Волчья песнь

Балансирование на краю рациональности. Как будто мне приснился сон, настолько отчетливо хорошо запомнившийся, что я принял его за действительность. Я проснулся, а мир вокруг остался прежним. Это сводило с ума.

Я метался от эйфории к тревожным размышлениям, от размышлений к переживаниям,запирался от них, пытался включится в дело, сделать вид что я нормальный человек. У меня ничего не получалось.

Я шел, будто после препаратов, ничего не разбирая вокруг. Я не хотел возвращаться в эту реальность.

В голове у меня было только две вещи:

Раз:

«Я говорил с волком»

Два:

«А волк говорил со мной»

Я хотел ринуться к людям. Кидаться к каждому, кого знаю, крича об этом. Бежать по улицам, барабанить в двери Клеитоса, Лодура, Ирсы, Турид, Греттира с Арвёстом, чтобы рассказать обо всем, что случилось. Но они бы не поняли. Не смогли понять.

Для меня теперь все было иначе. Все было слишком серым. Обыденным. Простым и понятным.

А я говорил с волком. И волк говорил со мной.

За следующим же поворотом меня вывернуло: отвратительная жижа, бывшая когда-то рыбой и бутербродом выплеснулась из меня, и я еще с минуту просто стоял, прислонившись спиной к холодной стене.

Затем, окунув голову и руки в снег, я побежал дальше. Так быстро, что почти не опоздал.

Из-за случившегося с водонапорной башней уроки, разумеется, отменили. Вместо них я, Фрисур и отец отправились к сестре бабушки, которая жила недалеко от места происшествия. Ее дом не затопило, однако, помощь бы ей не помешала. Вместе с нами поехала и семья Клеитоса. И когда я увидел его у дома, я хотел рассказать ему, что произошло. Но не стал. Вместо этого сегодня мне придется сообщить ему нечто другое.

Я очень долго ждал подходящего момента. Мы успели доехать до тетушки Ринд, успели разгрузить вещи, успели перенести продукты и теплые одеяла по домам родственников, прежде чем я наконец-то поймал Клеитоса. Он сделал знак дяде, к которому они с родителями приехали, мы отошли от дороги.

— В чем дело?

— Разрешения на выезд. Помнишь?

Клеитос кивнул. Я почти увидел улыбку на его губах, как он старается подавить ее, сохранить серьезность. Он слишком доволен.

Я закусил губу. Мне нужно было выглядеть расстроенным и растерянным. Будто я не понимал причину отказа. Проблема в том, что уже давно знал, что так и будет. К чему им не пропускать Клеитоса? У него в графе здоровья наверняка написано «как у медведя». Лгать во благо иногда слишком трудно. Особенно, когда не понятно, во благо чего ты врешь.

— У меня отказ, — сокрушенно выдал я.

Клеитос по-настоящему растерян. С удивлением посмотрел на меня.

— Почему? Как? Что-то случилось?

— Вероятно. У них с головой, — а вот раздражение не наигранно. Я действительно зол, вспоминая лицо пропретора, его холодное «Вы — последствие.» — У них якобы появился какой-то учет, контроль, и в общем... не знаю. Может это связано с тем, что мама не местная.

— Что за глупости? Она живет здесь уже с двадцать лет! Они не могут просто так взять и...

— А вот могут. Раз делают. Им видимо все равно, могут они или нет, — я ударил ботинком снег. Клеитос сделал шаг в сторону, предполагая, что я разойдусь сильнее, но больше мне ничего пинать не хотелось.

Вместо этого я поежился и с ноющим сердцем объявил:

— В общем, поездка со мной отменяется. Найди себе другого провожатого.

Я собрался развернуться и уйти, но Клеитос был другого мнения. Схватил меня за рукав и насупился.

— Да погоди! Ну в смысле, «у них какой-то учет»? Мы должны во всем разобраться! Мы ведь... мы ведь столько планировали эту поездку. Нельзя просто так забрать документы и уйти. Ты пытался до них достучаться?

Я горько усмехнулся.

— Ты думаешь, я просто сказал «о, благодарю вас!» и ушел? Хорошего же ты обо мне мнения.

— Я уже не знаю, что о тебе думать, — парировал Клеитос, хмурясь. Что ж, это было хороший удар, мне не защититься. — Ты со мной почти не разговариваешь. Да я даже тебя не вижу! Где ты был сегодня утром? А вчера? Я заходил к тебе, но ты даже не спустился!

— Я болел.

— Только отец видел тебя, там, у башни с Греттиром и Арвёстом. Значит, на охоту ты ходил.

— Они попросили помочь продать шкуры. Я не знал, что ты приходил, — на мои слова Клеитос подозрительно сощурился и я махнул рукой, — ладно. Да, я просил у них написать письмо консулу, просил объяснить, что не устраивает комиссию. Знаешь, что они сделали? Вышвырнули меня оттуда. Вот она, твоя холеная справедливость.

Клеитос отвел глаза в сторону. В них такая растерянность, что мне стало стыдно. Нельзя было так поступать с ним.

