Волчья песнь

— Я уже решила, что вы решили и вовсе не ехать.

Турид смотрела на нас, недовольно сдвинув брови. Она стояла, сложив руки на груди и неодобрительно отбивала тонкими пальцами по сгибу локтя.

— Это все он! — заявил Клеитос, тыкая в меня пальцем. — Я его полчаса прождал!

— Каюсь, — нехотя сдался я. — А ты предатель, Клеитос.

Тот вскинул руки с извиняющейся улыбкой на лице.

Хотя что уж тут, он был прав. Я действительно был виноват. Попытался встать как можно раньше, но сил не было и головы поднять. С каждым днем просыпаться было все тяжелее и тяжелее. К ежедневным походам в лес прибавлялись все новые обязанности. До или после школы нужно было набирать воду из реки. После обеда я плел сети. Два раза я даже сумел сходить на охоту с Греттиром, и хотя дичи много найти не удалось, Волка прокормить все еще удавалось. Цезарь получал от пропретора все новые и новые отговорки. Воздух по утрам превращался в стужу, заставляя коченеть, едва закрывалась за спиной дверь дома. Люди бесконечно роптали и жаловалась. Одно к лучшему: ни конфедератов, ни медведей больше никто не видел. И все же, то, что раньше казалось обыденностью, теперь переживалось с великим трудом.

К Волку сегодняшним утром я не столько дошел, сколько дополз, и этот путь занял у меня по ощущениям все время мира, наполненное страданиями и слабостью. Волк снова стащил с себя повязку, я снова ее перевязал. Это становилось обыденностью, потому что повторялось уже с неделю. В голове крутились миллионы вопросов, а сил их задавать не было, да и времени не оставалось. Все доступное мне я потратил на споры с Волком, который упрямо не хотел снова терпеть перевязку. Победа досталась мне дорого и удовлетворения не принесла. Хотя бы новых следов медведицы не появилось, да и Волк сообщил, что ночью все было тихо. Я не успел к Греттиру с Арвёстом: путь назад отнял последние силы. А когда я, наконец, силком дотащил самого себя до дома, оказалось, что Клеитос уже ждал меня. Я и забыл, что сегодня мы должны были отправиться в центр фюльке на день рождения Ирсы. Однако я был не в состоянии собраться так быстро, как следовало бы. Хорошо хоть на поезд успели.

— Ничего, — Ирса улыбнулся нам тихой улыбкой, поднимаясь с деревянной скамьи у единственного железнодорожного пути. — Главное, вы не опоздали.

Клеитос хлопнул его по руке в качестве приветствия. Несмотря на то, что Ирса был именинником, одет был он так же, как и всегда. Та же рубашка и грубо вязаный светлый свитер, та же темно-зеленая шапка, натянутая на лоб, те же заношенные сапоги, доставшиеся ему от отца. Из нас всех, пожалуй, прилично, будто для поездки до самой столицы, оделись только Турид и Клеитос. Последний надел свою лучшую полосатую кофту и новые брюки, которые привезла его мать из ее последней поездки в Трюске — центр Йеслингланна. Турид же, и в обычное время привлекающая внимание, была просто неподражаема. Длинное темно-бордовое платье, подол которого простирался за края дубленки, она затянула строгим поясом, подчеркивающим талию. На ногах красовались новые сапожки с блестящей окантовкой на носу, а на шее висела подвеска в виде ириса изумительно тонкой работы, да еще, по видимому, из чистого серебра. Похоже, выпросила у матери. Волосы Турид заплела в какую-то сложную косу, перевязанную лентой. Что и сказать, она точно будет ловить на себе взгляды городских.

Все остальные меркли по сравнению с ней. Лодур был слишком занят собственными думами, чтобы наряжаться. У меня не было времени, чтобы переодеться. Фьор же попросту оделся прилично, хотя я был уверен, что он сделал это, чтобы не выделяться. Уж наверняка в Новой Скадии магазины одежды пестрели ассортиментом не хуже, чем в самом Снокушгарде.

Я уныло мазнул по парню взглядом. До последнего надеялся, что его здесь не будет. Хотя было логично, что Турид спросит, может ли он прийти и Ирса не найдет в себе сил отказать. В детстве мы втроем неплохо общались, хотя Ирса никогда не был полноценным членом нашей команды. Он и гулять-то выходил без особой охоты.

Мы немного поболтали о еруде, ожидая поезд, который должен был доставить нас в Атрид. Ирса оставался молчалив даже в день своего рождения, Клеитос жаловался на меня и отсутствие воды, Лодур выстраивал свои страшные прогнозы по поводу того, что за зиму трубы заледенеют и по весне всем придется отвалить приличную сумму, чтобы все это починить. Я же попытался насладиться немногими минутами бездействия.

— Что с тобой? — спросил Клеитос, прикасаясь к плечу. — Весь бледный.

— Опять не выспался, — буркнул я.

— Может, сядешь? — предложила Турид.

Сесть хотелось, но я не стал мириться со слабостью. Если они сейчас примутся уговаривать меня остаться дома, это будет нечестно по отношению к Ирсе.

Поезд приехал с небольшим опозданием. Старый состав с глухим стуком протянулся по рельсам, раскуривая из трубы облака густого дыма, заскрежетали колесные пары, тормозя по путям. Поезд гулко загудел, будто устало выдохнув после тяжелой дороги. Мы и еще несколько человек выстроились перед пассажирским вагоном разноцветной группой. Я поглядел на других путешественников. Две дородных хозяйки с плетеными корзинами, застеленными плотными тканями. Молодой мужчина с выдающимся носом и девушка, по-видимому, молодожены, потому как она все время крепко обвивала его локоть, а он ласково гладил ее по по спине и щеке, что-то воркуя. И одинокий работяга, в котором я смутно признал парня со школы, выпустившегося пару лет назад. Те, кто работал в других коммунах, в дневную пору уже не садились на поезд, да и в целом на поездах ездили редко, предпочитая справляться попутками. В основном днем в Атрид отправлялись разве что за покупками и по делам. Ну, или для прогулки, как в нашем случае.

Через несколько минут дверь тяжело отворилась и нас окинул безразличным взглядом старик-контролер, лицо которого глубоко прорезали морщины. Он работал тут уже лет десять, и процедура никогда не отличалась одна от другой: принял от нас небольшую плату и пропустил в узкий вагон.

Мы расселись по местам — края деревянных сидений изрядно истрепались и обзавелись царапинами за долгие годы службы. Они походили на контролера так же, как контролер походил на поезд. В каком-то смысле, все эти три вещи — контролер, поезд и сидения — были единым целым, громадным механизмом, не способным существовать без какой-либо своей части. Может ли существовать контролер за пределами железной дороги? Не распадутся ли на щепки эти сидения, когда, внезапно, в один из рейсов, сердце старого контроллера перестанет отбивать в такт ударам ходовых частей по рельсам и навсегда умолкнет? А может ли сам поезд двигаться после этого дальше? Разумеется, да. Однако в моей голове все изменится. Поезд, пусть и останется тем же самым, уже никогда не будет прежним.

— Куда пойдем? — восторженно спросила Турид, оборачиваясь к нам — они с Фьором расположились на сидениях впереди нас. — О, можно пройтись по магазинам. Или даже зайти в музей. Или посмотреть на мост! А еще на пристань. И, конечно же, нужно устроить праздничный обед. Найти лучшее заведение в городе!

— Что ты там не видела, в этом музее? — поинтересовался Лодур со скамьи напротив. — Мы там сотню раз были. Что-то за последнее время их коллекция вещей, оставленных предками, не меняется.

— Да и в магазинах делать нечего. Лучше давай ты туда заглянешь с подругами, — предложил я. Все равно в магазинах мало кто из нас мог позволить себе купить нечто стоящее. Уж я точно нет.

