Пятнадцать
Вскочил как ошпаренный, тут же едва не рухнул на пол от того, что мой организм был решительно против таких резких движений.
Это было... что это было?
Вернулся в кровать, протирая глаза. За окном тихо дребезжал рассвет, на краях оконной рамы мороз чертил бледные стеклянные узоры. Лоскуты бумаги с набросками облипли черными ореолами теней, от чего казалось, что они еле заметно трепещут. Никаких существ в комнате не было.
Чертовы сны.
Такие яркие, такие настоящие. Были ли это галлюцинации от моей хвори или препаратов? Системы, которые ставили больным, были экспериментальными, могли повлечь за собой ни один побочный эффект, хотя я ни разу не слышал, чтобы они вызывали такие яркие, сумбурные сны.
Я едва ли мог вспомнить, что там было. Кажется, птицы. Много птиц. Кровь и газеты. А еще, кажется, черное дерево.
И... Волк?
Я зарылся пальцами в волосы, стараясь вспомнить. В голове стучало от резкого пробуждения. Жутко мутило. Левую руку будто молотом ударили.
Сколько это еще может продолжаться? Приступы, скачущая температура и сердечный ритм, кашель, тошнота, жжение изнутри, слабость, а теперь еще и кошмары. Это лечение ничем не помогает.
Впрочем, в моей ситуации следовало оставаться благодарным за возможность ходить.
Я откинулся на кровати, глубоко дыша, успокаиваясь. На веки понемногу налегала дремота, поэтому очень скоро пришлось усилием воли поднять себя. Все равно нужно было вставать, чтобы навестить Волка.
Он выполз из своего укрытия, как только я подошел к поваленным деревьям. Молча сел у входа в нору и зажмурился при свете сизых солнечных лучей, прошивающих плотное марево облаков. Возможно, только что проснулся. Теперь по пути сюда я долго петлял, боясь, что мои следы обнаружат охотники. Страх царапал изнутри, и я без устали повторял про себя, что в основном они бродили не по этой части леса. Только Атли ведь не оставил так просто свою добычу.
К моему большому разочарованию Волк все-таки стащил перевязь с себя, хорошенько обваляв ее в грязи и собственной крови. Мало того, он еще и горделиво вытащил ее на показ, чтобы я уверовал, теперь это никуда не годится. Хорошо, хоть не стал слизывать остаток мази с раны; она кровоточила, исходясь сукровицей.
Я с усилием подавил вздох. Нельзя было сегодня оставаться у него надолго, а он явно настаивал. Оставалось снова спорить с Волком, пока он не перестал упрямиться, и дал мне возможность еще раз смазать и перевязать рану другой штаниной.
— Тебе снятся сны? — спросил я у него, когда заканчивал обвязывать ранение тканью. Сегодня оно выглядело ничуть не лучше.
«Сны?»
— Это когда ты спишь, но видишь... разное. Образы. Других животных. Вещи. Но это все не взаправду. Потом ты просыпаешься и понимаешь, что ничего этого не было.
«Похоже ты говоришь о другом лесе. Да. Я бываю там.»
— Нет, это не другой лес. Это происходит, ну, не по-настоящему. Когда ты ложишься и засыпаешь. Ну как бы, ты отдыхаешь, но при этом...
«Я понял, о чем ты,» — Волк на мгновение ощетинился, чтобы я перестал тараторить. — «Когда спишь, ты оказываешься в других местах. И не всегда понимаешь, где и зачем. Те места бывают расплывчатыми. Неясными. Далекими.»
— Да, именно и...
«Но другой лес — это не настоящее.»
Я затянул узел на перевязи и сделал несколько шагов назад. Неужели Волк думает, что сны — это реальность? У них у всех такое восприятие? Все животные не различают сон и реальность? Если Волк вообще является животным.
«Некоторые в моей стае зовут его темным. Потому что порой он мрачен, полон тумана. А кто-то просто лесом. Там легко заблудиться, если не знать, какая тропинка — твоя.»
— Мне все-таки кажется, что мы говорим о разных вещах.
Волк издал глубокий гортанный звук, напоминающий рык и кашель одновременно.
«О чем говоришь ты?»
— Сны. Они разные. Это не... деревья и тропинки.
Волк ощетинился снова, а затем вытянулся на снегу. Я кинул ему целую куропатку. Вчера отец выделил мне денег на неделю. Их решительно не хватало, ведь мясо стоило дорого, а мне еще следовало купить подарок Ирсе на день рождения.
«Лес — не только «деревья и тропинки». Мы видим в лесу разное, каждый свое. Для любого из нас у леса есть своя история. Я вижу не только деревья в лесу. Иногда это ровные пещеры из камня. Или много воды, море. Или огонь. Иногда люди. Или другие создания.»
Подняв голову, Волк некоторые время пристально приглядывался ко мне. Затем фыркнул, отряхнулся и схватил птицу зубами. Все, что он говорил, действительно было похоже на сны. Отчего же Волк считал это реальностью?
— Почему ты утверждаешь, что это настоящее? Ведь... несмотря на то, что ты видишь разные места, ты всегда просыпаешься там, где заснул. И то, что происходит там, никак не влияет на тебя.
И зачем я до него допытываюсь? Каким образом я вообще могу оценивать уровень его интеллекта? Может быть я его понимаю, и что с того? Как будто овцы и бараны сказали бы мне что-то мудрое, если бы я мог с ними разговаривать. Хотя волки, разумеется, были куда хитрее и разумнее этих бедных созданий.
Волк не торопился с ответом. Сначала он отгрыз у птицы крыло, пережевал его, а затем оторвал внушительный кусок мяса с груди. Только потом ответил:
«Влияет. Лес рассказывает тебе, что ему нужно. Может показать тебе то, что попросишь. Найти что-то. Или кого-то. Он направляет нас.»
Я нахмурился, пытаясь понять, о чем он. Но так и не смог дойти до чего-то. Сны ведь... были снами? Возможно, они и как-то могли влиять на тебя, однако, мне они уж точно ничего не рассказывали. Смутные видения больного рассудка. Возможно, у волков все по-другому. Существуют же вещие сны. Я их не видел, но верю, они есть. Бабушка рассказывала, что когда никто еще не знал о беременности мамы Фрисуром, ей приснился сон, как мама умывается в реке, и река ее была такой прозрачной и чистой, что в нее можно было вглядеться, как в зеркало. А все знают, что текущая вода во сне — верный признак беременности.
