Волчья песнь

Когда я обтираю края раны спиртом, а потом лью немного на нее саму, Волк с рыком дергается, выпускает из зубов палку, бросается на меня. Предвидя это, я успеваю откатиться. Его пасть захлопывается в миллиметре от моего капюшона. Страшно щелкают зубы, хватая воздух.

Мое сердце сначала пропускает удар, а потом трепыхается подстреленной птицей.

— Не трогай! — мой голос сиплый от пережитого страха.

«ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ?» — ярость передают не его слова в моей голове, а рычание. Однако, он слушает. Прижав к голове треугольные уши, зло смотря на меня, но слушает.

Я вижу, как он мелко дрожит. Скорее всего, у него температура. Рана загноилась. Он неровно ставит лапы, нервно моргает и слишком часто тянет носом воздух.

Когда я пришел, он уже ждал меня у норы, низко опустив голову и расставив длинные ноги. Черная шерсть на загривке свалялась, образуя хохол, он напоминал мне наступившегося орла.

Мне пришлось заметить, что опасно стоять вот как, у всех на виду.

«Какой глупец кроме тебя будет таскаться по лесу так рано,» — оскалился Волк. — «Я запомнил твои шаги. Я тебя чую.»

— Я же сказал, что помогу! — с трудом я поднялся, отряхиваясь от снега. Сердце никак не хотело успокаиваться. — И предупреждал, что будет больно.

Волк низко зарычал. Я не очень понимал, от раздражения или злости. Но пока он так рычал и косился на меня ярким глазом, рисковать приближаться не стал.

— Вот почему, — я глубоко вздохнул, встряхивая ладони, — ты держишь палку в зубах.

Палка — это мягко сказано. Идея для предохранения: если ему станет больно, то пусть сожмет палку в зубах посильнее и не отпускает. Беспроигрышный замысел в теории.

Первая палка, которую я выломал из сука поваленного дерева, сломалась, едва он взял ее в пасть. С сухим звуком треснула, как прутик, как только волчьи зубы коснулись ее. Вторая, которую я ломал чуть дольше, поддалась так же. Я предложил ему самому выбрать ветвь, которую он не сможет сломать.

Недалеко от логова росло еще совсем молодое дерево, метра два ростом. Волк наклонился, уперся лапами в снег и вырвал нижнюю ветвь шириной с половину ладони. Дерево покосилось и тихо застонало от боли. Волк же хмуро смотрел на меня, сжимая огромную ветвь в зубах.

Я прикинул, на что вообще способны его челюсти.

«Еще раз так сделаешь, и я пройдусь зубами по твоей морде,» — рыкнул Волк в последний раз и отвернулся, снова беря свою палку в зубы.

Я попытался напомнить себе, почему я ему помогаю. Было трудно, потому что весомой причины не было.

— Это, вроде, не должно жечь. Но если будет, чур, ты грызешь палку и представляешь, что это мое лицо.

Волк ответил рычанием. Интересно, у них у всех проблемы с гневом?

Я достал из рюкзака баночку с заживляющей мазью. Вчера у меня не было времени узнать, как лечат пулевые ранения. Отец ничего толкового не ответил, я только заставил его тревожиться, особенно после вчерашней встречи с Конфедератами. Поэтому я решил лечить рану, как лечат все остальное.

То есть дезинфицировать, промывать, смазывать заживляющей эссенцией, и так по кругу. Антибиотиков мне было не найти, да и я был без понятия, какие нужны. В конце концов, это все-таки волк. Здоровенное чудовище, воспитанное лютыми снегами на краю мира. Он может выживать недели без пищи, бежать без устали сотню миль, выламывать ветви деревьев в один присест. Я надеялся, что такая рана для него — всего лишь царапина. Большая царапина.

Я же слышал, как что волки уходили после и более серьезных ранений. Только вот уходили и выживали — разные вещи.

Синеватая субстанция с трудом отлипала от холодных пальцев. Я размазывал ее по горячему боку, потом грел дыханием ладонь. С каждым днем становилось все холоднее, светлело все позже. Скоро солнце совсем скроется в пелену серого низкого неба и не появиться до весны. Это не так плохо. Где-то там, через мили земли, которую на вечность сковал мертвый лед, вообще уже больше не светлело.

«Оно кусается,» — заявил Волк, мучая палку.

— Щиплет.

«Что?»

— Это мазь. Она не может укусить. Когда не может укусить, говорят «щиплет».