— Это ведь незаконно. Они не могут так сделать. Тут должно быть объяснение. Давай запросим еще раз? Ты разговаривал об этом с отцом?

— Это не то, что я могу обсуждать с ним. Если он узнает, что я подал документы второй раз, он меня уже не пустит. Он ведь вообще не хотел меня отпускать.

Клеитос кивает, но я не вижу, чтобы он сдался.

— Надо поговорить с моим. Решить что-нибудь. Они же не могут просто так, не называя внятной причины!

— Могут. Наверное, — я глубоко вздыхаю. — Я сам найду причину.

— Я тоже схожу. Должно быть какое-то объяснение! Не сказали тебе, пусть скажут мне. Я ведь один из лучших учеников.

Кислая улыбка коснулась моих губ.

— Ну да. Как они могут утаить информацию от Клеитоса Лучезарного. Он же будущий Претор. Глава всех фюльке.

— Тут должно быть какое-то объяснение.

Раздался окрик. Это отец Клеитоса.

— Парни, хорош языками чесать! За работу!

— Сейчас! — хором ответили мы и вновь повернулись друг к другу.

— Не ходи туда. Ко всему прочему они и у тебя разрешение заберут. Это ни к чему. Я сам справлюсь.

— Не имеют право.

— Все равно не стоит действовать им на нервы. Клеитос, я серьезно, сотри ухмылку с лица. Лучше найди еще кого-нибудь, у кого есть разрешение. Может у меня получится в другой раз.

— Ребята! — мы оба поморщились от еще одного окрика.

— Да сейчас! — Клеитос понизил голос, — смысл мне ехать с кем-то другим, если мы договаривались с тобой? Ехать с другими будет не так здорово, понимаешь? Ты бы поехал с кем-нибудь, если бы я не смог?

Я пожимаю плечами, потому что я уже вообще бы никуда не поехал, даже если бы это треклятое разрешение было у меня на руках. Теперь я был ответственен за жизнь волка, только Клеитосу это было знать необязательно.

— Я не поеду, — настоял он, — либо едем оба, либо никто. Решим эту проблему вместе.

— Но....

Он меня не послушал. Хлопнул по плечу и поторопился к отцу. Смотря ему вслед, я лихорадочно пытался придумать объяснение, чтобы он не совался в департамент.

Если он узнает о том, что я болен от них, это будет катастрофа.

Клеитос хороший друг. И я знал это. Он не давал и шанса в этом сомневаться. Мы подружились с первого дня как он со своей семьей переехал сюда из фюльке Сёрвалинг, где раньше его отец работал в коммуне Скинфакси, самой южной точке северного материка. С Клеитосом, кажется, вообще невозможно было не подружиться. Только у Фьора не выходило, а все остальные тянулись к нему, как тянуться к солнцу. Было странным, что Клеитос из всех ребят нашей коммуны выбрал меня в друзья. Может быть, ему казалось, что я не такой запущенный вариант, как Ирса. Или что у нас есть чему поучиться друг у друга. Но с тех самых пор он всегда старался оправдать мое доверие. Пытался всячески помочь, таскался со мной в лес, хотя ему это не нравилось, мог часами выслушивать про волков, ни говоря ни слова против. Я старался платить ему тем же. Изучал с ним машиностроение, шел на вечеринки, куда он меня звал, вставал ни свет ни заря, когда ему нужно было отправляться в Сигейдр, чтобы проводить. И теперь был не в состоянии сказать, что болен. В Сёрвалинг он уже потерял одного друга, когда тот по несчастливой случайности упал с утеса. Я знал, что когда-нибудь придется ему рассказать. Предупредить, утешить. Но не сейчас, когда я еще стоял на ногах.

Тетушка Ринд двигается вперевалку, наваливаясь на левую ногу, которая так и не оправилась после травмы на производстве. Она часто охает, кутается в свой шерстяной халат, такой длинный, что я бы мог завернуться в него два раза. Ее домик меньше нашего, в один этаж, но гораздо светлее и уютнее. Когда мы появляемся на пороге, она улыбается так тепло и искреннее, что я не могу не улыбнуться в ответ. На кухне она сжала меня в объятьях, обдавая дыханием шею.

— Как ты вырос! Каким высоким стал, а каким красавцем! Небось и суженная есть? — она хлопнула меня по щекам, — любо дорого глядеть. Только кислый да тощий. Водой питаешься?

— Нет, тетушка. А у тебя как?

— Потихоньку, — как всегда ответила она, — потихоньку.

Пока она готовит кушать, я выполняю указания отца. В одиночестве вдодам, как тетушка Ринд, такие холодные зимы не пережить. В этом году, правда, с ней будет жить кто-то из наших родственников, однако, мы все равно делаем все необходимое, чтобы подготовить дом к морозам. Я достаю с дальних полок зимние вещи, выношу проветрить ковры, протираю картины и полки, которые находятся слишком высоко, раскладываю одеяла, помогаю отцу приладить крышу и вместе с ним окружаю деревянными досками юные деревья, чтобы их не погнул снег.