Турид театрально фыркнула.

— Тогда сами предлагайте. Или пусть Ирса решит. Это же он виновник торжества.

Ирса потерянно воззрился в окно. Скорее всего, он вообще не хотел праздновать свое семнадцатилетие. Да и отец вряд ли отпустил его с большой охотой. Но Турид настояла на том, что мы должны устроить праздник. И, хотя по обычаю в основном северяне собирались у именинника дома, накрывали стол и чествовали хозяина тостами, разговорами или алкоголем, в случае Ирсы мы предложили поехать в центр фюльке. Все равно у того не было никакого настроения, если бы празднование происходило дома в компании его отца.

— Я... думаю, что мы можем приехать и решить на месте, — в конце концов вынес вердикт Ирса.

Поезд еще раз издал оглушительный гудок и тронулся, медленно двинувшись по рельсам. Я глядел в окно на проплывающие мимо домишки родной коммуны. Железная дорога была самым большим нашим подарком от предков. Да, ее пришлось перекладывать, потому как к тому времени, как люди заново начали обживаться на севере, она уже никуда не годилась. Однако спустя много лет, вложенных сил и упорства по ней вновь заходили поезда. А они являлись сердцем нашего жизнеобеспечения: на поездах перевозили грузы, технику, продовольствие, людей. Состав, на котором мы ехали, трижды в день преодолевал нелегкий путь через горные ущелья и холмы, ухая и петляя по железным путям и разворачивался в Атриде. Я даже немного гордился тем, что наша фюльке может похвастаться железной дорогой. Вот в кряже Гёндуль поезда уже не ходили. Хотя я все равно редко ими пользовался. По обыкновению в Атрид я ездил только в больницу, а меня туда возил отец.

Ребята все еще обсуждали, как нам следует распорядиться временем в городе. Фьор спрашивал, что за это время изменилось в Атриде. Лодур припоминал последние новости, Турид его поправляла, Ирса слушал. Из-за мерного покачивания и стука меня клонило в сон.

— Поспи, пока есть возможность, — посоветовал Клеитос. — Я тебя разбужу, как будем подъезжать.

Мне хотелось возразить, однако сонливость была сильнее. Я благодарно улыбнулся ему, устроился поудобнее, уперев подбородок в грудь и проспал до самой нашей остановки.

Атрид, центр фюльке Скёльдских гор — последний самый большой город на крайнем севере. Он расползся по отрогам у моря, сверкая темными крышами, протянувшись линиями электропередач, подставляя бока ярко раскрашенных домов, остовы которых достались нам от предков. Здесь было гораздо больше людей; все они куда-то торопились, шурша по обледенелым дорогам подошвами обуви, скрежеща по трассам шинами, оставляя белые полосы кильватера корабельных судов на вяло раскачивающихся водах. Из-за постоянного посещения больницы я бывал здесь гораздо чаще, чем остальные, хотя времени бродить по городу у меня почти не находилось. Здесь было красиво, гораздо просторнее и богаче, чем у нас. Впрочем, он сильно уступал центрам других фюльке, особенно, когда речь заходила о ближнем севере.

Выйдя из депо, мы неспешным шагом отправились на прогулку. Погода милосердно наладилась, потоки холодного морского ветра забирались под куртку, но солнце стояло высоко, едва прикрытое тучами. Хоть я и проспал всю дорогу, особой бодрости это не придало, зато я, по крайней мере, уверенно стоял на ногах и чувствовал себя капельку отдохнувшим. А вот придумать, куда пойти, ребятам так и не удалось. Потому мы шли по обыкновенному маршруту: с депо дошли до обрушенного моста, там прошлись по исторической части города и добрались до центра, к площади.

Клеитос поравнялся с Турид, продолжая спор, начавшийся еще, как я понял, с поезда. Они шли впереди и я не мог толком расслышать, что объясняет Клеитос, попеременно вскидывая руки и выставляя их перед собой, словно прикидывая размер. Может быть, говорил о кораблях или деревьях. Впереди них шли Лодур с Фьором. Видимо, Лодур, охотный на разговоры и всегда радостный новым лицам, пытался пробить ледяную стену отчуждения и стеснительности знакомого. Он громко рассказывал все, что ему было известно о городе, попутно задавая Фьору вопросы. Тот больше слушал, но изредка я слышал его голос, шелестящий что-то в ответ. Рядом со мной шел Ирса, спрятав руки в карманы и замотавшись шарфом. Мы молчали достаточно долгое время, чтобы я чувствовал себя обязанным хоть о чем-то поговорить. Однако Ирса первым нарушил тишину.

— Извини, — глухо произнес он так, что я едва его расслышал.

— За что?

Ирса кивнул в сторону идущих впереди.

— За то, что позвал Фьора. Мы с ним... толком и не разговаривали. Турид упросила. Сказала, что так ему будет легче привыкнуть.

Я пожал плечами, опуская взгляд на дорогу.

— Я не злюсь. Нам не обязательно себе выбирать команду, свои или чужие. Мы с Фьором сохраняем нейтралитет. Наше с ним... обоюдное недружелюбие не помешает остальным.

Ложь. Вероятно, ситуация не волновала одного лишь Лодура. Турид же иногда изрядно нервничала. Клеитос с Фьором не разговаривал. А Ирса, по-видимому, тоже ощущал себя не в своей тарелке. И что же Фьору было от меня нужно? Больше он не пытался вызвать меня на разговор. Однако частенько смотрел в мою сторону, будто затравленный зверь, не решаясь подойти. Я предпочитал его игнорировать. Это раздражало, как и то, что теперь он работал в библиотеке, и потому я не мог вечно там ошиваться, опасаясь столкнуться с ним нос к носу.

Ирса качнул головой, то ли соглашаясь, то ли отрицая.

— Мне все-таки кажется, что я должен был отказать.

— Ничего, мало кто может отказать Турид, когда она начинает упрашивать.

— Это было бы честно по отношению к тебе, — продолжил Ирса после паузы. — В смысле, мне кажется, я его совсем не знаю. Совершенно другой человек.

Мы оба посмотрели на Фьора. Наверное, было нехорошо обсуждать его вот так, за спиной. Но я видел: Ирсу это мучило, а он редко делился переживаниями. Если бы мы не прожили столько времени в одной коммуне, где круг общения сильно сужен, мы бы никогда не стали друзьями. Ирса для меня всегда являлся частью компании, а не существовал отдельно. С детства мы редко гуляли вдвоем. Он никогда не менялся — хмурое лицо, плотно сжатые губы, рассеянный взгляд из-под пушистой мышастой челки. У нас не было общих интересов, потому один из нас чаще всего делился тем, что его самого волнует, пока другой вежливо слушал. Говорить я был не мастер, а Ирса так вообще почти всегда молчал. Вечно находился за оградой, которую он выстроил для себя сам. Человек, в обществе которого все равно чувствуешь одиночество. И потому я не мог огрызнуться на него или закрыть тему.

— Фьор сильно изменился за то время, пока жил в Новой Скадии. Никто из нас его не знает, если подумать. Только Турид.

— Не понимаю, что заставило его вернуться. Будь у меня такой шанс, ни за что бы не вернулся на крайний север.

Еще одно отличие. Ирса всю жизнь стремился уехать из родной коммуны в город покрупнее и забыть о ней навсегда. Его не прельщала ни работа на заводе, ни необъятные горы, ни лес или рыбные сети. Я же никогда не верил, что приживусь с больших городах. Да, порой я страстно желал посмотреть на мир. Но с возрастом понял, что вполне можно обойтись книгами. Все равно бы я ни на что не променял наш родной край. Ирсу же он тяготил.

— А у него ты спрашивал?