Я вспомнил мертвого оленя у своей кровати. Могло ли это считаться вещим сном? На следующий день после этого видения я встретил скарабеев. Разница была только в том, у оленя из сна было вспорото горло, а настоящий был растерзан.
Даже если так, что мог означать сегодняшний сон?
В конце концов я сдался. Волк был недоволен тем, что я так его и не понял. За своим завтраком он еще пару раз пытался что-то объяснить мне, но в конце концов бросил это занятие, раздраженно поедая мясо.
— Вот, выпей.
Когда он закончил, я открыл свой термос, достал глубокую миску и вылил туда содержимое. Напиток еще дымился.
«Что это?»
— Ягодный отвар с имбирем. Мама такие варит, когда у меня или брата температура. Не знаю, поможет ли, но попробовать стоит.
«Я не стану это пить.»
— Предки, ты хоть один раз можешь просто согласиться, не споря?
Волк осторожно подошел поближе к моей руке. Обнюхал термос со всех сторон и облизнул зубы.
«Пахнет ягодами.»
— Может потому что он из ягод?
Волк повел носом, прижимая уши. Встряхнулся.
«Вылей на снег.»
Что ж, главное было напоить его. Больше пить ему не повредило бы, так что пришлось пойти на компромисс. Я опрокинул миску. Снег тихо зашипел от кипятка. Волк опустил голову и принялся слизывать горячие капли. Недолгое время я наблюдал за ним, потом поднялся, чтобы совершить медленный круг у норы.
Только тогда я увидел следы.
Они были в метрах десяти от поваленных деревьев. Я пролез к ним ближе, чтобы убедится: следы больше, чем волчьи. Глубже. И ровные, а не как у раненого зверя. А еще свежие.
Они привели меня в ужас. До стены не было и нескольких километров, какие там мили или квадраты. Совсем близко.
Волк, треща сухими ветвями, просунулся между поваленными деревьями, взобрался повыше, чтобы молча составить мне компанию. Когда я повернулся к нему, он стоял, широко расставив лапы, низко опустив голову, развернув уши, вслушиваясь.
Я тоже прислушался. Ничего не услышал.
Мне в голову закралась мысль, что, возможно, Волк пошел за мной, чтобы предупредить о чем-то.
— Это же медведь, — сдавленно сообщил я ему.
«Медведица была здесь ночью. Проходила. Наверное, шла вниз. К реке.»
— Как она здесь оказалась? Медведи... медведи здесь не ходят.
Волк повел носом.
«Холодает. Зима будет холодной. Зимой они всегда спускаются вниз».
Вниз. Но не так близко.
«Возможно, она учуяла человека,» — Волк опустил голову ниже, чтобы своими рыжими глазами встретится с моими. — «Больного человека.»
О, нет. Нет-нет-нет. Я не мог привести медведицу в коммуну. Медведи не ходят за людьми. Даже больными и слабыми. Они их не бояться, это верно. Но по пятам не ходят. Правда же? Или я об этом просто не слышал?
«А может, раненого волка. Или потеряла медвежонка. Все может быть. Она не нашла то, что искала.»
— Думаешь, она тебя не учуяла?
Волк издал что-то схожее с кряхтением. Возможно, пытался повторить смех. Обнажил зубы.
«Меня не так-то просто отыскать.»
— Я рад, — честно признался я, поднимаясь на ноги. Мне нужно кому-то сказать об этом. Люди в опасности. Если я скажу кому-нибудь, они придут сюда и найдут не только мои следы и следы медведицы. Еще и следы Волка. А он слишком слаб, чтобы уйти достаточно далеко.
Волк мигнул яркими глазами, снова вслушиваясь в лес.
— А что... что было бы, если бы вы с ней столкнулись? Что будет, если она вернется?
Я напряженно ждал ответа. Очень хотел, чтобы он ответил хоть что-нибудь. Даже правду. А лучше, если бы он расхрабрился и сказал мне, что я глупый волчонок, и никакие медведи волкам не страшны.
Но то, как Волк развернулся и по валежнику молча спустился вниз, дало мне понять, что все это значит лучше всяких слов.
В школу я шел быстрым шагом, пытаясь убежать от мыслей, которые упрямо настигали меня. Знакомые, шедшие мне навстречу, поднимали ладонь в знак приветствия, едва отвечал им.
Они не знали. Они ничего не знали.
Мало было холодной зимы, скарабеев, подорванной водонапорной башни, так теперь еще и медведи спускаются ближе.
Что заставило их пойти ниже? Почему они так близко подходят к границе? Значит ли это, что какой-нибудь медведь войдет в поселок?
Я должен был сказать об этом хоть кому-нибудь. Но кому?
Если отец узнает, что я бродил в лесу рано утром, он меня на на цепь посадит. И соберет людей, чтобы осмотреть местность. А еще хуже, если он сообщит Атли. Тот пристрелит Волка раньше, чем обнаружит следы кого-то еще.
Греттир с Арвёстом меня тоже слушать не станут. Это был самый простой вариант, к тому же я видел их почти каждый день, когда приходил учиться плести сети. И все равно я буквально слышал их слова у себя в голове: «мы не для того вытаскивали тебя из ледяной воды, чтобы ты потом шлялся по лесу и подкармливал диких животных,» — сказал бы кто-нибудь из них, а второй бы добавил: «диких животных, которые перегрызли бы тебе глотку при первой возможности».
А кто кроме них?
Турид вообще об этом знать не должна. Клеитос? Он бы не понял. Решил бы, что моя привязанность к волкам перешла уже в манию, рассказал бы все старшим. Ирса? Он, может быть, и не расскажет никому, но и помогать не станет. Или все может стать только хуже: Атли заподозрит, что он что-то скрывает и тогда Ирсе придется не сладко. Лодур? Вряд ли бы он стал молчать, правда если бы я очень попросил его, может быть он бы меня и послушал. Но как бы он мне помог? Лодур и близко к лесу не подходит. А больше тех, кому я мог доверять, не осталось.
Молчать нельзя. Люди были в опасности. Близкие мне люди. Я не мог сохранить это, как свою тайну, — речь уже не шла о том, что мне так будет спокойнее. Это была настоящая опасность. Опасность, которую у меня был соблазн проигнорировать из-за Волка. Да, раненого. Да, говорящего со мной по какой-то очень странной, неведомой мне причине. Стоила ли его жизнь жизней всего поселения?
