Широкие лапы месили сугробы, покрывающие чащу — волки возвращались в низины каждый раз, когда большую воду начинал сковывать лед, с утра из пастей шел пар, иней оседал на шкурах. Двигались так быстро как только позволял рыхлый влажный снег. Настроение у всех напряженное: они не могли разойтись, не могли потерять еще кого-то. Старики рычали на молодняк. Матери подзывали волчат, чтобы проверить, все ли в порядке. Кто-то иногда схватывался в короткой, бурной стычке, которую тут же прекращали.
Я шел вместе с ними.
Деревья уступали нам дорогу. Небольшие хищники прятались, завидев нас. Мы вслушивались в лес, продолжая идти, а лес вслушивался в то, что находилось за его пределами.
Нам нужно было бежать. Все дальше в лес. Затеряться среди деревьев.
Скоро сезон жатвы.
Сезон, когда в наши владения вступают другие хищники. Те, что живут за пределами леса.
Это пугало. Не так сильно, как голод, который мог поджидать нас в чаще.
Один из самых старых, волк с почти лысой мордой и разорванным ухом, недавно обнюхал землю у воды, а затем долго наблюдал издали за белками, лежа в укрытии между ветвей. Потом, придя в круг, сел и сказал, что зима будет холодной. Олени уже спустились в низины. А за ними медведи.
Сейчас эта мысль порхала между нами, будоража сердца, заставляя их все быстрее переставлять лапы. Если не обогнуть кряж и не спуститься в лес, ближе к людям, но дальше от гор, можно было напороться на медведей.
Один стае был не так страшен. Если будет схватка, возможно, трое волков смогут одолеть медведя.
Если медведей будет несколько, всем не поздоровится.
Мы шли, подчиняясь памяти и зову леса. Расстояние стелилось под лапами, дни проходили один за другим, окружение оставалось привычным — хмурый, неприступная чаща, разодетая белоснежным саваном. Мы устали и проголодались, но речи об охоте и быть не могло — люди могли оказаться где угодно. Нужно было бежать все дальше и дальше, пока не окажемся глубоко в глуши, куда люди не сумеют добраться.
Когда я бежал с ними, я чувствовал странные, запутанные ощущения. Словно я не испытывал их ранее, хотя, казалось бы, в стае ничего не изменилось. Я видел, как волки внимательно поглядывают на меня и друг на друга. Как они изредка во время бега поворачиваются и языками проходятся по щеке или уху собрата, как одобрительно пофыркают. Старый волк, когда я споткнулся о кривую корягу, больно ударившись, остановился, чтобы проследить, все ли со мной в порядке. Он засеменил рядом, пока я недолго хромал, пережидая боль, а после несильно схватил меня за ухо, растрепав шерсть, затрусил дальше.
Я чувствовал себя защищенным. Опекаемым. Силу, которая текла с кровью по нашим жилам.
Мы остановились. Ровная колонна волков смешалась, сбилась, превратилась в пестрость разноцветных спин и морд, которые с опаской переглядывались и внюхивались в воздух.
«Что случилось?» — проносилось между нами.
Это не к добру.
Я прорысил вперед, осторожно пробираясь между спин. Сам я шел с молодняком, после матерей, от этого подходить близко было несколько опасно — могло прилететь от старших за мой любопытный нос. На меня рыкнула волчица, скаля зубы, проводила внимательным взглядом.
Я протиснулся вперед, низко опустив голову. Впереди стая, пятясь, плотным кольцом обступила незнакомого мне волка.
Я почувствовал запах болезни и крови еще задолго до того, как его увидел.
Волк был слаб, но не стар. Вся его серая опальная шкура была покрыта запекшейся кровью, шерсть слиплась в красные сосули и скаталась. Его бок был полностью в крови, даже сейчас она капала на снег, растоптанному нашими следами. Волк стоял, тяжело дыша, опустив уши и подогнув переднюю лапу — она была сильно повреждена. Возможно, он угодил в ловушку.