— Нет, — Ирса пожал плечами. — Лодур сказал, что Фьор пожаловался, как ему было тяжело там. Ну и что с того? Как будто у нас тут все просто. В Новой Скадии можно хотя бы получить достойное образование.

— Не все же стремятся получить образование и хорошую работу, — возразил я, хотя и чувствовал желание поддержать Ирсу только для того, чтобы пойти наперекор Фьору. — В любом случае, точно не узнаем. Придется тебе спросить его самого.

— А ты?

— Я?

— Будешь делать вид, что ничего не произошло?

Ирса вскинул на меня желтые глаза. Я поджал губы.

— Не знаю. Стараюсь не думать об этом. Куда мне деваться? Не могу же я из-за того, что он вернулся, стать затворником или убить его. Остается надеяться, что в какой-то момент он одумается и уедет обратно.

Ирса потупился.

— Извини, — зачем-то снова попросил он.

— Неважно. Что подарил тебе отец на день рождения?

Из горла Ирсы раздался невеселый смешок, он поглубже зарылся подбородком в шарф. На нас оглянулся Клеитос, удостоверившись, что мы не отстаем.

— Ружье.

Я присвистнул. Ружье. Такой подарок обрадовал бы меня, но уж точно не Ирсу. Атли скорее бы прыгнул бы в море с утеса или признал поражение перед Греттиром, чем оставил бы попытки навязать сыну любовь к охоте.

— Дорогой подарок. И бесполезный.

— Отдал бы его тебе, да только отец будет в ярости. Оно опять провисит на крюке пару месяцев, прежде чем папа наорет на меня и заберет его себе.

— А на детали ты его разобрать тоже не можешь?

Ирса мотнул головой.

— Это больше подарок ему, чем мне. Он опять разглагольствовал о том, чтобы я бросал свою работу в мастерской, мол, там не платят. Как будто на охоте можно здорово заработать в наше время.

— Но ты же... — я сглотнул, подбирая слова. — ...идешь на облаву в этом году?

— Иду, потому что иначе не получится, — Ирса горестно выдохнул. — Я несколько лет оттягивал этот момент. Да и если пойду, стрелять не стану. А потому все равно, какое при мне ружье.

— А Атли говорил, когда они собираются на облаву?

— Последняя декада осени. Тебе зачем? Ты же на облавы не ходишь.

И не собирался. Мне важно было знать, к какому времени я должен был придумать, куда увести Волка.

— Буду знать, к какому числу Греттир начнет ворчать про то, что Атли занимается дурью.

— Загонять волков — это не дурь, — серьезно заметил Ирса. — Он верно говорит, что если бы мы этим не занимались, они бы осмелели и подходили к самому краю коммуны.

— Да нужны мы им. Волки — животные осторожные. Они и на милю к людям не подойдут.

— Осторожные, а от того они хитрее и куда опаснее. Я бы не был так уверен.

Тут мы взглянули друг на друга, поняв, что спор продолжать не за чем. Мы все равно бы никогда не сошлись во мнениях. Да и наша процессия все равно уже почти добралась до моста.

Мы выстроились в рядок у берега, глядя на громадные останки наследия предков. Такие мосты сейчас уже не строили. Несмотря на искусство инженерии и ресурсы, которыми владели предки, мост все же не выдержал гнета времени и погодных условий. Бóльшая его часть обрушилась, пролетное строение ощетинилось зазубринами сколов, за которыми следовала разинутая пасть морских вод. Часть обломков, потемневшая от времени, затянутая тиной и плесенью, проглядывала со дна, будто волнорезы. Огромные распорки, служившие некогда промежуточными опорами, ощерились зарубками и медленно гнулись, подставляясь жестоким ветрам, и напоминали ребра. Да в целом вся картина напоминала кости давно почившего в море неописуемых размеров чудовища, скелет которого нашел приют на морском дне. По другую сторону от моста виднелись полузатопленные острова с небольшой россыпью домишек.

— Ну и громадина, — произнесла Турид, — каждый раз поражаюсь. Лучше бы в музей пошли.

— Чем тебе не музей? — осведомился Лодур, кривя улыбку. — Время — великий целитель, но плохой косметолог. С каждым разом эта штука выглядит все хуже. Но, без сомнения, это потрясающее напоминание людям о том, как велики были предки и как низко можно пасть, возгордившись.

— Не могу понять, почему его уже просто не уберут, — заметил Фьор, делая шаг назад, видимо для того, чтобы охватить взглядом больше пространства. — Обломки мешают судам проходить по этой части фьорда. Приходится оплывать острова, что занимает куда больше времени.

— Это дорого, — Клеитос потер нос и нахмурился. — Это сколько времени, техники и людей надо потратить, чтобы достать хотя бы часть того, что на дне.

— К тому же, Лодур прав. Людям же нужно как-то развлекаться. Я слышала, что многие приезжают в Атрид только для того, чтобы взглянуть на мост, — вставила Турид.

— Верно говоришь, Клеитос. Это дорого. У крайнего севера нет таких денег. К тому же, наш претор не слишком сильно заботится о том, чтобы суда исправно и без забот курсировали от коммуны в коммуну в нашей фюльке. Гораздо лучше выстроить еще один сад в Сёрвалинге или выделить деньги на очередной завод.

Турид толкнула Лодура локтем.

— Ну хоть не сегодня. Мы же договорились.

Лодур вскинул перед собой руки.

— Ладно-ладно. Кинем монетку в море и загадаем желание в честь праздника?

Я усмехнулся. Приезжие за такое количество времени уже, наверное, озолотили берег. И вряд ли это хоть чем-то помогло.

— Гораздо лучше будет не сносить мост, — подал голос Ирса, — а отстроить его заново. Тогда люди бы могли поставить на оставшихся островах большие города. Только это еще менее вероятно.

Лодур открыл было рот, но, глядя на Турид, все же решил промолчать. Клеитос хлопнул Ирсу по плечу.

— Ну, может быть, когда-нибудь у нас будет достаточно ресурсов и умений, чтобы это сделать.

Я нашарил монетку в кармане и протянул ее Ирсе. Тот принял ее с сомнением на лице.

— Не будем о грустном. Загадай желание, раз уж ты сегодня именинник. Станется, что у тебя все получится и ты поедешь на Восточную Коалицию, а то и на сам материк Содружества. Обломки моста хоть чем-то подсобят.

Ирса недолгое время рассматривал монетку в руке, а затем улыбнулся мне. Улыбку с грехом пополам можно было назвать веселой, хотя он вообще редко когда улыбался. Может, дело было в Атли, который с трудом справлялся с воспитанием сына в одиночку, пытаясь совмещать строгость в одних вопросах и вседозволенность в других. Или Ирса же был таким от природы. Ему недоставало матери, которая умерла при родах, и в детстве я часто замечал, как он терялся при любом проявлении мягкой заботы и женского сочувствия. Многие, видя, что Атли не справляется, готовы были забрать мальчишку к себе, но умолкали, когда мужчина восставал против. Жаль, потому что мне казалось, что Ирсе было бы гораздо лучше с чужими, чем с родным отцом, который его никогда не понимал и понять не пытался. Но теперь было поздно.

— Если... — Ирса сцепил зубы, — Когда я уеду отсюда и стану инженером, я вернусь для того, чтобы отстроить мост заново. И уже никому не придется ежедневно проделывать путь на барже или плыть через острова вверх по берегу. — Он взглянул на остальных. — Это не желание, а обещание.

Потом он размахнулся и выбросил монетку в море. Та бесшумно упала в воду и ушла на дно к тысячам таких же.

— Так держать! — довольно похвалил Клеитос.

— С семнадцатилетием! — поздравила Турид и кинулась обнимать Ирсу, который зарделся от смущения.

— С днем рождения, — тихо произнес Фьор.