Это был второй след медведей так близко к коммунам. Не то, на что закрывают глаза как совпадение.
Скарабеи, стоящие плотным кругом перед останками оленя. Что знает Конфедерация о медведях? Может ли она знать гораздо больше, чем мы? В конце концов, даже не понятно, что им здесь надо. Пришли ли они сюда из-за медведей?
Я даже не заметил, как дошел до школы. В коридорах толпились ученики и редкие учителя. Я шел к классу, ища глазами кого-нибудь. Мне невероятно нужен был Клеитос, который бы занял собой все окружающее пространство, не позволяя мне впадать в панику. Но за поворотом я увидел только Турид вместе с Лодуром у окна.
Рядом с ними стоял Фьор.
Его образ был настолько нереальным, искаженным, гротескным, что сначала мне подумалось, что это очередная галлюцинация. Я моргнул. Фьор никуда не исчез.
Земля покачнулась, мягко уходя из-под ног. Смотря на него, я резко ощутил тянущую боль в суставах и ужас, перехвативший горло. Такие же, какие я ощущал сегодня утром после своего пробуждения.
В глазах потемнело. Я оперся о стену и зажмурился, чтобы не свалится с ног.
Чувствуя это.
осколки льда, режущие лицо и руки.
сводящие от холода узлы пальцев и ног
и свою беспомощность.
Я не могу.
Бесполезно сопротивляться этой толщине черных вод, которые заглатывают целиком.
Лодур заметил меня быстрее, чем я успел развернуться, сделал знак подойти. Когда я не послушался, настойчиво окликнул меня.
Мне ведь все равно когда-нибудь придется взглянуть в глаза своему страху.
Нехотя я подошел ближе.
— Что-то ты неважно выглядишь, — язвительно подметил Лодур.
Мне хотелось сказать ему, что это от нервов и недомогания. От того, что мое тело медленно разлагается изнутри, от того, что я не могу разобраться, что со мной происходит. От того, что не могу понять, голос волка в моей голове — это реальность, или я окончательно сошел с ума. От того, что я запутался и не знаю что мне делать и кому я могу рассказать тайну, которая может убить всех нас. И вид моего бывшего лучшего друга передо мной окончательно убивает меня.
— Сам-то не лучше.
— Как ты смеешь, прокаженный? — Лодур театрально вскинул брови, — ты уязвил бога своей дерзостью. Я всегда прекрасен и пахну как цветы вереска ранним утром.
Турид удивлена меня видеть. Она улыбается мне, улыбка выходит нервная. Даже не трогает, бросает вежливое «привет», не добавляя «как ты?», потому что знает ответ.
На Фьора я не смотрю.
— Готовы к зачету? — спрашивает Турид. Ее глаза блуждают по мне, словно боясь зацепится за что-то конкретное.
— Как никогда, — мой голос звучит увереннее, чем я предполагал.
— Вы не собираетесь ладить, верно? — перебил Лодур Турид, которая собиралась ответить. Он повел пальцем, указывая попеременно меня и Фьора. — Это не заслуживает быть скелетом в шкафу.
Я сцепил челюсти от негодования. Лодур никогда не отличался особой тактичностью.
Фьор, кажется, что-то хотел сказать. Я мотнул головой.
— Донсон заявляет: Уильямс обязан заплатить по двойной цене. Боливару не вынести двоих, — деловито заявил Лодур. На лице его все еще хитрый прищур. — Только Уильямс не так прост, как кажется.
— Да уймись уже, — хмуро бросила Турид.
Я пожал плечами. И почему я до сих пор тут стою? Лодур меня подозвал только для того, чтобы поиздеваться? Похоже на то.
— Мы говорили о том, что от Новой Скандии путь не близкий, — как ни в чем не бывало продолжил Лодур, — как добрался, Фьор?
Он держался с Фьором без какой либо натянутости, будто бы знал его всю жизнь. А между тем, он видел его впервые; Фьор уехал раньше, чем Лодур сюда переехал.
От голоса Фьора я все равно невольно вздрогнул. Он кажется мне слишком знакомым и чужим одновременно.
— Я... хорошо. Спасибо, — Фьор сделал паузу. Голос у него более хриплый, чем я помню. — Это не так далеко. Пролив Рукхёнг можно пересечь за час на барже. В Атриде меня встретил отец.
— Какой удивительно незатейливый променад, — Лодур покосился в мою сторону. — А ведь Новая Скадия уже ближний север. Теперь нужно получать разрешение, чтобы выехать туда.
Мы с Турид продолжали переглядываться. Я не могу ее винить. Тогда она пришла ко мне следующий день после произошедшего. Забежала ко мне в комнату, и, прикрыв дверь, почти в слезах умоляла меня рассказать, что случилось. Она защищала Фьора, она обвиняла его, снова защищала и так по кругу. Пыталась сделать хоть что-то. А потом Фьор уехал. И она сдалась.
Я обещал ей, что постараюсь.
— Как там в Новой Скандии, Фьор? — получилось более резко, чем я планировал.
Фьор застыл в неожиданности от моего вопроса, а может быть, голоса. Мне он казался незнакомцем: за три года черты его лица утратили детскую неровность, теперь он почти точная копия своего отца, Цезаря. Высокие скулы, ровный нос, квадратная вытянутая челюсть. Глаза с таким же небольшим прищуром, как у Турид, бледно-голубые, как облачное небо, только волосы пошли в мать, они светлые и слегка волнятся. Царапина на носу, совсем свежая. А еще он высокий, наверное, ростом с отца, намного выше, чем я помню. Молодой мужчина, а не мальчишка.
— Неплохо, — он удивлен или взволнован. В глаза он мне не смотрел. Я же немного удивлен, что был способен удерживать на нем взгляд. И мне нравилось, что он на меня смотреть не может.
— Там очень красиво. Правда шумно. Наша коммуна молчит по сравнению с их городами. Но там... интересно.
— Здорово, — я сморщил уголок губ. Из-за того, что он стушевывался, стало немного лучше, — а почему ты тогда вернулся?
Турид хотела возразить, но закрыла рот, не успев открыть.
— Я.... не уверен, что мне было там место.
— А с чего ты решил, что твое место здесь?