Волки волновались. Они повизгивали, оглядывались, прикрывали собой молодняк.
Я невольно шагнул к незнакомцу, чтобы обнюхать его. Узнать, что случилось.
Меня остановил резкий рык позади. Стая расступилась, пропуская перед Вожака.
Я попятился назад. Вожака я боялся, как подобает. Наш Вожак не был стар, но он умен и мудр, а еще силен как медведь. Он стал вожаком совсем недавно, почти сразу, как прибился к стае. Никто не оспаривал его право, когда старый вожак умер.
Я опустил глаза, смотря только на белые лапы Вожака, сливающихся со снегом. Он был или слишком встревожен незнакомцем, или не посчитал нужным поставить меня на место. Однако, когда я поднял глаза, я все-таки получил несильный толчок от его волчицы: она ощерилась на меня, распушив свой красивый пушистый мех, больше для вида. Она была младше меня, бойкая и прыткая.
Я попятился еще на пару шагов, не больше, все еще оставаясь в первом ряду.
Вожак подобрался к незнакомцу и осторожно обнюхал его. Волчица приблизилась с другой стороны, осматривая рану. Незнакомый волк никак не отреагировал на это. Он так и стоял, тяжело дыша, казалось бы, вот-вот готовый уйти к предкам.
«Люди,» — наконец поведал незнакомец, — «Они идут с края леса. Наступают все ближе, прячутся между деревьями.» — Волк прижал уши — «Они убили моих братьев».
Я распушил загривок. Моя стая начала беспокоиться еще сильнее. Они скулили, подзывали друг друга к себе. За мгновение все изменилось. Наша большая, сильная стая, стала казаться мне маленькой и беззащитной в этом огромном ледяном краю, в котором скрывались охотники.
Я хотел защитить их. Больше всего на свете. Бежать все дальше в лес. А если нужно, то даже броситься людям наперерез, чтобы сбить их со следа.
Но я сам был еще совсем юн и неопытен. Меня самого опекали старшие.
Несправедливо. Я должен помочь. Стать сильнее.
Вожак придвинулся ближе к незнакомцу. Несмотря на искреннее сочувствие, которое исходило от него, он двигался напряженно.
«Я бы хотел помочь тебе.» — Он прикоснулся лбом ко лбу раненого. — «Но я не могу.»
Незнакомец не поднял голову и не вздрогнул. Возможно, он вовсе и не рассчитывал на помощь. Ему просто хотелось поделиться с кем-то своим горем.
«Укройся в валежнике вниз по склону.» — Посоветовала волчица Вожака, утыкаясь в шею незнакомца. — «Там они тебя не найдут.»
Это вряд ли ему пригодится. Он умрет от потери крови совсем скоро.
«Удачной охоты.» — Вожак лизнул волка в лоб и отвернулся. Его волчица тоже прижалась к раненому, а затем последовала за ним.
Стая зашевелилась. Многие подходили к раненому, а некоторые сторонились, прижимая уши и стараясь уйти прочь как можно скорее. Я не винил их. Это было не их горем.
Но я хотел попрощаться. Когда я подошел к нему, в ноздри ударил резкий запах крови и страха. Он зародил в груди тянущее, болезненное чувство, и я лизнул незнакомца в щеку, пытаясь разделить с ним горе.
Я почувствовал это. Осознание ударило меня по груди, смело с ног.
Синее небо и белоснежный снег. Люди обступили с трех сторон, по кругу, у каждого в руках длинные палки, отдающие смрадом и пеплом. Они издают громкие звуки, напоминающие вороний клекот. Оскал и серая спина где-то сбоку. Человек впереди вскидывает палку, и нужно прыгать, точно нужно прыгать, я двигаюсь
И тут:
Гром!
Боль пробивает легкие, жалит изнутри. Она такая, что темно в глазах, ничего не слышно, она вытесняет мысли из головы и воздух из легких. Она скрючивает, и только не то лес, не то брат, кричит: «б е г и!»