После работы мы садимся обедать. Тетушка Ринд выкладывает на стол оленину под тонким слоем теста и масла, политую вареньем, похлебку с овощами. Отец разливает нам медовуху, разбавленную с еловым отваром. Фрисур куксится и просит попробовать тоже, протягивая к моему стакану руки, но я отставляю от него подальше. Отец ест быстро, почти не разговаривая, а потом и вовсе оставляет похлебку недоеденной. «Хочу закончить с забором. Потом доем, если получится,» — торопливо объяснился он и удалился. Фрисур побрел за ним, мы с тетушкой Ринд остались вдвоем. Она внимательно наблюдала за тем, как я ем своими ясными серыми глазами. Едва удерживаясь от желания подложить мне еще.

— Спасибо, это очень вкусно, — мне даже не пришлось делать усилие, чтобы заглотить очередной кусок. Давно у меня не было такого аппетита. — Могу я спросить у тебя?

Тетушка кивнула, откидывая с плеча тяжелую косу, от улыбки у нее на щеках прорезались глубокие ямочки. И как такая улыбчивая женщина может приходиться единоутробной сестрой моей бабушке?

— Твое удовольствие — главная похвала. Ну, а что за вопрос?

— Мне сняться сны.

— Какие?

— Тревожные. Иногда.

Она смешно поморщилась.

— И что там?

— По разному. Смутные тени в лесу. Олень в моей комнате. Иногда мне кажется, что я слышу песню.

— Я дам тебе сбор трав для хорошего сна. Юношей твоего возраста часто одолевают подобные сны. Сомнения. Желания, которые кажутся вам запретными... ты понимаешь.

Мне пришлось неопределенно кинуть. Я чувствовал румянец на своих щеках.

— Однако, сны говорят больше, чем нам кажется. Давай взглянем, — объявила она, посмеиваясь моему смущению и поднимаясь с места.

Больше чем кажется? И что мои сны пытались до меня донести? Что меня съедает моя собственная ложь? Что я умру от собственных метаний быстрее, чем меня угробит болезнь?

Тетушка Ринд вышла из кухни, но через мгновение вернулась с холщовым мешочком в руках. Я выпрямился, оставляя от себя тарелку. Тетушка знала древнее, мало кому доступное искусство гадания. Чаще всего ее слова были загадочны и туманны, но в какой-то мере они исполнялись. Она расстелила поверх кухонной скатерти черное полотно и уселась напротив меня.

— Продумай пока свой вопрос, — указала мне тетушка.

Я наклонил голову и закрыл глаза. Действительно стараясь придумать вопрос получше. У меня не было понятия, как это работает, а я не хотел случайно оскорбить неуважением эту тонкую науку. Когда-то давно я сам попросил научить меня. Но тетушка Ринд только рассмеялась. «Это искусство только для женщин, малыш,» — зарекла она, — «Должны же хоть какие-то вещи остаться мужчинам недоступны.»

Пока размышлял, тетушка некоторое время глядела в окно. Затем она неколько раз методично встряхнула свой мешочек и раскрыла его передо мной.

— Вытащи столько, сколько уместится в кулак, — объявила она, — а потом брось на полотно.

Я послушался. Протянул руку и выудил на свет пять камушков, на плоской грани которых были выграверены непонятные знаки. Я не пытался их разгадать. Просто аккуратно бросил их перед тетушкой на полотно.

— Посмотрим, — она склонилась ниже, пристально глядя на знаки, напоминающие буквы.

Долгое время мы молчали. А затем тетушка протянула руку, указывая на крайний камушек.

— Этот знак означает дорогу. В древности им обозначали повозку. Он говорит о том, что ты вскоре куда-то отправишься.

Я вопросительно вскинул брови. И куда же я могу поехать? Видимо, камни тетушки и не подозревали об отказе департамента.

Тетушка ткнула в другой камушек.

— Этот — о том, что вскоре тебя будут ждать испытания. Тяжелые испытания во всех смыслах. Но также это символ познания и защиты. Сила жизни, вславствающая над смертью. Только чтобы ей овладеть, нужно не мало потрудится.

Она перевела палец на следующий.

— А это — изменения. В нашей жизни вечно что-то заканчивается и что-то начинается. Очищающий огонь, через который тебе придется пройти, чтобы добиться изменений. Этот знак чаще всего указывает на крах и разрушение старого, а вместе с этим, на начало чего-то нового. — На лице тетушки Ринд появилась хитрая улыбка, — также это был знак колдунов и магов. Послание прислушаться к интуиции.

Я хмыкнул. Многие из здешних действительно верили в ворожбу. До сегодняшнего утра я не слишком в это верил. Даже гадания тетушки Ринд можно было бы объяснить более прагматичным способом, а не заявлять, что она общается с духами. Только после событий сегодняшнего утра я уже здорово в этом сомневался.

— Вот этот означает надежду. Доброе послание и хороший знак. Он также может означать друга, помощь, которую ты вскоре встретишь на своем пути.

Рисунок напоминал два треугольника, соприкасающиеся друг с другом. Мог он обозначать Клеитоса?