Лодур присвистнул от удовлетворения. Еще бы, для него это все равно что персональное представление.
Наконец, теперь Фьор посмотрел мне в лицо. Его глаза, с детства почти всегда сосредоточенные и встревоженные, уперлись в мои. Я не пытался прочитать их выражение, раздумывая, что мне все равно.
Я умираю. Около коммуны, где-то совсем рядом, бродит одинокая медведица. Мой отец не воспринимает меня всерьез, Клеитос наверняка злиться после собрания, а я пытаюсь прокормить огромного волка, который был подстрелен одним их самых опытных охотников, что всегда ищет свою добычу до последнего.
И Фьор — очередной пункт в этом списке.
— Изысканный аргумент. Что на это может ответить оппонент? — Лодур будто бы комментировал спортивные игры, которые иногда устраивали жители коммун между собой.
Лицо Турид приобрело ледяное выражение. Вот теперь она злилась.
— Извините. У меня плохое настроение. Поэтому срываюсь на всех. — Я перехватил лямку своего рюкзака покрепче и махнул рукой разом всем и никому из них. — Добро пожаловать домой.
Лодур разочарован. Меня это не волнует.
В последнее время по вечерам я настолько уставал и настолько плохо себя чувствовал, что сил злиться у меня не хватало. Любые эмоции смешивались с бессилием и безнадежностью, которые я постоянно испытывал с тех самых пор как мне поставили диагноз. Отголосками они оседали внутри, повинуясь апатии.
Сейчас все наоборот. Я честно и по-настоящему злюсь.
Злюсь на Фьора потому, что он вернулся в коммуну, заявился прямо в школу (что ему вообще здесь надо?), злость буквально разгорается во мне ярким, обжигающим пламенем, настолько сильным, что само черное дерево прячется от него глубоко внутрь.
Первые два урока я провел рядом с Ирсой, потому что Лодур прилип к другим одноклассникам, намереваясь промыть им мозги своими речами про восстание. Под конец первого урока я получил аккуратно сложенную записку, переданную мне с передней парты. На ней ровным почерком Турид было написано: «Можно было и помягче». Я нацарапал большими буквами «НЕТ» на обратной стороне, и отдал обратно.
На втором уроке мы написали тест по ориентированию и безопасности в дикой среде. Смотря в написанные мной ответы, я сомневался, помогут ли подобные тесты хоть как-нибудь, если в коммуну заявится медведь.
Часы на стене мерно отмеряют время:
тик-так, тик-так.
Злость не утихала.
Это мне даже нравилось. Словно глоток свежего воздуха. Что-то другое по сравнению с тревогой и бессилием. Злость настолько сильна, что не давала мне положить на руки голову и заснуть темным, беспокойным сном.
Едва урок оканчился, Лодур подошел к моему столу и щелкнул пальцами у самого носа.
— Есть разговор.
И вышел из класса, не говоря больше ни слова. Мне не очень хотелось слушать его, особенно после утреннего события, но Лодур вполне мог рассказать что-нибудь полезное.
— Почему мы не можем поговорить за обедом?
Я не взял куртку, потому что искренне верил, что моя ярость согреет меня, и только теперь понял, как ошибался. Мне пришлось кутаться в свитер, стоя под ударами холодного ветра, пока Лодур разжигал сигарету и медленно, почти вальяжно, раскуривал ее.
— Потому что ты не пойдешь в столовую на обед. А после школы мы с Турид договорились провернуть маленькую шалость, но никакого распутства, не завидуй. — Лодур подмигнул мне и выдохнул дым прямо в лицо. Улыбнулся, наблюдая за тем, как я отмахиваюсь. — Поставленная мной сцена с утра достойна трагедии предков. Такие пьесы сейчас уже не пишут. Театр поучает так, как этого не сделать толстой книге...
— Ты поэтому подозвал меня? Представление продолжить?
— Эта коммуна мала и скучна. Надо же себя чем-то развлекать. Ты что же, обиделся?
— Это было жестоко.
— Жизнь никогда не бывает ласковой. Тебе ли это не знать.
— Интересно только, что он здесь делает, — я поежился, фыркая от дыма. Лодур протянул мне пачку, и я принял его предложение. Взял сигарету и спичечный короб, с трудом разжег огонь на ветру не без помощи Лодура. — И я бы пошел в столовую. Наверное. Если бы у тебя был разговор.
— Какое мужество! — воскликнул Лодур, отнимая сигарету от губ. Они у нас толком не продаются, хоть и курят здесь с многие. Лодуру проходится либо ездить в города побольше, либо покупать табак и бумагу. — Наверное, меня никто никогда не любил, как ты.
Сигарета горчила на языке. Я выдохнул белесый дым, он растворился на фоне снега в тусклой изморози. Вероятно, мне не стоит курить. Только какая теперь разница? Что бы сказал Волк, если бы учуял такой резкий запах?
— Никто не любит тебя так сильно, как ты сам. Зачем ты меня позвал?
Лодур расслабленно сделал еще одну затяжку. Он никуда не торопился, хотя понимал, что я мерзну.
— Сначала расскажи мне, как тебе влетело после после собрания, — Лодур издал короткий смешок. — Нас заткнул твой отец. Просто пришел и сказал завалить. Я его ненавижу, ничего личного, однако, вместе с этим он вызывает во мне неподдельное уважение. Или презрение. От любви до ненависти один шаг, знаешь ли.
— Никак. Мы с ним не разговаривали после собрания, потому что предпочитаем избегать друг друга. Мама и бабушка ничего не знают, точнее бабушка не знает, а маме все равно. А с тобой кто-нибудь разговаривал?
— О! — почти восторженно протянул Лодур. — Мужик, с которым трахается моя мать орал на меня весь вечер, так что перепонки лопались. Его аргументы были что-то вроде «в книгах, которые ты читаешь, сплошной бред» и «если бы Содружество захотело, мы бы уже были рабами». Последнее — единственная здравая мысль, только вот Содружество уже захотело.
— Ты о Амадее? — раньше они вместе работали с отцом, даже вместе на охоту, пока Амадей не понял, что мой отец самый неразговорчивый человек в мире. — Ожидаемо услышать от него подобное. И грубо так говорить об отчиме.