И я бегу, скольжу прочь от умирающего, прижимая уши и ощущая ужас в каждой частичке своего тела. Мне страшно, страшно, страшно и это гонит меня вперед, к людям, к семье, пока передо мной не возникают золотые глаза вожака.
Тогда мир превращается в карусель, и лес вмиг меркнет вокруг, оставляя темные, черные тени.
Я чувствую свое дыхание. И тепло одеяла на плече. Дрожащие ресницы. Свое слабое, ноющее тело. Человеческое.
Я не хочу просыпаться. Я не хочу становиться собой.
Назад.
Я пытаюсь скользнуть обратно в сон. Если не в заснеженный лес, то хоть в черный, беспросветный омут.
На грани сна я вспоминаю, что говорил мне Волк. Лес. Не тот, что стоит веками за моим домом. Другой лес.
Я делаю вдох...
Лишайник проваливается у меня под ногами. Мох опускается, а затем снова поднимается у меня на груди. Я пытаюсь смахнуть его, он мягко спадает, выпуская из своих тенетов.
Тут столько теней, что я не могу различить деревья.
Я поднимаюсь и пытаюсь понять, где я. Что-то похожее на комнату, вроде гостинной, только здесь нет ни стен, ни мебели, ни дверей, а вместо пола лишайник, в котором утопают ноги по щиколотку. И почему это должно быть комнатой?
Я делаю шаг вперед, мне становится страшно. Все, потому что существо, которое стоит неподалеку и смотрит на меня черными глубокими прорезями в животном черепе, тоже двигается за мной. Я дергаюсь, тут же позади тень обхватывает меня и хлопает крыльями. Клекот пугает меня еще сильнее, я пытаюсь сопротивляться, но только кубарем качусь куда-то вниз, в темноту.
Кажется, там лед. Я проваливаюсь в ледяную воду, а когда пытаюсь судорожно схватить воздух и выбраться из ила, существо с черепом на голове наклоняется надо мной, с неимоверной силой надавливая на голову. Я захлебываюсь, вода застилает мне глаза и уши, тянет вниз. Пытаюсь сопротивляться, барахтаюсь изо всех сил, мрак уже застилает мне глаза, я понимаю, что мне не справиться. Вокруг такая темнота, что режет глаза. Тяжесть расплывается по телу, я лечу со скалы вниз, ниже, ниже, ниже, во мглу. Я даже не знаю, что там.
А потом все проходит.
Я делаю вдох. Пытаюсь выкашлять темную воду, когда распахиваю глаза, то оказываюсь на поляне, где стоят синие ели.
Впереди меня сидит какое-то существо. Оно разворачивается ко мне, и я вижу, что это девушка. Вернее, что-то похожее на девушку.
У нее серое лицо, лоб окрашен охрой, и двигается она так, словно ее руки и ноги липнут к земле, растворяясь между лишайников, а она едва помнит, как это делается. Когда она оказывается ближе, я сажусь на землю, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и смотрю в ее огромные жуткие глаза — пустые светящиеся белки без зрачков и радужки.
Позади нее замирает тень.
«Вот ты где.»
Девушка не размыкает губ, однако я понимаю — это ее слова. Она протягивает руку, грязной ладонью дотрагиваясь до моего лица. И от чего-то это прикосновение дает мне такое облегчение и спокойствие, что я чувствую слезы на своих щеках. Словно я всю свою жизнь шел сюда, и ради этого был согласен тонуть в мрачных водах, падать и умирать еще и еще. Мне хочется прижаться к ней, свернуться у ее коленей на мхе и просто дышать, тихо и ровно.
«Ты потерялся.» — какой-то частью сознания я не понимаю ее слов. У нее нет голоса, не слышу интонации или не знаю языка, на котором она говорит. Этого языка и не может существовать.
Затем она кивает куда-то в сторону. Где-то там, между деревьев, стоит еще кто-то. Яркие огни глаз рыжиной светятся в темноте.
«Он тебя привел.»