Волк хмуро покосился на меня. Я растирал руки друг об друга. Мазь была с ментолом, а от того было еще холоднее.

«Щиплет,» — задумчиво повторил Волк и отвернулся.

Удивляло то, что он не отмахивался от моих слов. Вместо этого, услышав новое, он только медленно и вдумчиво повторял его.

Значило ли это, что он сам хотел узнать побольше о людских словах и о самих людях?

Я выудил из рюкзака кусок марли и большую старую тряпку. Я бы хотел принести настоящий бинт, но как потом объяснить пропажу? Мне пришлось достать в меру чистое тряпье, некогда бывшее отцовскими штанами и из штанины сделать повязку.

— Я перевяжу тебе рану. Если ты будешь послушным волком, я дам тебе мясо.

Это было блефом. Бессмысленным и горделивым. Я бы все равно дал ему поесть. Волк прекрасно знал это, и мои шутки ему не нравились.

«Перевяжешь?»

— Ну да. Потому что в нее может попасть инфекция и все такое.

«Что ты сделаешь?»

— Если попадет инфекция? — я недоуменно посмотрел в его глаза. Только спустя некоторое время я понял, что он имеет в виду. — А-а. Прости. Перевяжу. То есть обмотаю вот этой тряпкой. Чтобы в рану не попала грязь.

Волк оскалился.

«Нет.»

— Нет?

«Она пахнет людьми.»

Я сложил руки на груди.

— Мы, кажется, уже выяснили, что если тебя ранили люди, то и вылечить тебя сможет только человек. Со всем... тем, что пахнет людьми.

«Другим человеком.»

— Раньше она принадлежала моему отцу. Теперь нет, — я поднес штанину к носу, но ожидаемо ничего не почувствовал. Мой нюх был в сотню раз хуже, чем у Волка. Я немного потупился на ткань, а потом посмотрел на коченеющие пальцы, все еще перемазанные в мази. Недолго думая, я растер их об старую штанину и протянул Волку. — Так лучше?

Волк поморщился, прижимая уши, несколько раз фыркнул.

«Нет. Может быть. Немного. От вашего запаха болит голова.»

— Потерпишь. Вытяни ногу.

Волк все же слушался, хоть и не без препинаний. Через фразу пытался воспротивится. Скорее всего из-за страха, либо упорства доказать мне, что мы с ним не в ладах.

Я кое-как перевязал его бедро, чтобы закрыть рану. Выглядело очень ущербно.

— Вот и все.

«Хватит перевязывать.»

— Я закончил, — спустя некоторое время переглядывания, я снова сообразил, чего он хочет. — Она останется на твоей ноге до завтра. Потом я приду и сделаю новую. Если этого не делать состояние будет ухудшаться.

Волк зарычал.

«Я не стану это терпеть.»

— Тебе придется! Иначе ты не встанешь на ноги.

Волк потянулся к повязке. На мгновение мне захотелось ударить его по носу, как я бил Ягеля, когда тот лез под руку, и меня охватил ужас от того, что я могу забыться и действительно это сделать. Если я ударю Волка по носу, точно без руки по локоть останусь.

— Ты же хочешь вернуться к стае? — я не решался подходить к нему совсем близко, исключая моменты, когда осматривал рану, а поэтому стоял, сложив руки на груди. — Жить с другими волками, а не сидеть в затхлой норе, выжидая человека или смерть? Тогда тебе придется слушаться.

Из гортани Волка раздался какой-то рокочущий угрожающий звук. Он все же отвернулся, облизнувшись красным языком. Я кинул ему кусок оленины. Самый большой, что мне удалось найти в лавке. Только денег у меня после этого вообще не осталось.

Волк молча встал, бросив палку, схватил мясо. Я сосредоточенно разглядывал ветку, оставшуюся сиротливо валяться на снегу. Длинные зарубы от зубов тянулись почти по всему стволу. Я провел по ним пальцами.

«У людей лапы более цепкие, чем зубы.» — Волк в пол-оборота косился на то, как я натягивал перчатки. — «Но на них нет шерсти. Вам приходится надевать ее?»

— Вроде того, — я посмотрел на свои перчатки. — У некоторых руки не мерзнут, и они ходят просто так. Кстати, это называется перчатки. А это, — я двинул пальцами. — Это...

«Пальцы.»

Я опустил ладонь.

— Откуда знаешь?

Волк повел ушами, оторвал кусок и проглотив, снова глянул на меня.

«Услышал.»