— Этот — твоя судьба, — указала тетушка на камушек, на котором была изображена перечеркнутая палочка, — этот знак связывали со временем и миром. И луной, потому как она меняет свои фазы со временем. Видишь ли, все познать мы не можем. Но именно то, что мы делаем, какой путь выбираем день ото дня, это и есть наше время. Мы сами. Очень скоро тебе придется сделать выбор, как ты хочешь прожить эту жизнь.

Я смотрел на россыпь знаков на серой поверхности камня. Решительно ничего не было понятно. Дорога, испытания, изменения, надежда, судьба. Это мне ничего не объяснило. Только запутало. Видимо, я должен быть благодарен, что гадание тетушки хотя бы не предвещает мне скорую смерть.

— И что, в итоге, означают мои сны? — спросил я, когда понял, что ответ самостоятельно не придет в мою голову.

Тетушка Ринд усмехнулась, а затем сгребла камушки в ладонь и вернула их в мешочек.

— Вот тебе подсказки. До всего остального тебе придется додуматься самому.

Фрисур бежал впереди, петляя в просеке, спотыкаясь и катаясь в снегу, оставляя после себя рыхлый змеющийся след. Я двигался прямо, тяжело и медленно, не то из-за мокрого снега, не то от тяжести галлона, который младший братец совсем не помогал нести.

У окраины нашей коммуны, по другую сторону от откоса, где жили Арвёст с Греттиром, из недр земли скважиной пробивается родниковый ключ. О нем многие уже успели позабыть, но сейчас, когда воды у половины коммуны не было, потребность в нем вновь появилась. Сам ручеек бьет из каменистой насыпи обжигающе холодной, кристально чистой водой. Повезло, что геологи Содружества еще не отыскали такое чудо; чистой воды, особенно на востоке, осталось не так много. Может быть потому, что путь до источника довольно тяжел: крутой спуск в деревья от домов по извилистой дороге. А возвращаться в такую погоду вообще приходилось окружным путем, так как подъем с такой тяжестью был довольно опасен.

Так что теперь я шел, задыхаясь, как столетний старик, пока братец скакал по глубокому снегу не хуже северного оленя.

— Эй, — крикнул я ему, — не убегай далеко!

Фрисур завопил что-то раззадоривающее в ответ. Делать нечего. Я остановился, чтобы перевести дух на минуту и двинулся дальше.

И что, все-таки, означало предсказание тетушки? А что теперь будут делать с водонапорной башней? Интересно, Цезарь уже разговаривал с пропретором? Стоило спросить у Турид, он ведь ее дядя и опекун. Может, позвонить ей сегодня? Или дойти до их дома. Нет, к ним домой я не пойду, не ходил после произошедшего на озере и не стану. Неужели башню действительно кто-то подорвал? Может ли Арвёст специально кого-то обвинять? Нет, ему это делать незачем. Фьор возвращается. Надеюсь, я его не увижу. Смешно, как будто я смогу не встретить его в крошечной коммуне, где почти все знают друг друга по именам. Что же сказать Клеитосу? Возможно, настала пора признаться. И как я смогу ему об этом сказать? К кому относилась руна, означающая друга? Что теперь мне делать с раненым волком? Нужно пойти в библиотеку, отыскать какие-нибудь книги по медицине. Или лучше спросить у доктора Йофура? И как я ему объясню, что хочу знать, как лечатся пулевые ранения? Нужно пойти к Греттиру с Арвёстом, они наверняка знают. Или к отцу. Его ведь тоже ранили, пулевая отметина навсегда замерла на его плече. А ему я что скажу?

Почему я понимаю волка, а он понимает меня?

Я пришел в себя, услышав окрик. Вскинул глаза, поправляя галлон. Впереди меня какая-то странная, узловатая стена, переполненная щербинками. Фрисур позвал еще раз, и мне становится понятно, что это не стена. Я уперся в дерево.

— Я здесь! — наконец хрипло отвечаю я ему. Благо, я не сбился с тропинки.

— Сюда! Иди сюда!

Ворча под нос, я побрел на его голос. Он раздавался где-то сверху. Подниматься через снег и ветви для меня почти что агония.

Хорошо, что Клеитоса тут нет. Не хватало тут еще его насмешек.

— Сюда!

— Лучше бы сам шел сюда, если так не терпится! Это тяжело! — злобно крикнул я в ответ. Братец с минуту молчит, а потом заливается вновь. От его криков голова болит.

Дурацкие сны. Отвратительное чувство. Все тело саднит и ломит. Ноги подкашиваются.

Наконец, я достиг Фрисура. Он с ног до головы в снегу. Завидев его я остановился, опустил галлон и размял руки со спиной. Брат следил за моими движениями придирчивым взглядом.

— Ты правда такой слабый?

— Попробуй сам его потащи!

— Папа не велел. Он сказал, что мне нужно только следить.

Фрисур хитро улыбнулся. Мама могла бы и лучше его воспитывать. И куда делать армейская выучка моего отца? Когда я был в возрасте Фрисура, он меня вечно гонял. А ему разрешается пропускать школу, дерзить и ничего не делать. Да что там, даже сейчас галлон тащу я, а ему можно нисколечки не помогать. И почему все вечно достается младшим?