Я чувствовал себя взбодренным. Это был совсем малый, ничего не значащий вклад, однако он хоть чего-то, да стоил.

После этого Лодур заявил, что замерз и мы отправились в центр, чтобы найти какое-нибудь место для праздничного обеда. В Атриде, разумеется, было куда больше заведений: столовые для рабочих, кабаки и погребки и даже рестораны, куда ходили есть более зажиточные жители. На подобное денег у нас не хватало, но и без этого выбора было предостаточно. Турид втащила в нас в одну из закусочных, над дверьми которой висела яркая, свежевыкрашенная вывеска. Мы расселись за столом — совсем новым, блестящим свежим лаком без единой царапины.

— Нужно устроить королевский обед, — заявила Турид, пока Фьор помогал ей стянуть с себя дубленку. — Мы ведь редко выбираемся в Атрид. А могли бы приезжать каждые выходные.

— И какой в этом смысл? — Лодур улыбнулся единственной работнице, которая поприветствовала нас и протянула три тяжелых папки с листами меню, и уставился в написанное. — Если еженедельно созерцать мост, красивее он этого не станет. К тому же почти все из нас работают. Да и денег устраивать королевские обеды не напасешься.

— Если бы мы каждую неделю ездили в центр, ощущения праздника бы не было, — поддакнул я.

— Вы такие скучные, — Турид поправила прическу и взялась за меню.

Фьор устроился рядом с ней.

— Можно же ездить не только в Атрид. Скульд и Ингвибю тоже не так далеко.

— Может быть тогда сразу в Новую Скадию поедем? — ядовито поинтересовался я прежде, чем успел подумать.

Между нами повисла пауза. Турид метко зарядила мне каблуком по ноге под столом, и я приложил все усилия, чтобы не зашипеть от боли. Фьор отвел глаза, неосознанно растирая тыльную сторону руки другой от нервозности. Меня так и подмывало сказать ему прекратить, но я промолчал.

— Ингвибю слишком далеко, — как ни в чем не бывало заметил Лодур. — Впрочем, я не против отправиться туда сейчас, когда местные то и дело отбрасывают легатов от себя и оставляют их с носом. Я был там однажды, еще когда жил на Орловом Острове. Их статуя первого претора в парке, поставленная только для того, чтобы потешить самолюбие Содружества, нравится мне куда меньше, чем наш старый добрый мост. Но их городская библиотека... я бы с удовольствием так жил. Вы знали, что они владеют самым большим количеством экземпляров книг прошлого времени? Туда съезжаются все историки севера, чтобы переводить эти тексты. Уж надеюсь, жители сейчас не сжигают их, чтобы согреться. Да и церквушку, сохранившуюся от предков, я нахожу довольно милой.

— Ты? Церквушку? — удивился я.

Лодур перебрал пальцами по корешку меню.

— Церковь — это просто здание. Оно имеет крайне опосредованное отношение ко всей этой канители вокруг веры, устраиваемой предками. Что такого в том, что я нахожу ее вид по-милому жалким и домашним? Жителям Сырта Фрейра хватило ума оставить ее стоять как есть, а не возвращать в эксплуатацию, как, например, церковь в Арьермарке.

— В газетах писали, что это выгодное предприятие, — возразил Клеитос. — Они назначили священника. И люди действительно туда ходят.

— Умоляю. Поставив навес для овец, не удивляйся, что они начнут под него ходить. Вот, что меня поражает — как же сильно многие жаждут всеми способами сократить тот краткий миг вечности, которым им достался. Можно переделать столько дел, а некоторые все равно будут идти спозаранку послушать проповеди балагуров, потому что их сосед так делает. И речи эти устарели еще несколько сотен лет назад.

— Ходят и ходят, тебе какое дело? — Турид слегка сморщила носик, глянув на Лодура исподлобья.

— Многие даже сейчас нуждаются в вере. Нужна же какая-то поддержка. Кому-то важно знать, что мы не одни. Если им угодно надеяться на бога, я не вижу проблемы, — поддержал я.

— А что есть бог? — спроси Лодур, опуская меню. — Мужик, заседающий в облаках в окружении чудищ с крыльями? Хтоническое не поддающееся осознанию существо, скрывающееся под водной гладью? Закон? Судьба? Великий разум, который направляет дланью на путь истинный? Если священник в Арьермарке захочет обратить меня в веру, пусть представит мне доказательства. В ином случае, если мы допускаем существование бога, почему мы должны его любить? Разве тогда не он повинен в том, что произошел "раскол"? Тогда благодарить его не за чем. Вера в существование божественного происхождения — пережиток прошлого. Когда-то давно люди не могли объяснить, почему небо разрезает молния, почему весна приходит вслед за зимой, почему жизнь конечна и почему стекленеет песок. Поколение за поколением мы учились новому, искали рациональность, постигали науку, отбрасывая фанатичные молитвы и кровавые ритуалы незримым сущностям, подглядывающим за нами с неба. Труд и наука превратили нас из мнимых овечек в высших хищников. Коленопреклонение сменила механика, мольбы заменила химия, нам подчинились неприступный гранит, наука чисел и даже электричество. На протяжении веков, следуя зову гносеологии, общество разрушало культуру и отстраивала заново. Если бог и существовал когда-то в сознании людей, теперь он мертв. Мы убили его собственными руками, и это, пожалуй, было лучшим решением за все существование человечества.

Клеитос задумчиво нахмурился. Турид качнула головой, глубоко вздохнув и показав Лодуру кулак. Ирса слушал, перебирая край салфетки. Я задумался о лесе и моей внезапной способности к пониманию волчьей речи.

— Есть вещи, которые нельзя объяснить.

— Все можно объяснить, — не сдавался Лодур. — Просто для многого нам не хватает знаний и ресурсов.

— Я с ним больше никуда не поеду, — серьезно сказала Турид и хлопнула меню по столу. — Лодур, если бы ты был священником, у тебя были бы все шансы великолепно устроить свою карьеру. Молчи, ни слова! Давайте выберем еду прежде, чем я отрежу тебе язык вот этим ножом.

Мы послушно принялись глядеть в список блюд. Ничего изысканного тут не было. На крайний север вообще редко когда ввозили иностранные припасы. Обычно даже в заведениях не подавали ничего, что нельзя было приготовить дома. Картофельный пирог, баранина, тушеная в капусте, сметанная каша, копченая рыба, бараньи ребра и множество выпечки. Я поглядел на цены. Все стоило, разумеется, куда дороже, чем в коммуне. И, хотя платили Фьор с Турид, потому что обед был их подарком, ничего дорогого заказывать я не хотел. Все равно в горло ничего не лезло.

Когда заказ был сделан, работница заведения предупредила нас, что готовка займет около получаса. Лодур ткнул меня в плечо.

— Пошли, составишь мне компанию, — предложил он.

Никто больше выходить не захотел и я, натянув куртку, последовал за ним. Погода не успела измениться. На улице Лодур зажег сигарету, а я от предложенной отказался. Мы медленно двинулись вдоль здания. В отличие от нашей коммуны, тут порой встречались многоквартирные дома. Каждый раз, когда я глядел на них из окна больницы, мне казалось жутким жить в месте, где за стеной проживает другая семья.

— Ну, что обсудим? Продолжим дискуссию о вере? С каких пор ты вообще решил податься в ортодоксаль? Отличное время объясниться, потому что Турид затыкает меня, как только я открываю рот. Видите ли, мы пришли сюда веселиться. Я и веселюсь.

— Она не затыкает тебя. Ты успел произнести целый монолог до того, как она сказала тебе замолчать.

— Разве это монолог? Я еще не высказал всех своих аргументов.

— В любом случае, я не хочу об этом говорить. Бестолковый какой-то спор.

Лодур хмыкнул, сбрасывая пепел под ноги.