«Почему я....» — пытаюсь заговорить с ней, а девушка смотрит на меня в упор. Волосы у нее длинные, почти белоснежные. Тонкие косы пронизаны украшениями — черепами маленьких животных, древесными бусинами, красивыми перьями и листьями. На руках у нее вытатуированы какие-то незнакомые мне символы и знаки, напоминающие клейма на камушках тетушки Ринд. Они мелкой вязью карабкаются по ее предплечьям и локтям.
«Потому ты был рожден для этого. Ты всегда был среди нас. С тебя все началось, тобой все и закончится. Ну же, вспомни.»
В ее словах слышится легкое пренебрежение. Самозабвенность вечного существа.
«Однажды не ты ли бродил по свету, наблюдая за людьми и храня их покой? Однажды не ты ли не вопрошал о мудрости у рек, ветров, камней и диких зверей? Однажды не ты ли нарушил древнюю клятву? Перетерлись твёрдые оковы, людьми гоним и людьми прославляем? Однажды не ты ли низверг недобрых, избег вражеских пут, уплатил высокую цену за ворожбу. Сам Высокий назвал тебя своим сыном, а он отец всему на свете. Тебе, как и ему, подвластно таинство сейдр. Слово заклятья на члены положено — узы спали с рук. Тебе покорился фьон, и море почтило твою долю, и стылый мороз твоей кожи не тронет, и неживая ведьма тебе волшебством не вредила. Однажды не ты ли спустился в Гнипахеллир и вышел из царства мрачной богини невредимым?»
Да. Это был я. Это случилось давным-давно. Тогда, когда я был молод, и лес был больше, и боги творили миры, своей волей одаривая червей разумом и вырубали людей из ясеня и ивы. Именовали мена по-разному — Игг, Хникар, Граульв. Даром, что имена эти принадлежали не мне. Тогда она была молода. А теперь она стара, как само время. И я был стар.
А кто я теперь?
«Я верну тебе то, что принадлежит по праву. Дорого обошлась нам ворожба, только не за чем лить слезы. Помни, что мы обещали, иначе войдешь ему в немилость.»
Я моргаю.
Старуха берет мою руку, и я понимаю, что я абсолютно обнаженный. Она тоже, и ее нисколько это не смущает. Она ощупывает темные пятна, которыми черное дерево впивается в меня, отбирая мое право на собственное тело и жизнь. Каждое ее прикосновение отдается в груди каким-то непонятным, смешанным чувством.
«Как глубоко он забрался» — шепчет она.
Мне больно от ее слов, однако я не дергаюсь. До этого момента мне казалось, что она, кем бы она ни была, видением, призраком или очень старым, забытым богом, сможет меня излечить. Теперь уже слишком поздно.
«Не хочу умирать» — говорю я ей, имея в виду, что не хочу больше. Не хочу продолжать. Хочу, чтобы все закончилось.
Тени за спиной старухи движутся. Теперь я знаю, кто она. Хозяйка этого леса. Он сам. Каждая его тропинка, каждое существо в нем. Хотя, на самом деле, она не только лес. Гораздо большее.
«Не глупи,» — шипит Хозяйка, а затем добавляет, — «ты потерялся.»
Потерялся.
Хозяйка похожа на черное дерево. Не болезнь, а то, что я вижу во снах и в ночных видениях. То безобразное, искалеченное существо. Они не похожи внешне, и все же между ними есть какая-то связь, которую понимал тот, кем я был когда-то.
Хозяйка делает движение в сторону, не разжимая руки. Мне открывается поляна за ней, и я вижу там призрачные силуэты. Я щурюсь. Они кажутся мне волками. А может быть я уже совсем запутался.
«Потом ты уйдешь. Этот путь можешь пройти лишь ты.»
Она снова прикасается к моему лицу. Хотелось ластиться под ее ладонь с крючковатыми пальцами.
«Могу я вернуться?» — мысль о том, что я больше никогда не увижу ее, ужасала больше, чем что-либо.