— Я хотел показать тебе это, — Фрисур ткнул пальцем куда-то вдаль, по другую сторону дороги. Я сощурился, пытаясь рассмотреть, что там. Пытаясь понять, мерещится мне это или нет.

На той стороне дороги, в подлеске, стояли четверо человек. Вернее, не стояли, а топтались, уставившись в снег и переговариваясь. Один из них поднял голову, глянул через плечо, обошел остальных, чтобы встать по другую сторону. Отсюда не ясно, что у них под ногами. На всех них были тяжелые армейские ботинки и одинаковые серые жилеты с нашивками жука скарабея, некогда обитавшего в пустынной стране. На руках черные перчатки с металлическими пластинами на костяшках и ребре ладони. А еще при них винтовки. Не такие, как у жителей коммуны. Не ружья охотников.

Я сглотнул. Солдаты Конфедерации.

— Что они тут делают? — спросил Фрисур. Даже ему понятно, что солдаты «Скарабея» здесь — неправильно. Неестественно.

Это наваждение. Сон. Очередной кошмар.

— Я не знаю. Я не знаю, что они тут делают, — я невольно перешел на шепот.

Фрисур переступил ноги на ногу, неловко взял меня за руку.

— Мы можем спросить, — неуверенная пауза, — папе это не понравится.

Еще бы. У меня нет достаточного самообладания, чтобы ответить ему.

— Куда мы пойдем? — Фрисур дергает меня за руку.

Нам некуда идти. Повернуть назад и сделать вид, что нас здесь не было? И сколько придется ждать в лесу? Отец совсем скоро нас хватится. Пройти мимо и сделать вид, что мы их не заметили? Как же. Скарабеи перед носом. Они уже нас заметили по крикам Фрисура.

Я снова взвалил на себя галлон, сделал несколько шагов вперед. Дорога дальше, чем я предполагал. Фрисур опасливо трусит следом, прячась мне за спину. Хорошо. Последнее, что мне сейчас нужно — чтобы он выпрыгивал из-за деревьев.

Солдаты замечают нас гораздо скорее, чем я планировал. Не придумав ничего лучше, я начинаю рассказывать Фрисуру какой-то бред. Заслышав голоса раньше, чем скрип снега, они оборачиваются спокойнее, хотя один все-таки вскидывает оружие. Фрисур едва не взвизгивает от страха, и я шикаю на него, чтобы он молчал. Другой мужчина ударом опускает винтовку напарника. Тот, кто вскинул его, явно рекрут. Младше и беспокойнее.

Пожалуйста, просто дайте нам пройти мимо.

Я хочу двинуться дальше, когда один из них, с нашивкой золотого креста на плече, шагает ко мне. Смотрит исподлобья, внимательно, хмуро. От этого взгляда мне становится не по себе.

— День добрый, — можно сказать, что он улыбается. Только это скорее оскал. Хуже, чем у Атли.

Я осматриваю остальных. После случая с озером, мне пришлось очень быстро научится, как вести себя увереннее с людьми, которые могут сломать тебе жизнь.

Ладно, они не захотели нас просто проигнорировать. И что мне теперь делать? Слезно умолять отпустить нас? Если они застрелят нас здесь на дороге, где нет свидетелей, никто не узнает, что это будут они. Запоздало я понимаю, что стоило оставить Фрисура в лесу. Стоило развернуться. Деваться уже некуда.

— Что здесь делают солдаты Конфедерации? — спрашиваю я вместо приветствия.

Командир натянуто улыбается. Никто из них не двигается. Зато теперь я могу немного рассмотреть, что у них под ногами. Какая-то масса, припорошенная снегом, втоптанная в грязь.

— Мы не «солдаты Конфедерации». Мы одни из «Скарабея».

Я не произвожу никаких эмоций. Только переглядываюсь с ним.

Когда образовалось Федеративное Республиканское Содружество, объединив в себе несколько стран материка и подчиняя сопротивляющееся территории, некоторые соседние государства, боясь растущей силы нового строя, объявили ему войну. Долго она не продлилась. Содружество всеми силами пыталась доказать выбить расположение внешней политикой. В конце концов ему даже удалось запустить корни в некоторые недружелюбные страны. Но не в Конфедерацию. Долгое время она отсылала дипломатов Содружества и отказывалась от торговли. Только это было тогда, лет двадцать назад. Теперь же Конфедерации приходилось считаться с Содружеством. Да и Содружеству приходилось, ведь хотя экономика у Конфедерации была гораздо слабее, это не отменяло ее военной мощи. Они заключили более или менее выгодный союз. Так что представители «Скарабея», группы разведывательных сил, которые занимались еще и исследованиями, действительно могли находится на землях севера.

Но ведь не так глубоко. Что им здесь делать?

У меня внутри все похолодело. Сердце провалилось в желудок. Это ведь они могли подорвать водонапорную башню.

— Что отряд «Скарабея» делает здесь? — с усилием поправляю я себя.

— Все в порядке. У нас есть на это разрешение, — заявляет командир.