— Я тебя услышал. Хорошо, а что насчет Фьора? Животрепещущая тема. Я как будто сижу на пороховой бочке. Любое лишнее слово с его стороны, и ты набрасываешься на него не хуже лисицы на куропатку. А Клеитоса видел? Я даже и не думал, что он умеет строить такую мрачную мину. Заглядение.

На другой стороне улицы столкнулись двое знакомых. Мужчина и женщина удивленно поприветствовали друг друга и принялись что-то обсуждать. Я поглядел на них, но разговора не услышал.

— И об этом я говорить тоже не хочу.

— А, прекращай нос воротить. Этого ты не хочешь, того ты не хочешь. Совсем брюзгой стал. Не забывай, что, в отличие от сидящих сейчас за столом, я надеюсь, в неловком гробовом молчании, которое всеми силами пытается исправить Турид, меня в момент случившегося в городе не было. Все, что я знаю — туманные сведения, которые слышал от остальных. Будь другом и разъясни детали. И, быть может, я даже не выкину тебя в озеро, когда ты мне наскучишь.

Я с раздражением покосился на него. Лодур не улыбался и смотрел вполне серьезно. Скорее всего, он всего лишь дразнился, пытаясь вытащить из меня хоть что-то. Может быть, это было и к лучшему. Лодур умел хранить секреты, этого не отнять. Только это вовсе не означало, что он в любой момент не мог ими воспользоваться. А было ли это секретом? Многие об этом знали, как бы ни пытался Цезарь замять дело. Да и самому Лодуру в целом это было известно. В конце концов, с кем я еще мог поделиться? Турид настаивала на том, что Фьор изменился. Клеитос был уверен, что я должен держаться от него подальше. Ирса не смог бы сказать мне ничего конкретного. А Лодур отлично понимал людей. Если кто-то и мог бы ответить мне, что от меня хочет Фьор, кроме самого Фьора, это был Лодур.

— В тот вечер я пошел с ним и его друзьями, чтобы просто понять, с кем он общается. Мы тогда начали отдаляться друг от друга.

— Из-за этих новых личностей?

— Не знаю. Мне так казалось. Мы всю жизнь были не разлей вода. Их появление казалось мне чем-то странным.

— И в чем же странность?

Я не очень хорошо помнил тот день. Вернее, помнил, но все сводилось к резкому испугу уже на льду.

— Это были не те, кого я хотел бы называть друзьями.

Не то, чтобы Судри и Хюмир были последними подлецами. Они всего лишь немного отличались от тех ребят, с которыми я и Фьор обычно общались. О Сундри и Хюмире ходили злые слухи по всей коммуне. Подростками они дебоширили, выпивали, не стеснялись в выражениях при старших, да и в принципе веселились так, как им нравилось. С ними было интересно, до поры до времени, пока ты не понимал, что они делают одно и то же, и разговоры у них об одном и том же. Было неясно, почему Фьор так близко общался с ними. На тот момент во мне зрела уверенность, что это я в чем-то ошибаюсь. Что Сундри и Хюмир имеют в себе лучшую сторону, которую разглядел Фьор, но не я.

Я попытался передать это Лодуру. Тот внимательно слушал.

— Дальше, — указал он.

— Мы разговаривали и пили. Точнее, они разговаривали, а я решил помолчать, чтобы понять, о чем они обычно разговаривают между собой. Мне не нравился ни настрой, ни разговоры, но я не стал возражать. Они все еще были друзьями Фьора. Они злились на рабочих, высказывали неприкрытые обвинения в адрес нашего конунга, отца Фьора. Я не понимал их. И не понимал Фьора, который оставался спокойно сидеть, не споря.

Я сделал паузу, пытаясь вспомнить все в деталях. Костер. Кислое пиво. Приглушенные голоса и раскатистый хохот Сундри. Прохлада, веющая с озера в двух шагах от нас. Темное весеннее небо над головой, затянутое тучами. Свежий, теплый циклон.

— Я попросил Фьора отойти в сторону. Он послушался, но далеко мы уходить не стали. Попытался объяснить, что думаю, что они — не самый лучший пример для подражания. Фьор сразу же принялся огрызаться. Хоть мы и ссорились, но никогда сильно не ругались. Сейчас я понимаю, что отвечать на его выпад было глупо, но тогда я этого не осознавал. И Сундри и Хюмиром.

«Я знаю, что ты о нас думаешь. Возомнил себе, что самый умный?» — Хюмир старше, шире и крупнее меня. Он постоянно дерется, и от этой мысли еще страшнее. — «Хороший правильный мальчик. Меня тошнит от таких, как ты».

«Я не утверждаю, что ты ни в чем не прав. Я не воспринимаю твои методы. Воровать общее, а потом жаловаться на недостаток чего-то — глупо.» — Я просто хочу уйти, пока это не превратилось в потасовку.

«Методы? Чьи методы ты не воспринимаешь? Ты всегда ждешь всего на тарелочке, никогда не пробовал взять самостоятельно?»

«Успокойся, Хюмир,» — холодно бросает Фьор. Затем, после паузы продолжает: «Он того не стоит».

Я почти пораженно смотрю на него.

«Да у тебя все того не стоят. Что, для твоего царского внимания нужно особое положение? Интересно какое, раз даже твой дружок того не стоит». — Хюмир смотрит на меня уже с яростью. — «Меня бесит, что ты смотришь на меня свысока, щенок. Что вы считаете меня третьесортным. Даже ты,» — последнее он произносит, обращаясь к Фьору, — «который постоянно жаловался на подобное. Что теперь? Не стоит?»

«Хватит. Я ухожу.»

Это было моей главной ошибкой. Потому что это выбешивает Хюмира окончательно. Он хватает меня за руку, а затем с силой отталкивает назад. Он рычит еще что-то о том, что я останусь тут. Но я его уже почти не слышу. Я кубарем качусь по утесу вниз и падаю на лед. Он скользит у меня под ладонями.

Я больно ударился локтем. В голове глухо ноет от удара.

«Ну как тебе, неженка?» — издевается сверху Хюмир. Нельзя позволять им насмехаться. Лучше уйти прямо сейчас.

Я сажусь и собираюсь подняться, как тут до меня доносится страшный звук.

Тихий скрежет где-то из глубин. Легкое колебание под ладонями и коленями, дрожь ледяных глыб, которая передается по пальцам.

Я резко вскидываю голову, чтобы понять, слышат ли это остальные, и по остановившемуся смеху Хюмира догадываюсь: слышат.

Но это все, что я успеваю осознать, потому что в следующую секунду лед с хрустом проваливается подо мной и я оказываюсь в черной пучине.

— О-о, — произнес Лодур, когда я закончил.

Несколько минут никто из нас ничего не произносил, а меня била мелкая дрожь, с которой я пытался справиться. Я все еще ощущал, как вода сомкнулась над моей головой. И то, как сводит все тело, как ужас подступает к горлу, паника овладевает разумом. Вокруг — лишь бесконечный мрак озерных вод. Когда я только провалился под лед, я понял, что это — моя смерть.

Только после этого я смог окончить свой рассказ тем, что коротко описал Лодуру нашу недолгую встречу с Фьором под лестницей и его слова.

— Глупая история, — заметил Лодур, развернувшись назад и выкинув окурок в ближайший бак. — Об этом даже поэмы не написать.

— Уж прости, что она тебя не позабавила, — процедил я.

— Не в этом дело. Сдается мне, ты цепляешься за ненависть к нему.

— Цепляюсь? Его друзья толкнули меня на лед, а он ничего не сделал. Если бы не Арвёст и Греттир, я бы уже давно был трупом.

— Соболезную твоей упущенной возможности, если ты так страдаешь. Никогда не гадал, что Фьор мог попросту испугаться?