— Ожидаемо услышать это от человека, который не интересуется ничем кроме выпивки, выпиливания ножей и охоты. Казалось бы, сколько можно переделать дел после сокращения. — Лодур поморщился. — Извини, неженка. Я называю вещи своими именами. Хорошо, они занимаются сексом. Лобызаются. Совершают половой акт. Беспутничают. Сношаются. Грешатся. Сколько еще синонимов тебе нужно? Кстати, что насчет моей матери, то она лишь смотрела на все это и тоскливо качала головой, ничего не говоря. А у этого олуха даже нет права носить это имя. Почему мода называть детей именами выдающихся предков еще существует? Бесчинство. И в честь кого, черт возьми, назвали Клеитоса? Ты спрашивал? Я вот не знаю. И меня это бесит. Бестолковое все-таки имя.
— Не нужно мне больше синонимов, — я дышу на пальцы, чтобы хоть как-то согреться. — Сам спроси, нормальное имя. В общем, мать тебе тебе тоже ничего не сказала. А раньше, вроде, она интересовалась собраниями.
— Пока не осознала всю их бессмысленность. Лучше два часа копаться в козьем дерьме в поисках монетки, чем снова вступать в подобную конфронтацию с этими узколобыми. Мне следовало понять это давным-давно. Только книги научили меня упорству и вере в человечество. Однако. — Лодур снова выдохнул в меня сигаретный дым, я вынужден был несильно толкнуть его в знак протеста. — Это принесло свои плоды. Мы не единственные думающие люди во всем треклятом севере. Нас поддержали. Не многие. Но поддержали.
— Кто нас поддержал, Лодур? — я горько усмехнулся. — Такие же подростки, как мы. Никто из старших даже слушать не хочет.
— О, я и забыл, ты же самый унылый человек в этой части света, — Лодур раздосадованно покачал головой. — Давай признаем, что ни ты, ни я не обладаем достаточным ораторским мастерством, чтобы покорить аудиторию за две минуты, которые были нам даны. И все же, тот факт, что нас хоть кто-то поддержал, говорит в первую очередь о том, что люди задумываются, что с Содружеством не все так гладко. Понимаешь?
Конечно, об этом задумываются. Об этом постоянно думает Ирса, который хочет поступить в университет и заняться наукой. Об этом думает Арвёст, когда вспоминает, что Содружество порой отдает северян-сироток Конфедерации. Об этом думают рабочие, получающие копейки в шахтах и каменоломнях. Об этом думает мой отец, когда понимает, что в этом месяце за мое лечение снова он вынужден платить из своего кармана.
И это — всего лишь маленькая часть. Что это меняет? Ничего. Мы здесь. А столица далеко-далеко на юге.
— И что с того?
— А то, что мы не одни. Нас может быть больше. Нужно объединяться. Становиться сильнее. Говорить громче.
Я покрепче перехватил тлеющую сигарету в руках.
— К чему ты ведешь?
Лодур сощурился, его глаза превратились в две темные щелки. Он наклонился ближе.
— Я не хочу больше мяться на одном месте. Ты поддержал меня на собрании. Только я не хочу ограничиваться одним только собранием. Мы будем поднимать этот вопрос снова, и снова, и снова, и все, чего мы добьемся, это то, что Цезарь не впустит на десятый раз. Ты этого хочешь? Я нет. Я хочу, чтобы меня услышали.
— Услышали? — я пренебрежительно фыркнул, — тебя и так услышали. И нам не дали договорить. Это даже нельзя считать открытым спором. Просто некоторые начали сомневаться на долю секунды.
— Вот именно. Начали сомневаться! Поэтому я хочу собрать людей. Чтобы бы всем стало ясно, что мы не одни в этой коммуне. Они не одни. Что это — не просто прихоть. Это проблема.
— У нас нет людей, которых можно собрать. У тебя нет людей. Что ты собираешься говорить? Ты что, вообразил себя вторым Катехизатором? Старшие заткнут тебя также, как на собрании. Если не они, то работники департамента. Если будешь действительно хорош, может быть, приказать тебе закрыть рот может сам пропретор. Вот и весь потенциал твоих планов. Для них мы просто детишки в разгаре подросткового максимализма. Мы успокоимся, как только устроимся на завод.
Лодур оскалился.
— Если нас будет достаточно, заткнуть уже не получится. Люди Катехизатора — отличный тому пример. Когда нас будет больше, мы сможем присоединится к ним. А что предлагаешь ты? Молчать, пока Содружество не закует нас в цепи? Продолжать ждать? Если ты думаешь так же, как они, зачем же тогда поддержал? — Лодур затянулся еще раз. — Будущее куется нашими собственными руками. Если не пытаешься бороться, не удивляйся, что потом останешься ни с чем.
— Я не думаю, как они, — хмуро буркнул я, — но не верю, что таким способом мы что-то поменяем.
— А как мы сможем тогда что-то поменять? По-моему, ты совершенно не веришь в людей.
— Наоборот. Я верю, что люди поймут это сами. Со временем. — Я потушил сигарету о снег. — Сейчас другие проблемы. Зима уже почти вступила в силу. А у нас Конфедераты у коммуны, водонапорную башню кто-то подорвал, и медведи могут ходить поблизости. Это мы еще как-то можем исправить. А ты предлагаешь восстание. Революцию. Чтобы это произошло нужно слишком много ресурсов. Люди. Деньги. Решения, на которые мы пока не способны. Возможно, у Катехизатора получится что-то исправить. Но чтобы одолеть Содружество нам нужно настоящее чудо.
— И что, нам ждать божьего провидения? Космическая непостижимая сущность спустится с небес и назовет мессию? Что за абсурд. Этим балом никто не правит, пойми уже наконец. Если бы за нами кто-то приглядывал, разве допустил ли он все то, что устроили предки? Разве мучались бы мы от болезней, разве плакали от горя, разве ощущали бы себя такими одинокими? Власть, что дается нам, зарабатывается трудом, волей и рвением, а не чьей-то милостью. И с чего это ты так переобулся? Боишься, что Греттир назовет тебя приемным, если не будешь поддерживать его идею с медведями? Что дальше? Поскачешь в лес за Атли охотиться на волков? Будешь переживать из-за пропавших посевов или о новых смертях из-за черного дерева?
— С того, что это действительно серьезные проблемы! — я повысил голос. — Мы живем не в том мире, где во всем виноваты Содружество и Конфедерация, к сожалению. Нас так же пытаются загрызть лесные звери и убить радиация. Мы пытаемся выживать, если ты не заметил. И порой, это тяжелее, чем хотелось бы.