Я не буду соваться дальше. Просто скажу остальным. Если меня сейчас не пристрелят.

Мне приходится приложить все свое мужество, чтобы беспечно пожать плечами.

— Тогда всего доброго.

Я толкаю Фрисура. Тот, шмыгая носом, торопливо переставляет ноги. Лучше убраться отсюда по-хорошему.

— Эй! — окликает командир и я сцепляю зубы от страха, — встречный вопрос.

— Сельские дела, — мне приходится замедляться, чтобы произвести впечатление, что не убегаю от них со всех ног.

— А в галлоне что?

— Отвар. С шишками. Мы ходим за ними в лес, потому что в лесу не порченные. Понимаете?

Командир улыбается в усы. И что за чушь я только что сказал? Только лучше им не знать об источнике.

— Не ходите в чащу одни. Это дружеский совет.

Я хватаюсь за это, позабыв о безопасности.

— Почему это? Это наш лес.

— Это вы тут чужие, — заявляет Фрисур. Я толкаю его, веля закрыть рот.

— Как скажете, — соглашается командир. Кажется, пока он не собирается отдавать приказ стрелять. Нам повезло? — И все равно, не ходите.

— Почему? — мне приходится остановиться.

Командир пожимает плечами. Его отряд все еще стоит, глядя на нас.

— Совет на будущее, — туманно сообщает он, а затем хмурится. — Лучше будет, если никто не узнает об этой встрече.

Как же.

— Мы не трогаем вас, вы нас. У вас есть разрешение. Все улажено. Мы уходим.

— Для того, чтобы рассказать другим? — это рекрут. Как только он произносит эти слова, солдат рядом с ним несильно хлопает его по затылку и рекрут делает шаг в сторону.

— Для того, чтобы сварить отвар. Если вам поставляют наш алкоголь, вы же его будете пить, — скалюсь я.

— Нам не нужны проблемы. Или перепалки, — успокаивает командир.

Я киваю и продолжаю путь, чтобы наконец покинуть это проклятое место. Но вдруг понимаю, что Фрисур будто окаменел. Его лицо не выражает какую-то точную эмоцию. Он замер, широко распахнув глаза.

Оборачиваюсь, понимая, в чем дело. Рекрут сдвинулся, все остальные последовали за ним. И нам открылся обзор на то, что было у них под ногами.

И все происходит за четыре секунды.

Раз. Я щурюсь на массу, растоптанную на снегу. Она вся раскурочена, разлеглась на белоснежной скатерти ошметками, неясными кусками розового и красного. Кажется, что эту кашу кто-то очень долго пытался зарыть, от чего все примято, растоптано, да еще и солдаты постарались, топча вокруг разорванных кусков смятый рисунок следов.

Два. Я понимаю, что под ногами у них вовсе не бесформенная масса. И не каша из ошметков. Вообще-то, это тело. Теперь я ясно вижу обглоданные кости, которые торчат из грудной клетки, кишки, которые распластаны по снегу, серебристо-серый мех, точнее жалкие остатки от него, полностью размалеванные в грязи, крови и снеге. Я даже вижу голову, раскрытую пасть, очертания распахнутого глаза и небольшой рог, обломанный и единственный. Это олень. Все то, что когда-то было оленем.

Три. Цельный пазл. Это растащенное, разобранное в клочья тело оленя. Дикого оленя, потому что у скотоводов таких больших не бывает. У просеки. Рядом с коммуной. В лесу. В нашем лесу.

Волки так не убивают. Это не волки. В лесах водятся не только волки.

Четыре. Я резко поворачиваюсь и рычу Фрисуру закрыть глаза. Зажмурится. Он вздрагивает всем телом и слушается.

Это невозможно. Невозможно. Невозможно.

Командир не орет на рекрута. Слышится короткий удар без замаха. И сдавленное шипение. Вот и «перепалки».

Меня мутит. Перед глазами все ходуном ходит. Я жмурюсь, а раскуроченное тело стоит перед глазами. В горле ком. Я пытаюсь его сглотнуть.

— Сомкнитесь, — приказывает командир.

Я трясу головой, а затем понимаю, что я склоняюсь над землей, пытаясь преодолеть рвотный позыв. Тогда я разгибаю спину, но не поворачиваюсь. В голове гудит.

Надо убираться отсюда.

Но я не успеваю и шагу сделать, потому что Фрисур, жмурившийся все это время, падает как подкошенный.

На какую-то долю секунды я жду, что упаду следом за ним в снег. Кровь под ним, вытекает из невидимой раны, окрашивает снег в такой же алый цвет, как и кровь оленя.

Я не слышал выстрела.

После этого осознания кровь исчезает. Фрисур все еще на земле, он все еще бледен, и его глаза все еще закатаны. Но крови нет.

Я бросаю галлон и наклоняюсь к брату.

— Фрисур, — зову я, хлопая по щекам, — очнись, давай же, очнись!

Чья-то тяжелая рука опускается мне на плечо. Я вздрагиваю, оборачиваясь. Передо мной стоит высокий солдат. Он протягивает мне склянку.