Я не был уверен в том, что я произносил это слово.

— Ладно, — протянул я, хмуро уставившись в него.

«Твой отец,» — произнес Волк.

— А? — я положил почти пустой рюкзак на снег и сел на него, смотря, как Волк расправляется с остатками мяса. Ему явно не хватало такого куска. В последнее время я чувствую себя лучше. Может быть, стоит попробовать поохотиться?

«Он тоже был ранен?» — Волк развернул уши. — «Перевязка»

— Нет, не был. Перевязка — отдельная вещь, это вот... — не зная, как объяснить, я просто махнул рукой в его сторону. Волк, видимо, не поняв жест, на всякий случай сделал шаг в сторону. — ...это вот такое. Когда это принадлежало ему, это не было перевязкой. Эта была одежда. — Я тронул край своей куртки.

«Ваша шкура.»

— Ага. Вроде того.

Волк сел напротив меня. Кажется, говорить становилось легче.

«Твой отец.» — Волк снова сделал паузу, будто обозначил тему разговора. — «Тоже умеет говорить на нашем языке?»

— Нет, не думаю. — Мне почему-то было не так сложно в чем-то признаваться Волку. Он был далеко. Он был чудовищем в лесу. Никто из моих друзей никогда не заговорит с ним. — Порой, мне кажется, он на моем языке-то не говорит.

«Почему?»

Этого вопроса я не ожидал. Подняв голову, я встретился с его человеческими глазами на волчьей морде. Поежился.

— Потому что у нас с ним сложные отношения. Он все время молчит. Почти всегда. А если и говорит, то так, словно я совсем несмышленый... — я сделал паузу, а затем улыбнулся уголком губ, — ...волчонок. Только чтобы я успокоился и перестал ему мешать. Он меня словно не слышит. Или притворяется, что не слышит.

Волк выдохнул. Это был глубокий вздох, почти утомленный. Но больше он ничего не произнес.

— А твой? Твой отец понимает людей?

Я сделал акцент на этом слове. «Понимает». Не «разговаривает».

«Нет. Он вряд ли понимал, о чем говорят люди.»

— Понимал? Он умер?

Волк облизнулся.

«Давно. Он был стар.»

— Извини. Я сожалею.

«Сожалеешь?»

— Твой отец умер. Мне жаль.

Волк повел ушами. Я решил для себя, что это некий эквивалент пожиманию плеч, раздраженному или вопросительному движению.

«Это было давно. Волки не сожалеют долго. Они оплакивают. Потом появляются новые волки.»

— Разве вы не скучаете по своей семье? По матери и отцу, братьям, сестрам? Всем тем, кто умер?

«Семья,» — волк мигнул, — «ты имеешь в виду... стая?»

— Отчасти, но...

До меня вдруг дошло, в чем различие. Ну конечно. Если для нас наша семья — стая, то для волков вся стая — семья. Это оказалось таким простым открытием, что я удивился, почему до меня это не дошло сразу.

— У вас не такое понимание семьи. Вы все просто... большая семья.

Волк ниже опустил голову. Через некоторое время он все же согласился.

«Да. Стая. Мы все сестры и братья. И если кто-то умирает, мы тоскуем по нему вместе. Потому что он был одним из нас. Он всем был... семьей.»

Я ведь это знал. А теперь словно открывал это по новому. Одно дело — узнавать это из книг, другое — вживую. Стало понятно, почему все волки выли разом, чтобы найти одного-единственного. Они все были стаей. Все искали пропавшего брата.

«Разве люди не живут стаями?»

— Отчасти. Это трудно объяснить. Мы живем семьями. Например, у меня в семье есть отец, мать, мать отца и мой младший брат. И мы все живем в одном... доме. Это как... — я попытался изобразить знаками дом. Волк хмуро смотрел на мои руки. — Дом — это как нора. Только над землей. Как пещера. Ну, может ты видел, если поднимался на горы. Домов очень много. Они все стоят рядом. И в других таких тоже живут семьи. Необязательно, такая же, как наша. Они образуют коммуну. Или город. Таких много. И иногда еще люди в коммунах собираются, чтобы что-то обсудить. И города. Они больше, чем коммуны. И там больше людей. Только вот, — я опустил руки, — я не знаю, можно ли назвать какое-то количество людей стаей. Мы просто живем рядом. Наверное, много стай. А еще бывает такое, что кто-то из семьи живет в другом месте. У моей бабушки есть сестра, и она живет в своем доме. Тогда мы наверное не считаемся с ней одной стаей. Или считаемся? Это все... трудно.