— Тогда перестань выживать, черт возьми! — Лодур бросил сигарету, резко схватил меня за ворот свитера и встряхнул. — Да, мы в дерьме. Но в этом-то и проблема! Федеративное Республиканское Содружество не делает абсолютно ничего, чтобы мы могли начать жить. Только загоняет нас все дальше в лес. За три года, пока я тут живу, они уже четыре раза повысили налоги на сбыт и продажу. Забрали у нас право отсюда выбраться. Они даже деньги на починку твоей проклятой башни давать не хотят! Пора уже начать сопротивляться, а не ходить вокруг насущных проблем, которые никак не уменьшаются!
Я схватил его за запястья, пытаясь отцепить от себя. Лодур попытался вывернуть мою руку, но я сильнее, а потому он быстро передумывал, и мы молча сошлись на том, что этот спор не стоит драки.
— Если мы будем пытаться уговорить людей пойти против Содружества, эти «насущные проблемы» могут прикончить нас раньше, чем мы успеем достучаться до правительства. Не на что будет агитировать людей, если этих самых людей не останется.
— Что ты несешь? — зарычал Лодур. — Да ты просто... ты просто издеваешься надо мной! — Он пнул снег носком ботинка от раздражения. — Ты думаешь, были бы здесь были медведи, Содружество выделяло бы нам солдатов для чего-то более, чем флиртовать с деревенскими шлюхами? Сокращался ли уровень урожая, если бы власти разрешали давать отдыхать почве? Нет, я правда не понимаю. — Лодур вскинул глаза на мои, и взгляд у него почти бешеный от ярости. — Как ты это делаешь? Ты полностью понимаешь, что я говорю, но не делаешь абсолютно ничего, чтобы как-то исправить ситуацию!
— Я пытаюсь, — тут уже я зарычал, не в силах сдерживаться. Мне почти плевать, что нас, наверняка, очень легко услышать, потому что мы стояли у окон. — Люди нас не послушают, вот и все! И я не хочу бросаться в огонь просто потому, что кто-то должен что-то понимать. Я пытаюсь делать все, что от меня зависит. Мне не повлиять на Содружество. Потому что правительство — оно все там, на юге, претор там, в Снокушгарде. А то многое, что усложняет нам жизнь — здесь. И я не могу просто так пойти с тобой под руку вербовать каждого, кто хоть как-то прислушивается к чужим словам. Я не могу просить людей пойти за мной на верную смерть.
У меня нет на это права. Потому что я могу и не дожить до того момента, когда наши старания принесут хоть какие-то плоды, хотелось добавить мне. Не могу, потому что Волку в лесу требуется моя помощь больше, чем тебе.
Но этого не сказал. А Лодур тяжело дышал от злости.
— Ладно, — наконец почти спокойно выдал он. — Как хочешь. Можешь продолжать переживать по поводу медведей в лесу, о трупике оленя на дороге, или о парне, который кинул тебя на лед кучу времени назад. Плевать. Когда-нибудь, до тебя дойдет, что пора совершать более серьезные действия, чем простое нытье.
Лодур протянул мне руку в знак того, что разговор окончен, и он не желает свернуть мне шею. Я опасливо вложил в нее свою. Парень сжал ее, а затем подтянул меня ближе.
— Посмотрим, не станет ли слишком поздно.
Он отпустил меня и пошел прочь, не оглядываясь.
На обед я не пошел в столовую. И не потому, что с Лодуром говорить было не о чем.
Там будет Фьор. Я не хотел вынуждать остальных испытывать неловкость, а Турид точно бы притащила его к нам за стол.
Так что после от отвратительно разговора с Лодуром и не слишком приятным уроком физики я рылся в библиотеке, пытаясь отыскать еще какую-нибудь книгу о
волках, ведьмах или снах. Когда я уже осматривал седьмую по счету, передо мной возник Клеитос. Он даже не выглядел рассерженным.
— Скажи мне, что собирался в столовую.
— Вообще-то нет. Я планировал больше никогда не находиться с Фьором в одном помещении.
— Да брось, — коротко рассмеялся Клеитос, впрочем, он оставался достаточно серьезным. — Ты ведь не можешь голодать весь день из-за собственной упрямости. Идем.
Я мог. Хотя впервые за долгое время испытывал голод. Но желание не видеть Фьора было сильнее.
Клеитос оставался непреклонен, а я решил лишний раз не препираться, чтобы окончательно не рассориться с окружающими. В конце концов, на Фьора смотреть было не так тошно, как я ожидал. Да и Клеитоса обижать не хотелось.
В столовой мы взяли по порции обеда. Супов, как раньше, из-за отсутвия воды больше не варили, как и компотов, а потому теперь нас почивали вездесущим лососем и картошкой (казалось, куски рыбы кидали в на огонь, даже не очистив от кожуры). Хотя бы хлеб еще выпекали. Я думал, что Клеитос собирается сесть вместе с какой-нибудь другой компанией, ведь знакомых и друзей у него было полно, но он решительно направился к выходу из помещения. Я молча проследовал за ним невольно скользя взглядом по столам. Как и я думал, Ирса, Турид и Фьор сидели вместе. А с ними были еще и Берси с девушкой из класса Клеитоса. Она махнула ему рукой, Клеитос улыбнулся в ответ, но не остановился.
Я решил было, что мы вернемся в библиотеку. Вместо этого мы пристроились на полу у дальней лестницы. Это был странный выбор, хотя вполне неплохой — не так далеко от столовой, коридор почти безлюдный во время обеденного перерыва. Дети из младших классов возраста Фрисура часто играли здесь в прятки.
Клеитос смахнул с лица светлые пряди, которые спускались ему на плечи. Я разделил свой кусок хлеба на две половины, и одну тут же засунул в рот, вторую убрал в карман рюкзака.
— Ну и ветер сегодня, — поделился Клеитос, устраиваясь поудобнее. — Снотра звала меня сегодня прогуляться к причалу, но в такую погоду нет никакого желания слоняться по улице. Ты как себя чувствуешь?
— Нормально. К вечеру должен улечься. Вы что, снова общаетесь? — удивился я. — Ты же говорил, что она слишком ревнивая. Вы же в прошлый раз поэтому расстались.