— Нашатырь, — мягким голосом объясняет он. Вернее, не он, а она. Это женщина.

Я хватаю у нее склянку, подношу к носу брата. Сначала ничего не происходит, но затем он заходится в приступе кашля и хватает ртом воздух. Женщина молча забирает у меня склянку.

— Очнись. Вот так. Посмотри на меня, — я трясу Фрисура за плечи, а тот продолжает кашлять. Слабо приоткрывает глаза.

Он не в состоянии ответить. Я снимаю перчатку, хватаю снег, обтираю ему лицо. Это помогает, но не так хорошо, как нужно.

Я напуган до смерти.

— Поднимайся, — быстро шепчу я, рывком поднимаю его на ноги. Самостоятельно Фрисур не стоит. Как бы я не старался.

— Ну спасибо, — шиплю я в сторону солдат. Они опять столпились вокруг оленя, закрывая обзор.

Командир глубоко вздыхает. Отдает солдатам приказ на своем языке, тихо, я не могу расслышать. Затем смотрит на женщину, которая все еще стоит подле нас.

— Отведи их домой, — говорит он.

— Разве это разумно? — неуверенно откликается женщина.

— Лейтенант, — командир цедит сквозь зубы, — это приказ. — Он переводит глаза на остальных, — вы итак облажались.

Последнее он произносит на своем языке.

Женщина не задает больше вопросов. Делает к нам несколько шагов, но Фрисура я ей не отдаю. Мне вообще не хочется, чтобы нас провожали, но сейчас у меня нет сил, чтобы сопротивляться. Остается лишь кивнуть на галлон и перехватить брата, чтобы взвалить себе на спину, хотя я сам едва стою на ногах.

Уходя, я ничего не говорю оставшимся скарабеям. И стараюсь идти так быстро, чтобы не думать о раскуроченным в снегу олене.

В лесу есть еще один хищник.

Куда хуже волков.

Глупо было полагать, что скарабей, который привел двух мальчиков со скрытого родника до которого более получаса пути, не вызовет никаких вопросов у жителей коммуны.

Стоило нам подойти к дому, навстречу вышел отец. Он шел тяжело, уверенно, и с каждым шагом его лицо все мрачнело. Я старался смотреть не на него, а за дом, из окна которого выглядывала тетушка Ринд. Фрисур дрожал, прижимаясь к моей спине.

Отцу хватило ума выйти без ружья. А вот Варли, дяде Клеитоса, не достало.

— Он упал в обморок, — сообщил я, оказываясь около отца. Но он не взял Фрисура на руки. Он вообще на него не смотрел.

Женщина-скарабей за моей спиной поставила галлон на землю.

Клеитос тоже выскочил на улицу. Его дядя выбросил руку, осаживая его, чтобы не наделал глупостей. Клеитос замер, с тревогой глядя на нас.

Так мы и стояли посреди улицы. Молча.

Пока Варли громко, на всю округу, не провозгласил:

— Что здесь делают скарабеи?

— Геологическое исследование, — кратко отозвалась женщина, — У нас есть на это разрешение. Мне отдан приказ доставить их до дома. Всего доброго.

Она спокойным жестом отдала честь и развернулась. Я оглянулся, смотря в ей спину.

Никто не шелохнулся. Наверное, боялись. Потому что она, хорошо выученная и беспристрастная, была скарабеем. Настоящим. Не рекрутом.

— Спасибо, — достаточно громко произнес я. Женщина не обернулась.

Несколько обитателей соседних домов тоже высыпали на улицу. Все они смотрели на уходящую конфедератку, провожая ее, как крысы затравленную кошку. С минуты они молчали, пока кто-то не крикнул:

— Убирайтесь прочь с наших лесов!

И, словно волны от удара камнем, вслед за этим криком тут же заслышались другие:

— Конфедератам тут не место!

— Не трогайте наш лес и нашу землю!

— Прочь отсюда!

— Вон с нашей земли!

Люди лаяли. Лаяли, потому что не могли укусить.

А я стоял и смотрел ей вслед. Мне хотелось обернуться к людям и крикнуть людям, чтобы они прекратили. Что она не виновата. Но это было неправдой.

Потому что сколько бы растерзанных оленей не лежало у дороги, солдаты Конфедерации, пусть и Скарабеи, не могли быть так глубоко в землях севера.

— Домой. Живо, — отчеканил отец.

После такого расспросов было не избежать. В дом тетушки Ринд набились соседи. Чертыхались и ходили по кухне и залу, морща хмурые лица. Комнаты заполнили разные запахи, которые принесли с собой люди: от мокрой шерсти, ягодного варенья и сырости, до запахов костра, гнили и перегара. Дышать было трудно. Я ютился на тахте на кухне. С одной стороны сидел Фрисур, все еще мелко дрожа, а с другой стороны Клеитос. Он с сочувствующим видом смотрел мне в лицо, но ни о чем не спрашивал.

Я рассказывал, что увидел снова и снова. Не сложно догадаться, в каком ужасе были люди.

— Половина беды, этот олень, — серьезно говорил Варли. — А что здесь делают проклятые скарабеи?