«Ты всегда возвращался. Хочешь ты этого, или нет.» — прошептала хозяйка и снова провела по щеке. Я ощущал это так отчетливо, как не ощущал прикосновения матери. — «Всё возвращается. Он укажет тебе путь.»
Хозяйка обхватывает мое лицо ладонями, прижимает свой лоб к моему. В то мгновение, когда она придвинулась ближе, я смог разглядеть тень за ее спиной. Это было еще существо с костяной маской птицы вместо лица. Только громадное, изогнутое и укрывавшееся собственными перьями, как длинным плащом.
«Ты готов?»
Я не знал ответа на этот вопрос, но она и не ждала его. Хозяйка притянула меня к себе и выдохнула в мои губы слово.
Первое заклятие.
Слово, на языке, который я не мог понять. И не мог осознать. Слово такое странное и изогнутое, что его звучание стерло осознание того, что происходит. Как бы я постарался, я бы не смог его повторить. Никто бы не смог. Слово было сказано на языке, который был старше предков. Старше любого растения и любых гор на земле. Любой песни, которую знали волки, любого молчания.
Когда-то я назвал его первым.
И когда она произнесла его, лес вокруг поглотил меня. Тени обступили со всех сторон, наклоняясь. Все птицы, что сидели на ветках, слетели ко мне и впились в мое тело. Они клевали, щебетали и рвали на кусочки. Это было больно. Боль и ужас застилали мысли. Я хотел закричать, но держался. Ради нее. Я обещал ей, что не буду сопротивляться.
Затем птицы, кажется, нашли что-то, и с усилием выдернули из меня. Я задохнулся, огромное существо с костяной маской упало на меня, я очутился во мраке его перьев.
А затем в огне. Гибкие тени танцевали вокруг меня. Огонь языками касался рук и ног. Я жмурился от этого яркого света и сквозь боль слышал песню. Она лилась и лилась, и я не мог ни разобрать слова, ни подпеть.
Танцующие касались меня вместе с огнем. Я удивился, когда понял, что это не лесные звери, которых я видел. Это были люди. Кто-то похожий на них. Лица их менялись, как зыбкий песок, голоса дрожали, когда они тянули ноты. Пятнадцать мужчин и пятнадцать женщин.
Огонь расступился, и вперед вышло черное существо с черепом птицы вместо лица. Оно наклонилось, и я ощутил, какое оно холодное. Ледяное. Настолько, что бушующий огонь не мог согреть его.
«Как тебя зовут?» — Спросило меня оно. Говорило еще страннее, чем девочка. Словно переворачивая слова задом наперед, а то вообще издавая звуки, которые были просто похожими на слова.
Я бы хотел назвать ему имя. Но я его не помнил. Я даже не знаю, было ли оно у меня когда-либо.
Затем люди вокруг затянули длинную, протяжную ноту. И кто-то ответил им, заставляя огонь виться сильнее.
Песня была не просто песней. Они звали кого-то. И он ответил.
Мне стало страшно. Я боялся того, кто шел сюда.
«Как тебя зовут?»
Я не знаю. Не знаю. Не могу вспомнить.
«А как звали когда-то?»
Когда-то? Когда-то давно?
Было много имен. Было много лиц. Я не помню все. Разве имена так важны? Волки ими вообще не пользуются. Зачем оно мне?
«Как тебя зовут?»
Но я не мог сказать ему. А люди вокруг танцевали, танцевали, танцевали и пели. И одна ночь сменялась другой, росли и разрушались города. Расцветали и падали империи. Рождались и умирали горы.
И он, тот, кого звали, был совсем близко.
Существо с костяным черепом ждало ответа, наклонившись низко-низко. И тут, когда песня оборвалась, я вспомнил.
Ему нужно было не мое имя. Никакое из них. Ему нужно было то, как я зовусь. Как называюсь.
И когда я понял это, я назвал то, чего он хотел.
Он раскрыл свои черные крылья, отчего я вздрогнул. Что-то скользнуло сквозь его перья, проникло куда-то внутрь моих костей, внутрь головы и нутра, и от этого я проснулся.