— Да, но... — Клеитос проглотил кусок рыбы, а затем глубоко вздохнул, — ...она бывает такой милой, понимаешь? Когда она улыбается мне этой своей улыбкой, еще и волосы за ухо зачесывает, я ни в чем ей не могу отказать.
У меня было подозрение, что дело не только в этом. Клеитос обладал недюжинной популярностью среди девочек, а сам всегда робел перед ними. Снотре же храбрости было не занимать. Сдается мне, это его и привлекало.
— Невероятно, как у тебя хватает самообладания смотреть ей в лицо, а не в ее декольте, — Клеитос обиженно посмотрел на меня, а я пожал плечами, — что? Все смотрят на ее декольте. Зря что ли она носит такие глубокие вырезы. И правильно делает. Мы должны ценить свои сильные стороны.
— Хочешь сказать, что ты на нее тоже пялишься?
— Я пялился еще когда вы встречались. И не могу обещать, что перестану, если начнете снова. Только за стол ее не зови. Они с Турид никогда не поладят. И меня Снотра не любит.
Мне вообще казалось, что Снотра с Клеитосом не слишком друг другу подходят. Мне бы хотелось, чтобы он нашел себе какую-нибудь милую добрую девушку, которая бы его заслуживала. Видимо, противоположности все же притягивались.
— Дело не в ее... внешности, — объяснил Клеитос не слишком уверенно и снова убрал волосы с лица. — Ну, может быть, отчасти. Она просто... не знаю. Веселая. Уверенная. С ней всегда есть о чем поговорить.
— Конечно. Ты же известный любитель обсудить моду в столице.
Я полез во внутренний карман рюкзака и протянул Клеитосу его резинку. Иногда он забывал их в моей комнате, все они были черные и немного растянутые.
— Спасибо, — с облегчением вздохнул Клеитос.
Я откусил еще хлеба и принялся за суп.
— Почему ты вообще не собрал волосы? Ты же ненавидишь, когда они падают на лицо. Снотре ты так кажешься привлекательнее?
— Не говори с набитым ртом. Ну, я хотел сегодня поехать на фабрику с остальными, а поездку отменили, так что я решил прогулять школу. И тут папа сказал, что ему надо подсобить с беседкой. Тогда я соврал, что ты меня уже ждешь. Только твой двор прекрасно виден из окон моего дома, так что когда я дошел до тебя и узнал, что ты, как всегда, отсутствуешь, отец позвал меня назад. Пока мы ставили подпорку, ее надо было чем-то завязать, и я решил использовать свою резинку. Когда мы закончили, я так торопился сбежать, что забыл об этом.
Я слушал его, раздумывая, насколько же Гилленриг отличаются от остальных здешних семей. Ничего удивительного: они ведь были с Сёрванлиг, а это почти самая южная фюльке севера. Клеитос рассказывал, что зимы у них куда мягче, много дубов и разных цветов, которые тут бы окочурились, едва ударили бы первые морозы. Я там никогда не бывал. Наверняка у них там и беседки эти в ходу, а тут их зачем строить? Бесполезная трата дерева. Лучше уж клеть или еще один сарай.
— Твое рвение отлынивать от помощи просто потрясающее. В итоге ты не только помог, но и пошел в школу, — я помешал густой суп. — Браво. Ты пытался быть плохим парнем, а остался вдвойне хорошим.
— Я понадеялся на тебя.
— Неужели тебе так нужно мое плохое влияние, чтобы прогуливать? Нужно учиться самостоятельности.
— Чтобы прогуливать мне нужно особое настроение и компания. А тебя вечно не бывает дома.
Я промычал что-то не членораздельное. Клеитос не отводил от меня взгляда.
— Я учусь плести сети.
— Это не такая уж сложная наука.
— В последнее время у меня трудности. Мне надо подумать.
Клеитос шумно вздохнул, качая головой.
— Я знаю, что ты скажешь, — сказал я до того, как он открыл рот, — мы могли бы подумать над этим вместе. Но, иногда, когда все наваливается, мне надо поразмыслить самому. И я не странный. Многие так делают.
— Я говорю, что ты загадочный, а не странный, — усмехнулся Клеитос. — Только почему ты уходишь так рано? Я встал на двадцать минут раньше, чтобы застать тебя, а ты все равно уже ушел. Куда ты вообще ходишь?
Я мог бы наплести Клеитосу всякого. Может быть, если быть достаточно убедительным, он бы мне даже поверил. Только нельзя же вечно всем врать. Скажу, что я хожу к Греттиру с Арвёстом, он рано или поздно не побоится к ним завиться. Так что я решил за столько дней впервые сказать правду.
— Я хожу в лес.
Клеитос опустил ложку и нахмурился. А потом, поняв, что я не шучу, протер ладонью глаза и сжал челюсти.
— Ты ходишь в лес? Зачем?
— Я хочу понять, как близко медведи подходят к селению. И правда ли идут за волками.
— Ты... что? О, Предки. — Клеитос сокрушенно покачал головой, потом возмущенно уставился на меня. — Ты свихнулся? Ты же видел труп оленя. И Атли недавно подстрелил волка в лесу. О чем ты только думаешь? Сколько историй о том, как люди пропадали в лесу, пока ходили там в одиночку, и их больше никогда не видели, только находили какой-нибудь сапог или ошметки куртки. Тебе мало? Хочешь проверить на собственной шкуре?
— Я не захожу так далеко, — возмутился я. — Я же знаю лес. И умею обращаться с оружием. Мне интересно. Мне нравится ходить по просеке и делать вид, что я что-нибудь могу найти. Нравится чувствовать себя там.
— Нравится себя чувствовать почти в темноте в промерзшем лесу, пробираясь через сугробы. Мне тебя никогда не понять.
— Я и не прошу меня понимать. Просто смириться с тем, что я делаю. Да, мы всегда ходили в школу вместе, почти с самых первых дней, как ты сюда переехал, и мы продолжим. Это ненадолго, правда. Мне хочется побыть там, пока дорогу совсем не замело и не начались полноценные облавы.
Клеитос хотел возразить, но, не ничего не придумав, снова взял миску в руки.
— У меня просто нет слов, — заключает он. — Ты идиот, каких только поискать.
Я улыбаюсь.