— Испугаться, — эхом повторил я.

— Да. И замереть. Типичная реакция при стрессе, мы либо бежим, либо нападаем, либо замираем. Ты не можешь с уверенностью заявить, что его реакция будет в точности такой же, как твоя. Он испугался. Не понял толком, что случилось, не нашел в себе храбрости помочь. А потом было уже слишком поздно.

Я не знал, что ответить. Конечно, за три года я возвращался к этому. Пытался понять. Люди не менялись так резко. И Фьор не мог.

С каждым разом я заканчивал на том, на чем начинал. Никто из них даже не пытался рассказать об этом. Они не позвали на помощь. Они просто ушли прочь и закрыли на это глаза. Мне не нужны были объяснения Сундри и Хюмира или их извинения. Через год после произошедшего Хюмир оказался в окопах, а Сундри уехал работать на Кридет. Но мне нужно было хотя бы что-то от Фьора.

А он просто уехал, словно мы были незнакомцами. И теперь хочет чего-то добиться от меня после стольких лет.

— Сам подумай, — настаивал Лодур, — это довольно очевидно. Знаешь, иногда нужно посмотреть на все с другой стороны, а не крестить остальных глупцами или предателями.

— Кто бы говорил, — огрызнулся я.

Лодур скривился.

— Я обвиняю других только в случае полной уверенности своей правоты и наличии неопровержимых доказательств. Присутствуют ли они в твоем случае? Вот мой тебе совет: перестань думать о людях лучше, чем они есть на самом деле. Это вредно для здоровья. Спусти Фьора из прошлого с пьедестала верного безотказного друга и допусти мой вариант развития событий. Потому что в таком случае все складывается в логичную картину. За три года он переосмыслил картину и банально хочет извиниться. А ты цепляешься за обиду.

— Что толку сейчас от его извинений или объяснений? Время уже ушло. Они мне не нужны.

Лодур вздохнул, глядя на меня с капелькой жалости и ухватился за ручку двери заведения, к которому мы вернулись, описав круг вокруг здания.

— Ладно, можешь меня не слушать. Продолжай его ненавидеть, мне так даже веселее. Только не пожалей об этом после.

Обед удался на славу. Готовили здесь просто, но вкусно, к тому же это все равно было какое-никакое разнообразие по сравнению с моими рутинными обедами в школе и дома. Я даже смог осилить свою порцию запеченой свинины с картофелем. Вместо торта Турид заказала блинчики с медом и брусникой, которые здесь готовили повсеместно на любой праздник. После пришла пора подарков. Клеитос подарил Ирсе новый шарф, гораздо лучше и теплее, чем у него был. Лодур ожидаемо протянул книгу. Я ее никогда не читал и не видел, хотя он утверждал, что это редчайший экземпляр произведения нашего предка, что некогда жил в наших землях. Роман повествовал о жизни голодного нищего журналиста.

В свою очередь я вручил Ирсе свою поделку — маленькую сову из листа металла, сидящцю на старой отвертке, впаянной в основу из-под консервной банки. Сова вышла немного кривоватой и не отличалась изяществом. Делал я ее дома, в мастерской отца до поздней ночи, и она мне даже нравилась. Хоть какое-то применение всему тому, чему я научился во время работы на фабрике. И, что самое главное, она мне почти ничего не стоила — металлический лист отец принес с работы, болты для глаз, гвозди для лапок, инструменты для работы и старая отвертка нашлись дома. Это был бесценок, но, когда я спросил, какой подарок хочет получить Ирса, тот пожал плечами. А сова ему, кажется, пришлась по душе. Ирса вертел ее в руках, с удовольствием проходясь пальцем по крыльям, которые я выделывал добрые два часа, чтобы они хоть как-то напоминали оперение. К ней я добавил еще и портрет самого Ирсы за работой.

— Сова очень славная, — тепло произнес Ирса. — И рисунок тоже. Спасибо.

— Можешь поставить ее на стол. Или отнести в мастерскую, — предложил я.

— В геральдике сова — символ мудрости, бдения и благоразумия, — заметил Лодур, надавив на одно из крыльев и тут же отпустив, чтобы металл издал тихий звон. — Забавная штука. Мне такую сделаешь?

Я пожал плечами, надеясь, что ко дню рождения Лодура в середине зимы я все же скоплю денег на что-то более ценное. Ну или хотя бы наловчусь создавать из металла более тонкие вещи.

Мы вновь вернулись к площади. Здесь было не так уж красиво, она почти в точности повторяла нашу — плоский камень с невысоким шпилем часов и здание департамента. Турид разъясняла мне тонкости вязания крючком, когда я остановился.

— Вы идите на поезд, а я должен остаться. Обещал сходить с отцом за покупками. Он должен приехать через час.

Турид глянула на часы, а Лодур на меня с подозревающим видом.

— У нас еще достаточно времени до поезда. Можем подождать вместе с тобой, — предложила девушка.

— Могу остаться, подсобить, — Клеитос, шедший позади, тоже взглянул на часы. — Вдруг он запоздает. Тогда надо будет придумать, чем заняться.

— Не стоит, — я попытался расслабленно улыбнуться. — Зайду куда-нибудь, позвоню домой, узнаю, во сколько он выехал. Все равно надо ждать его тут, иначе растеряемся.

Клеитос смотрел на меня со смесью сомнения и непонимания. Потом моргнул и, поджав губы, дернул плечами, будто бы от озноба.

— Тогда ладно. Все равно надо строить эту проклятую беседку.

— А какой смысл в беседке, еще раз? — осведомился Лодур, вскидывая бровь. — Не то, чтобы я не ценитель садового дизайна. Всего лишь хочу удостовериться, что твой отец не сумасшедший.

Клеитос коротко рассмеялся, убирая от лица выбившуюся прядь волос.

— Не уверен, что в ней есть хоть какой-то смысл, кроме того, чтобы потешить его самолюбие. Смысл не в самой беседке, а в процессе.

— Демонстрация способностей, — предположил я.

— Кому? Другим сумасшедшим? — Лодур смешливо фыркнул.

Турид потянула Фьора за локоть.

— А у нас вот нет беседки. Надо бы сказать Цезарю, чтобы построил. Мы, Гуннрефр, семья конунга, должны быть лучше во всем.

Фьор несильно толкнул сестру.

— Эту беседку будешь строить не ты, а я. И я этого делать не собираюсь.

— Зануда!

— Куда же без беседки, символа богатства и процветания? — Лодур воздел руку, пытаясь добавить веса к своим словам. — Чую, что отец Клеитоса введет новую моду на беседки в коммуну, а то и во всю фюльке. Так что не жалуйся, Фьор, когда следующим конунгом изберут не тебя, а Клеитоса Гилленриг, потомка величайшего мастера дворовых построек.

Фьор глянул на Лодура, потом Клеитоса и позволил себе осторожно улыбнуться.

— Из Клеитоса конунг выйдет лучше, чем из меня.

— Глупости это, — заявила Турид. — Я буду следующим конунгом. И первым моим указом будет заставить Лодура молчать три дня в неделю. Иначе изгнание.

Лодур выставил кулаки перед собой.

— Никакой король мне не указ, женщина. Ничто на свете не заставит меня замолчать. Я принимаю вызов и сам стану конунгом, чтобы запретить тебе запрещать мне говорить.

Они осыпали друг друга шутливыми оскорблениями. Я смотрел на это, ощущая себя мирно и спокойно. Пока существовали дни, когда Лодур и Турид ругались из-за пустяков, все было в порядке.

Я не стал дожидаться отца, когда попрощался с друзьями. Он вообще не собирался приезжать. Сегодня я шел в больницу в одиночестве.