— Мало того, что теперь в лес нельзя зайти спокойно. Так еще и в домах спать страшно, — согласился мужчина из дома напротив.

— Зря ты привел их сюда, — произнесла тучная женщина, покачав головой.

— А что, это он их привел? Что ему было делать? — с несвойственной для себя злобой огрызнулся Клеитос.

Они все говорили, говорили и говорили. Спрашивали. Переспрашивали. Снова обсуждали, строили догадки.

Просто устройте собрание. Вы же давно уже это решили. Созовите собрание и заставьте меня говорить там. Я больше не могу.

От недостатка воздуха голова кружилась. Перед глазами плыли остатки оленя на снегу, закатанные глаза брата, и нашивка скарабея на куртке.

— Я выйду. Подышать, — объяснился я, но все были слишком заняты обсуждением.

Через несколько минут отец вышел следом. Постоял рядом немного, помолчав. Мы смотрели на вереницу мужчин, которые собирались в группу, выходя из дома тетушки Ринд.

Я не спрашивал, куда они пойдут. Было предельно ясно: к скарабеям. Выяснить, что они тут забыли. Что собираются делать с оленем.

— Завтра собрание. Это уже не наше дело, — отец посмотрел на меня. Его лицо нисколько не посветлело. Он казался только еще более скорбным, жестким, и одиноким. Может быть, он был рад, что его сыновья вернулись домой живыми, однако раскуроченный олень у дороги и скарабеи поблизости не облегчали сердце. — Ты все правильно сделал.

Вечером Клеитос пришел ко мне домой. Я не просил его об этом, но и не прогонял. Хотел как можно дольше не вспоминать о трупе оленя. Теперь мы оба расположились на полу моей комнаты, слушая приглушенный плач моей матери, с которым она кутала Фрисура в одеяло.

— Почему ты не свернул? Не бросил воду? — спросил меня Клеитос. Мы сидели бок о бок, прислонившись к краю моей кровати.

— Куда свернул? Там же узкая тропинка и подъем. Некуда там сворачивать. А воду... не знаю. Даже если бы бросил, мне бы не хватило времени вернуться через спуск. Отец бы пошел нас искать в окружную. Лучше пусть будет так, — мне пришлось немного помолчать, чтобы подумать о сказанном. Я подтянул к себе ноги, укладывая на них голову, — не хочу в это вмешиваться.

— Они сами вмешались. Иначе, чтобы они тут делали. — Клеитос глубоко вздохнул, а затем дернул себя за локон длинных светлых волос, — почему страны просто не договорятся упразднить Скарабеев? Вечно Конфедерация лезет везде со своими солдатами.

— Когда я назвал их «солдатами Конфедерации», их командир поправил меня, что они не солдаты. Может быть «Скарабей» больше не принадлежит Конфедерации. Что, если теперь они наемники, как жители Вольных Островов? Их могло нанять само Содружество.

— Зачем Содружеству держать у себя таких цепных псов? Против кого?

— Против нас?

— Не повторяй за Лодуром, — поморщился Клеитос, — Содружеству ни к чему использовать Скарабеев на мирных жителях. Легионерам запрещено по нам стрелять. Что уж говорить о Конфедератах.

— Но они могли подорвать водонапорную башню. И если это они, должна быть какая-то причина это сделать.

Потому что Содружество их руками могло нас запугивать. Или же Конфедерация вновь готовила нападение на север. Все, что угодно.

— По-моему, тебе надо отдохнуть. Еще даже неизвестно, почему башня упала, — заметил Клеитос, похлопав меня по ладони. Я убрал руку.

— Все нормально.

— А олень? Неужели ты думаешь...

— Это были не волки, — оборвал его я, — волки могут подойти близко, но они осторожны. Они бы не бросались за оленем к домам. Волки так не убивают.

— Но...

— Это не волки, Клеитос, — я вскинул голову, уставившись в его глаза. — Это я знаю точно.

Клеитосу пришлось сдаться. У него нет аргументов. А еще он не хочет ссориться.

— Прости. — ответил он, кивая. Я тоже не хочу ссорится, а потому просто пожимаю плечами. — Неважно. Пойдем завтра вместе? Нам еще нужно в департамент пойти.

И это отличный момент, чтобы все ему рассказать. Наконец признаться. Клеитос выскочил сегодня из дома, даже не подумав одеться. Он пришел ко мне домой, просто чтобы посидеть рядом, хотя я не просил его о поддержке.

— Завтра не могу. Я попросил Арвёста научить меня плести сети, а это как работа. Буду ходить к ним по утрам и вечером.

— О-о, — разочарованно протянул Клеитос, понуро опуская плечи.

Я через силу улыбнулся, толкая его локтем.

— Не расстраивайся. Еще найдем время. Все равно завтра собрание, да и пропретор наверняка будет занят с водонапорной башней. Надо подождать, когда все уляжется. Вот тогда мы уж и нагрянем к ним.

— Точно, — Клеитос тоже улыбнулся, — мы еще им всем покажем. Тогда сыграем во что-нибудь?

Я киваю. Пусть так.