Объясняя это, я совсем выдохся.

«Ясно. Семья. Такие же, как стаи, только маленькие.»

Я помолчал, вдохнул чуть глубже.

— Я... не уверен, что могу назвать свою семью стаей. У меня также есть друзья. Наверное, это тоже можно считать стаей. Вроде того, как волчий молодняк из разных стай объединяется весной, чтобы погонять дичь. Только друзья — это надолго. При лучшем исходе. — Мне уже хотелось перевести эту тему. — Так ты, получается, совсем ничего не знаешь о людях?

Волк глянул на меня, как на умалишенного. Насколько я мог распознавать эмоции на его морде или вообразить их себе.

«Я много что знаю о людях.»

— Например?

Волк шумно вдохнул воздух, поморщившись, затем обмахнул хвостом снег.

— Мне интересно, — Волк все еще продолжал молчать. Я попробовал снова, — пожалуйста?

«Люди приходят в леса по несколько морд. Когда ручьи освобождаются от льда их видно чаще всего. Они размахивают палками, которые гремят. Ружьями. Мы прячемся от них в глубине. Люди носят шкуры, которые могут менять. Еще они меняются сами. Некоторые нас совсем не боятся. Некоторые опаснее медведей. Их волчата меньше и больше кричат. Они живут в домах. Коммунами. У них дурацкий запах. Люди могут оказаться не тем, чем кажутся. Некоторые из них,» — Волк заглянул мне в глаза. — «Умеют говорить на нашем языке. Но я знаю больше.»

— Это и правда много.

«А ты много знаешь о волках?»

Я скорее почувствовал на своем лице улыбку, чем осознал, что улыбаюсь. Притронулся к лицу, чтобы стереть ее.

— Может быть. Я знаю, что у вас есть вожак, и что в разные периоды стая разбивается на несколько частей. Знаю, что вожаки всегда идут впереди, чтобы вести стаю вперед, в середине идут взрослые, затем молодые, а потом старики. Знаю, как вы обычно охотитесь, какие места выбираете для ночлега, как метите территорию. Я... — мне снова захотелось улыбнуться, — я много спрашивал о вас. И читал. Читать это... ладно. Это трудно объяснить.

Волк внимательно слушал, наклонив голову. Когда я закончил, он издал непонятный звук из гортани.

«Пожалуй, ты знаешь действительно много. Для человека.» — Волк оскалился, когда я фыркнул, но, кажется, несерьезно. — «А как много ты знаешь о людях?»

Этот вопрос немного выбил меня из колеи.

— О людях? — нахмурился я, — я ведь сам человек.

«И?»

Долгое время я ничего не мог ответить ему. Не знал, что сказать. Что Волк хотел узнать? Что он хотел услышать?

— Все, — неуверенно произнес я. — Если я человек, то, наверное, знаю все.

Волк сощурился.

«Ты не уверен.»

Конечно, не уверен. Никто не спрашивал у меня, что я знаю о людях. Это мой вид. Я с ними вырос. Видел их на протяжении всей жизни. При таком раскладе не было сомнений, что я знал все о людях и чем они занимались.

— Это странный вопрос. Что ты знаешь о волках?

«Многое. Но не все.» — Волк снова встряхнулся, а затем внимательно уставился мне в глаза. — «Это и выдает в тебе волчонка. Если ты волк — это вовсе не значит, что ты знаешь о волках. Знания и опыт — разные вещи. Ты знаешь, кто такие волки?»

— Да, но... — я отвел глаза. — Только от людей

«А кто такие люди?» — я промолчал, а Волк снова оскалился. — «Так ты, получается, совсем ничего не знаешь о людях?»

— Я многое знаю. Потому что я живу с ними. Я знаю, где они живут и о чем тревожатся. И я... я правда не знаю, кто они такие, — я вытянул перед собой ладони, сняв одну перчатку, внимательно рассматривая сухую обветренную кожу, исполосованную линиями, кости пальцев, дрожащих на холоде. — Я только знаю, что я человек. И все. Я даже не знаю, как им быть.

Волк поморгал, словно пытаясь отогнать сонливость. За деревьями тихо дребезжал свет бледного солнца.

«Кто знает,» — Волк повёл носом и я поднялся на ноги, понимая, что мне скоро нужно возвращаться назад. — «Человек, понимающий язык волков. Может, ты и не человек вовсе.»