Три двадцатых
Над полем, на котором я стоял, кружили птицы.
Я скорее слышал их, чем видел. Их было множество. Каким-то отдаленным знанием я осознавал это. Ну, и конечно, слышал. Слышал шелест крыльев.
Слышал клекот ворон.
Уханье сов.
Крик ястребов.
Песню соловьев.
Но головы я не поднимал. От чего-то меня пугала канитель птиц вокруг. Их голоса, косые взгляды, едва весомые прикосновения крыльев.
И я стоял, не шевелясь, на поле. Мне казалось это лучшим выходом.
Но крик птиц нарастал.
Нарастал.
Нарастал.
Я чувствовал их ярость кожей. Беспокойство передавалось мне, обжигая ледяным огнем.
Кто-то их них слетел ко мне, и издав тяжелую трель, клюнул в плечо. Боль пронзила острием ножа, кровь медленно засочилась из раны.
И я, наконец, бросился вперед.
Я бежал и бежал, ноги путалась в осоке, глаза упирались в синий небосвод. Я бежал, и чувствовал, как крылья сотни птиц касаются моих плеч.
Это подгоняло меня сильнее.
Я бежал, пока у меня не сбилось дыхание, не закончились силы и еще дальше.
Я бежал, пока впереди не разинул свою пасть обрыв. Остановился, в ужасе смотря под ноги.
Прямо передо мной молчала пустота. Только облака и очертания чего-то далекого и неясного плыли внизу.
Пути назад не было.
Замер, глубоко дыша, слушая свое перепуганное сердце. Меня съедал жуткий страх. Я не знал, чего я именно боюсь — птиц или пропасти.
И то, и то вызывало дрожь.
За моей спиной снова послышался шелест крыльев и птичий крик. Я обернулся, осознавая еще до этого, что я катастрофически ошибался.
Птиц никогда не было много. Она всегда была лишь одна.
И сейчас это существо, которое было всеми птицами разом, смотрело на меня. Я четко знал, что оно хочет.
С усилием мой голос вырвался из гортани. Но это вовсе не было словами.
Я не птица. Я не умею летать.
Я не птица. Я не...
Оно крикнуло, развернув свои пёстрые крылья, от которых рябило в глазах и гудело в голове. Тогда я повернулся, напружинил ноги и сосчитал до трех, сбиваясь на первой цифре.
Потом я прыгнул. И ветер ударил мне в лицо.
Я камнем рухнул вниз.
Один.
Два.
Два и семь четвертых.
Десять.
Семь и три.
Сто и капля.
Три.
Три.
Я очнулся на диване, лежа под газетой. Не помнил, как заснул, не помнил, как проснулся. На мне все еще были рубашка и брюки. В маленькой прокуренной комнатушке было душно и жарко. Синим холодным светом горела настольная лампа в углу, дребезжал за окном рассвет (или закат?). Кто-то трезвонил в дверь.
Динь-дон.
Динь-дон.
Мне хотелось крикнуть, что я иду, но слова застряли в горле.
Убрав с себя газету, я прошел по коридору к двери (он был неестественно длинным, меня это насторожило), а затем мельком скользнул взглядом по зеркалу (отражение моего обычного заспанного лица с налетом щетины, сломанным носом и глубокими морщинами под глазами успокоило меня), и я протянул руку к дверной ручке.
Сейчас меня это напугало.
Вернее, пугало всегда.
Я сделал шаг назад, смотря, как мир маячит передо мной. Кто там за дверью?
Кто там?
Что ему нужно?
Динь-дон.
Динь-дон.
В дверь продолжали звонить, а я так и замер в ужасе. Зная, бежать некуда. Негде скрыться. Негде спрятаться. Если стучатся в мою квартиру, значит УЖЕ здесь. Не важно, откроешь им или нет.
Динь-дон.
Динь-дон.
Мои руки дрожали. В горле пересохло. Я смотрел на дверь, она расплывалась передо мной. От страха даже стоять было тяжело. Тут я услышал еще кое-что. Глухой стук в окно.
Бам.
И тишина.
Мне было достаточно этого звука, чтобы осесть на пол, трясясь от ужаса.
Картина предстала у меня перед глазами, хотя и я не смотрел в окно.
Бам. Бам. БАМ.
Птицы бились в окно. С размаху врезались в стекло, оставляя кровоподтеки от своих маленьких тел, разбрасывая перья и головы.
Динь-дон. Динь-дон.
Звонили в дверь.
Бам-бам-бам.
Бились головой в окно птицы.
Перед глазами плыло. Сердце вот-вот пробьет грудную клетку. Страх впивался в кожу, не позволяя дышать.
Я заткнул уши ладонями, свернувшись в клубок и закричал, продолжая считать.
Один.
Два.
Четыре.
Восемь.
Восемьсот.
Одиннадцать.
Пятьдесят.
Три.
Я внимательно пригляделся к ладоням. Сероватые, с натруженными неровными пальцами и синими корнями вен, уходивших вглубь. Я долго гипнотизировал их, пока не очнулся и не осмотрел локоть.
Темные зараженные вены все еще вились по моей руке. От чего-то это успокаивало.
Оглядевшись, я понял, что я в больнице. В старой палате.
Стены были исписаны надписями. Пустые грязные матрасы лежали на кроватях, а пол весь прогнивший и холодный на ощупь.
Где-то капала вода.
Я встал, не понимая, что меня только что так напугало. От пережитого страха колени дрожали, я чувствовал себя дурно.
В палате больше никого не было. Только старые кровати и тумбы. Я провел рукой по стене: буквы цеплялись за мою ладонь, но послушно оставались на стене. Вода из крана действовала на нервы. Я прислушался.
«Что ты слышишь?»
«Ты что-нибудь слышишь?»
Кап.
Кап.
Кап.
И наконец, я услышал.
Я развернул голову к окну, но за окном было слишком темно, чтобы хоть что-нибудь рассмотреть. И все же, я уловил знакомый силуэт и бросился вон из палаты.
Я бежал по полю, мои ноги путались в осоке, она резала руки и колени до крови. Но я не останавливался. Все бежал, бежал, бежал, вылавливая из тьмы человеческую фигуру.
И как только я крикнул ему, я увидел другую и замер от страха.
Рядом с Мистивиром стояло Черное Дерево. Оно тоже остановилась, услышав мой голос, улыбнулось беззубой пастью. Развернулось, неестественно расставляя изуродованные тонкие ноги, впилось в меня мрачными глазами.
Мне хотелось закричать. Только звуков не существовало.
Мистивир глядел сквозь меня затуманенным взглядом.
Черное Дерево рассмеялось, впилась в его тело острыми когтями, принялась кромсать, точно мешок с пшеном. Как же много крови, как же много внутренностей.
Я понял, что нахожусь от них очень, очень далеко.
Тогда я бросился вперед.
Черное Дерево пуще прежнего схватилось за Мистивира, обхватывая за плечи, забираясь ногтями во внутренности.
Я бежал все быстрее и быстрее.
Черное Дерево перебивалось на хрипы и вздохи, но даже тогда я не остановился.
Воздуха почти не осталось. Смех чудовища застилал мне уши.
Я сделал еще один рывок,
но тут что-то навалилась на меня,
сбросило с ног,
вышибая воздух из легких, и погребло под собой.
И я проснулся, помня только ощущение черного жесткого меха между пальцами.