— Я хочу понять, свидетелем чего я недавно стал. Разобраться в этом. И в себе самом. Я очень осторожен, честно. И скоро закончу. Будем ходить как раньше.
Я не уверен, что сдержу это обещание. Сейчас мне надо убедить Клеитоса не вмешиваться в это любой ценой.
— Почему ты не можешь предаваться меланхолии как обычные люди? Вроде того, чтобы просто лежать на полу и задумчиво глядеть в потолок под звуки радио. Или строить карточные домики. Рисовать. Я не знаю. Вместо этого, тебе надо тащиться в лес ранним утром, чтобы подумать. И как тебе только не лень? Мне бы просто хотелось поваляться в кровати.
Я рассмеялся. Ну, от Клеитоса не зависела жизнь Волка.
— Это как-то связано с собранием?
От его слов захотелось отряхнуться или низко зарычать. Я размял пальцы, пытаясь выместить свое раздражение.
— Не совсем. С Лодуром вообще отдельная история.
И я кратко описал Клеитосу суть нашего разговора у школы. Он задумчиво рассматривал собственный ботинок. Я невольно сравнил его с Фьором; он ведь тоже когда-то был мне другом. С Фьором я всегда делился гораздо больше, потому что не чувствовал обязательство поддерживать его веру в свою лучшую сторону. Зато я знал, что Клеитос всегда старается меня поддержать, хоть иногда это и превращается в какую-то опеку. Мне всегда казалось, что мы должны привлекать к себе одних и тех же людей, но Фьор и Клеитос совершенно разные. Хотя бы потому, что я уверен, что Клеитос не бросит меня тонуть в ледяной воде. Это только верхушка айсберга. Клеитос всегда общительный, доброжелательный, открытый и добродушный, в то время как Фьор с детства был замкнут, чуточку заносчив и осторожен.
— Ты знаешь, я не поддерживаю ваши с Лодуром идеи. Если честно, я даже не считаю его хорошим парнем. Если откинуть все это, отрешенно взглянуть на ситуацию, то я, возможно, понимаю его? — Клеитос закусил губу, и положил свою тарелку на пол, а затем развернулся ко мне. — Ему кажется, что Содружество — корень всех проблем, а ты отчасти его поддерживаешь. Но, когда он попросил пойти за ним на еще более резкие меры, ты отказываешься. На его месте я бы был в ярости. Может, он и прав в своем рвении решать сразу глобальные проблемы, а не ходить вокруг, — Клеитос задумчиво постучал пальцем по колену, — и все же, я рад, что у тебя есть своя голова на плечах.
— Я не понимаю его резкости. Мало кто в восторге от решений Содружества. И отец прав, когда говорит, что это может перерасти в еще одну войну. Не хотелось бы в открытую сталкиваться ни с Содружеством, ни с Конфедерацией. В Сырте Фрейра уже много убитых и раненых, и последнее, о чем я мечтаю — увидеть подобное здесь, — я сделал паузу, а потом вынуждено добавил, — и нужно еще сходить в департамент, выбить свое разрешение. Но только после того, как они дадут Цезарю деньги на починку водонапорной башни и найдут виновника.
— Думаешь, после этого они расщедрятся? — Клеитос поджал губы и опустил взгляд. — С разрешением можно и подождать. Стоит разобраться сначала со всем остальным.
Это меня удивило. Вроде бы я должен был и обрадоваться, что Клеитос так быстро сдался. Однако, меня лишь кольнула небольшая досада.
— Не думаю, что расщедрились. Но у тебя разрешение есть. Главное, чтобы его не отобрали.
— Неужели ты поддержал Лодура, потому что так зол на Содружество? Даже если тебе отказали...
Клеитос вопросительно, почти напряженно посмотрел куда-то позади меня. Некоторое время я ждал, думая, что он просто отвлекся, но потом понял, он смотрит на что-то конкретное и тоже обернулся.
Позади меня, у лестничной площадки, стоял Фьор. Мне опять показалось, что он наваждение, настолько сильно я отвык видеть его перед собой. Возможно, он забрел сюда случайно, не ожидая на нас наткнуться. Однако, пауза затягивалась, а он никуда не уходил.
— Привет, — наконец обратился к нему Клеитос. Голос у него спокойный, но гораздо менее дружелюбный, чем обычно. — С приездом.
— Спасибо, — коротко отозвался Фьор, а затем перевел взгляд на меня. — Можно тебя на пару слов?
Прежде чем я успел отказать ему, Клеитос выдал еще более холодным тоном:
— Зачем?
— Это не твое дело, Клеитос, — голос звучал предостерегающе, хоть и не в открытую агрессивно. Фьор поскреб ногтем свою ладонь. Нервничал. Он изменился, но привычки у него такие же, как в детстве.
— Ты так думаешь? — странно было слышать такую неприкрытую неприязнь в голосе Клеитоса.
Я повернулся к Фьору. Тот выжидающе глядел на меня.
— Я не собираюсь с тобой разговаривать, — я встаю с пола, подбирая тарелку, Клеитос тут же поднимается за мной. — Не знаю, что ты хочешь, но не впутывай меня в это.
Фьор делает шаг назад.Он не станет нас останавливать. Вся эта ситуация кажется почти смешной. Четыре года назад Клеитос подошел к нам с Фьором в школе познакомиться. Мне он тогда понравился, вежливый и добродушный. Понравился он и Фьору, пусть и показался поверхностным. Если бы тогда мне сказали, что спустя четыре года я и Клеитос будем стоять у лестницы в школе, стараясь отвязаться от него, ни за что бы не поверил.
— Мы ни разу не поговорили, — тихо произнес Фьор.
— Так не о чем, — прошипел я. — Если ты вернулся, это не значит, что теперь ты можешь делать все, что захочешь. Давай так. — Я остановился напротив него. — Я не хочу иметь с тобой ничего общего. Но я потерплю тебя из-за Турид. Так что
можешь стать лучшим другом всем моим знакомым или постоянно проводить время с нами за одним столом. Но не цепляйся ко мне.
Я раздраженно фыркнул и отступил от него. Клеитос стоял за моей спиной, и я чувствовал его напряжение.
— Мы поговорили, — заключил я, — всего хорошего.
Я обошел его, глядя под ноги. То, что я чувствовал даже не было злостью. Просто ненависть и непонимание. Ну что ему от меня было нужно?
Впрочем, я не собирался это узнавать.