Она находилась не так далеко от центра, в старом здании на углу, торец которого можно было разглядеть почти от самой площади. Мне совершенно не хотелось идти туда. От напряжения я что есть силы сжимал лямку рюкзака всю дорогу, считая собственные шаги. Шаг - тик, шаг - так. Атрид внезапно оказался слишком узким и темным, чтобы легким доставало воздуха. Мне вспомнилось, как загоняют диких зверей, замыкая их в круг и заставляя бежать точно вперед по тропе, не давая свернуть, прямо в ловушку. Сейчас мне казалось это еще более тягостным, ведь я самолично должен был довести себя до клетки.

Едва я открыл дверь приемного крыла, в нос ударил специфический запах спирта вперемешку с фенолом. Последние шаги до стола регистрации я буквально протащился, смотря по сторонам, страшась, что тут может быть кто-нибудь из моей коммуны. Молодая женщина, разбирающая документы за стойкой, вопросительно взглянула на меня.

— Я к доктору Йофуру, — нехотя объяснился я.

Она кивнула и знаком велела мне ожидать.

Потом все было как обычно. Осмотр, контроль данных, забор крови. Бесконечные процедуры, которые я был вынужден проходить каждые две недели как и другие больные черным деревом только для того, чтобы доктор Йофур после всего этого качал головой и говорил, прогрессирует ли болезнь с невероятной скоростью или продлевает страдания. Ремиссии никогда не наступало.

— Подожди в палате, — попросила медсестра, всучив в руки сладкий чай после того, как выкачала из меня добрый литр крови.

Теперь стало по-настоящему дурно. Я пожалел, что отца не было со мной. С ним, его напряженным, но собранным видом и ледяным взглядом, было хоть немного спокойнее. Отец становился между мной и экзекуцией хотя бы на короткие пятнадцать минут. Сейчас его не было рядом, и ожидание показалось мне еще хуже, чем само лечение.

У палаты я опустошил стакан с чаем, от чего мне тут же здорово поплохело. Но сдаваться так просто я не собирался. Нужно было собрать всю свою храбрость и оптимизм.

Я толкнул дверь, натягивая на себя улыбку, изо всех сил надеясь, что она не выглядит вымученной.

Кровать Мистивира пустовала.

На какой-то краткий миг я успокоился тем, что его могли увести на процедуры или осмотр. Но, бездумно взглянув на прикроватную тумбу и рядом стоящую кровать я заметил: они тоже были пусты. Голова тут же закружилась. Сердце точно кольнули ножом и теперь оно трепыхалось, не в силах разогнать леденящую кровь.

На меня вопросительно смотрел старик, сидящий на кровати в углу. Его я раньше не видел. В руках он держал газету, а левую ногу держал на низкой табуретке. Я видел часть оголенной плюсны, не занятую бинтами — кожа одрябла и морщилась, вены набухли, но еще только налились намеком на черное.

— Тут был мальчик, — вопросительно произнес я, надеясь, что мой голос не дрожит.

Мне не хотелось больше тянуть. Если уж так, то лучше удостовериться, чем мучить себя.

Взгляд старика превратился в сочувствующий. Я понял его без слов.

— Когда? — спросил я хрипло.

— Две ночи назад, — старческим скрежетанием ответил он. — Сначала пытались спасти, но ничего не помогло. Мать всю ночь проплакала.

Я помолчал, закрыв глаза. Это было ожидаемо. Нужно просто это пережить.

— Понятно. Спасибо.

Мне не хотелось оставаться в палате с еще одним будущим мертвецом. Я притворил дверь и дошел до ближайшего стула, тяжело опустившись на него. Затем закрыл лицо руками и попытался заново научиться дышать.

Все это было бессмысленно: мои походы в больницу, попытки продлить время. Ни у кого ведь не было и шанса на выживание. А какой еще конец мог ожидать нас?

Это несправедливо. Мистивир заболел куда позже, чем я. Когда он приехал в больницу, он казался таким радостным и здоровым. Вечно просил нарисовать ему что-нибудь и бегал по коридорам от мамы. Я помнил, как он лепетал мне о своих детских переживаниях, строил догадки о неизведанном мире взрослых, делился мнением обо всем на свете. Он скучал по дому и школе и каждый раз расстраивался, когда мать говорила ему, что им придется остаться в больнице еще на неделю. До самого конца она наверняка не призналась ему, что он уже никогда не выйдет отсюда. Болезнь забирала его медленно и мучительно. Кожа серела, будто бы на детское еще лицо налегали серые листы бумаги, постепенно отдаляя зрителя этого процесса от настоящего Мистивира. Каким он был в последний раз? Почему я не запомнил этого, почему не обратил внимание?

Я вспоминал все, о чем не хотел думать с тех пор, как я отказался от стационара. Я помнил всех, кто был здесь вместе со мной. Помнил каждую их смерть. То, как задыхался Йорд, свернувшись в клубок на матрасе. Как Ормар перед смертью всю ночь бродил по палате из угла в угол, без устали, потому что внутри полыхал огонь. В него влили столько обезболивающего и успокоительного, что упала бы и лошадь, но это не помогло. Как Рерик выл и кричал от боли. Он разодрал собственную руку в мясо, прежде чем его удалось успокоить. Как Эринг бредил в горячке, зовя давно почившую жену и упрямо твердя, что не умрет. Я был свидетелем всех этих смертей и страданий и ничего не мог поделать. В первый раз было тяжело. В остальные я задумывался, как же будет происходить моя. Почувствую ли я? Узнаю ли ее?

А теперь и Мистивир. Последний из тех, кто лежал вместе со мной. А как же его мать? Стоило ли мне найти ее, выразить скорбь или попытаться поддержать? А как я могу ей помочь? Ее сын умер быстрее, меня. Как же такое могло произойти? Мистивир младше Фрисура. Был младше.

Мне безумно захотелось услышать песню волков за окнами. По крайней мере она успокаивала меня, разделяла горе. Но волки были далеко. Мой Волк был далеко.

Медсестра притронулась к моему плечу и сообщила, что доктор Йофур ожидает. Я с трудом поднялся. Уже не было разницы, что меня ждет.

— Как дела?

Я пожал плечами. Непохоже было, что это действительно его тревожило, но он, очевидно, обязан был спросить. Доктор Йофур взглянул на бумаги, подслеповато сощурившись за толстыми стеклами очков.

— Что ж, каких-то резких изменений я не наблюдаю. Артериальное давление в норме. Пульс тоже. Явных ухудшений нет, это хорошо. Нужно дождаться утра, когда будут сделаны анализы крови. Есть какие-нибудь замечания по поводу самочувствия?

Я покачал головой. Нужно было сосредоточиться на задаче. Смерть Мистивира ничего не изменила.

— Не знаю. Можно спросить?

Доктор Йофур отложил бумаги, выжидающе глядя на меня.

И я принялся рассказывать. Я начал с того, что обычно причисляют к «черному дереву» и что я чувствовал постоянно: тошноту, головокружение, жжение изнутри, болезненность в легких и темную, ноющую боль в запястьях, коленях и сгибах локтей. Про ломоту в костях и про слабость. Я попытался рассказать это максимально быстро, потому что это было понятно. А затем я перешел на другое, то, что беспокоило меня гораздо больше.

Голоса в темноте. Галлюцинации. Странные, яркие сны, которые я почти не помнил по пробуждении. Беспокойные ночи. Нервозность. Резкие приступы паники. Апатия.

Доктор выслушал меня, ни разу не перебив. Только потом, как я закончил, он устало постучал ручкой, зажатой в пальцах.

— Все, что ты описал, тянется продолжительное время?

Я покачал головой.

— В последние дни мне иногда что-то мерещится. И я вижу странные, насыщенные сны каждую ночь. Мне снятся птицы. Или какие-то места, где я раньше никогда не был. И еще, иногда мне кажется... — Я делаю паузу, пытаясь сформулировать свою мысль. — Мне кажется, что я слышу голоса животных по ночам.

Это было дико. Может быть, я и схожу с ума, но Волк тут не при чем. Если бы я просто воображал наш диалог у себя в голове, тогда в какой-то момент Волк все же кинулся бы на меня. Но он понимает, что я ему говорю. Однако мне нужно было упомянуть это. Я не мог снимать даже такую бредовую теорию со счетов.

— Ко мне уже обращались с жалобами на галлюцинации. И нервозностью. Но яркие сны и все остальное. Это я встречаю редко.

Доктор Йофур что-то записал себе на листе в моей папке.

— Возможно, морфин или золпидем так на тебя действует. Или более токсичные вещества, — он все еще пристально всматривался в лист. — Капецитабин может также вызывать астению. Нельзя назвать конкретный препарат. Это экспериментальное лечение, для каждого заболевшего мы используем новую комбинацию веществ. При удачном наборе это помогает приостановить процесс заражения, но последствия уникальны. Есть общие побочные явления: снижение уровня гемоглобина, артериальная гипотензия, артралгия, тахикардия, в редких случаях проявляются остеопороз и миалгия. Однако, многие симптомы — воля случая. Может быть, какие-то из химических соединений вызывают у тебя что-то вроде наркотических переживаний, приводят к измененному состоянию сознания. От этого яркие сны, галлюцинации, голоса. Я обсужу это с другими врачами.

— Спасибо. И все же, кто-нибудь жаловался на подобное когда-нибудь? Я чувствую себя... очень неуютно.

Мне нужно узнать об этом поподробнее.

— Как я и сказал, тут все очень индивидуально. На моей практике были пациенты, которые ощущали внезапные приливы сил. Другие — панические атаки, или наоборот, сонливость. Ты не первый и далеко не последний, кто подвержен галлюцинациям. — Доктор Йофур повесил медицинский халат на крючок и задумчиво глянул в окно. — Однажды я лечил человека, который утверждал, что медленно сходит с ума и превращается в лесного зверя. Мол, он теряет человеческое тело, обращается в животное и идет куда-то далеко-далеко каждую ночь, а потом возвращается.

Вот оно. Вот то, что мне нужно.

Я резко выдохнул. Мне резко стало легче и радостнее, хотя я, по большому счету, ничего еще не выяснил.

— А что конкретно он говорил?

Доктор Йофур наморщил лоб.

— То, что я тебе только что сказал. Я прописывал ему нейролептики, но это не слишком помогало. Я надеюсь, тебе они не понадобятся. Думаю, дело было в подвижности мозговой коры, но я не могу это утверждать. Он мог быть болен шизофренией или чем-то другим до того, как ему диагностировали «черное дерево». Опять же, не могу утверждать. Я не психиатр.

— И больше вы ничего не помните?

Доктор Йофур глянул на меня подозревающим взглядом.

— Нет. Больше ничего.

Из-за его взгляда я тут же почувствовал себя не в своей тарелке. Я не хотел принимать еще и психотропные вещества, хотя, может быть, уже стоило начинать. Только тогда я вообще до самой смерти буду лежать в кровати.

— И что с ним теперь?

— Он умер. Пять лет назад.

Я едва не взвыл от этой потери. Это была редкая ниточка, за которую я мог ухватиться, но и та оборвалась, даже не начавшись.

— Мне бы не хотелось назначать тебе новую систему в таком случае, — обеспокоенно поделился доктор Йофур. — Нужно дождаться анализов крови. Вероятно, можно будет перебрать компоненты. Если кровь окажется в порядке, смысла ставить систему я не вижу.

Несмотря на все, новость о том, что мне не придется переживать в очередной раз ад, меня успокоила.

— Хорошо. Спасибо.

Доктор Йофур не улыбнулся мне, но глаза его несколько потеплели сочувствием.

— Твой отец может забрать тебя?

— Не знаю. Я могу позвонить ему.

— Если нет, можешь остаться в больнице. Я передам сестре.

Я поблагодарил и вышел, направляясь к стойке. Просить отца тратить столько времени на дорогу не хотелось, но оставаться тут казалось невыносимым.

Когда-то в мире существовали ведьмы и колдуны. Они могли слышать голоса зверей, птиц и камней. Они пели древние песни, и песни эти позволяли им подчинять себе законы мироздания.

Когда-то в этом мире умирал человек, который уверял, что он превращается в зверя каждую ночь.

Где-то между двух этих историй был я, тот, кто разговаривает с волком в лесу.

Нужно было искать дальше.

Я думал о том, что я буду делать позже, когда «черное дерево» расползется сильнее. Настолько, что его невозможно будет прятать. Что будет с мамой? Что я скажу Клеитосу? А остальным? Мне стоит признаться сейчас, чтобы для них это не было таким ударом. Или лучше все оставить так, как есть. Я все равно вынужден продолжать лгать, пока я не разберусь, что происходит.

Больше всего я боялся, что болезнь подкосит меня до того, как Волк встанет на ноги. Даже сейчас, будучи в больнице, я невольно возвращался к нему. Конечно, я предупредил его, что завтра приду позже, чем обычно, и намеревался бежать к нему сразу, как только окажусь в коммуне.

Но кто знает, что может случиться, пока меня нет?

Мне хотелось привести его домой и спрятать в своей комнате, пока он не поправится. Даже если после этого для меня в комнате не останется места. Я боялся всего. Лихорадки. Осложнений. Охотников, которые могли отыскать его в любой момент. Других волков, которые могли вернуться за ним. Медведицу, которая бродила где-то рядом. Себя, который мог сделать что-то неправильно. Время ускользало.

Я сидел в коридоре до вечера, дожидаясь отца, бесконечно прокручивая это в голове. Какой во всем этом был смысл? Нас всех лечили по разному. И в самых удачных случаях это увеличивало продолжительность жизни в кровати на месяц.

А я болел уже почти год. Невообразимо долгий срок. Но почему? Почему, когда Мистивир уже был мертв, я все еще был способен стоять на ногах?

Кто-то из больных мог держаться в одном состоянии полгода. И все же, десять месяцев — слишком большой срок. Болезнь у всех протекает по-разному. Это же радиация. Она не может быть полностью отслежена. Вирус попросту мутирует в процессе заражения.

Мутирует. Именно, и по какой-то причине со мной она справляется не так удачно, как с остальными. Ведь многие больные не умирают от самого «черного дерева», а потому, что от препаратов быстрее отказывает печень, сердце или легкие. И что с того? Препараты блокируют распространение заражения. А когда мне было лучше после систем? По обыкновению я просто лежал, не в силах даже двинуться, полтора дня. И еще долго отходил после них. Мне правда становилось лучше, но потом. Потом — когда их действие ослабевало?

Мне становилось лучше в лесу. Больше воздуха, больше пространства. Только ведь черное дерево это не туберкулез. Улучшение самочувствия заканчивалось, едва я вновь оказывался в коммуне. Но у меня все еще имелись силы, чтобы проделывать длинный путь до леса и обратно. Разве все это — благодаря препаратам?

Я размышлял об этом всю дорогу до дома и даже в кровати. На столе в темноте все еще стояла баночка с таблетками, выданная мне в больнице. Доктор Йофур сказал, что система может мне и не потребоваться. Мистивир умер две ночи назад на больничной койке. Его пытались спасти, но не смогли. Всех нас ждет подобный конец. А мне нужно было протянуть подольше. По крайней мере, пока Волк не поправится.

Мне отчаянно хотелось, чтобы волки пели и сегодня. Лес оставался тих. Я лежал, прислушиваясь к собственному дыханию без хрипа.

Таблетки я так и не выпил. Ни сегодня, ни на завтрашний день.