Волчья песнь

Хотелось бы верить, что после воя волков стало спокойнее, а принятое мною решение придало мне уверенности, а от того я тихо и мирно спал без задних ног.

Вместо этого я мучился от нетерпения до самого утра. Нервно перекатываясь с этого бока на другой, трепля ногтями рукав кофты и расчесывая темные отметины на руке. Тревожно и взволнованно вглядываясь в тьму своей болезни и комнаты.

Как только за окном небосклон начал бледнеть, я вскочил на ноги и принялся поспешно одеваться, наскоро вытягивая одежду из шкафа. Отчасти потому что торопился: мне надо было сбежать из дома раньше того, как проснется мама приготовить завтрак. Раньше, чем отец выйдет на улицу покормить птиц. Раньше, чем оживет вся коммуна. И раньше, прежде чем я передумаю совершать самый глупый поступок, до которого только доходил исступленный болью и измотанный рассудок.

Я проглотил таблетки, захватил с собой кусок хлеба и сала с кухни, направился в сарай. Там я снял с крюка свое ружье — старую двустволку с испещеренным царапинами прикладом, которая уже успела запылиться. Ссыпал несколько патронов в карман. «Видишь, что тебя собираются укусить — кусай первым,» — шелестел в ушах голос Греттира. Из под залежей сена я вытащил припрятанную вчера тушку лосося, денег, что я незаслуженно получил хватило на две рыбы. Мало того, весь вчерашний вечер Арвёст учил меня плести сети. Я надеялся отблагодарить его, когда все-таки научусь.

Чтобы у меня были силы пройти через сугробы, всю дорогу от дома до забора я с величайшим усилием и упрямостью запихивал в себя куски хлеба и мяса, которые утащил с кухни.

Высокие сосны и ели закрывали собой еще еле светлеющее небо, поэтому в чаще было гораздо темнее, чем в коммуне. А еще до жути тихо. С утра не было ни промёрзлого ветра, ни снегопада, как будто весь мир замер, оледенел, смотря на меня, пробирающегося через снег.

И было холодно. Холодно, холодно, холодно.

Я не знал, откуда этот холод. От снега, от леса, или от моих внутренностей, сжавшихся от страха.

Однако, я продолжал идти, барахтаясь в снегу и спотыкаясь. Я хорошо запомнил дорогу. Даже пометил пару деревьев: привязал на суку зеленую ленту, которой мама завязывала когда-то волосы. И теперь она не подвела меня. Очень скоро, даже быстрее, чем ожидал, я оказался у логова.

Когда я положил рыбу к остальным, так и валяющимся на снегу, отошел немного в сторону и сел в снег, держа ружье на коленях, сомнения боролись во мне, пробуждая то холодную уверенность, то животный страх.

Хотелось бы сказать, что я внимательно и спокойно выжидал момента, когда волк появится. Вместо этого, мне показалось, что я просидел час, после чего погрузился в болезненную дрему, вымотанный бессонницей и тревогой.

Проснулся я от тихого шуршания в глубине норы и хруста веток.

Первым моим порывом было тут все вскочить на ноги и броситься прочь. Но я удержал себя.

Вторым моим порывом было перестать дышать и свернуться в клубок, надеясь на безболезненную быструю смерть. Я удержал себя и теперь.

Третьим... третьего порыва не было. Я просто замер на месте, стараясь не дрожать от ужаса.

Из-за веток показалось чудовище. Сначала я даже не увидел его целиком — только яркие огни глаз в темноте. Затем они мигнули, волк выбрался наружу. Он был похож на волка меньше, чем на жуткое нечто, которое являлось потерявшимся путникам в знак их погибели. Морда покрыта толстым слоем запекшийся крови. Шесть на шее и загривке свалялась, свисая комьями, длинные лапы ступали в снег как-то неправильно, не по-звериному. Все движения его были скомканы и дерганы. Когда он вышел на свет весь, я увидел, что хвост его тоже испачкан кровью и облез. Волк был ужасно тощий, так, что видно ребра под его свалявшийся темной шерстью и мышцы, веревками висевшие на теле.

И рана, которая черным озером крови растекалась на его бедре.

Я сглотнул, смотря, как он приближается.

Никогда еще я не видел волка так близко.

Он замер передо мной, словно изваяние из камня, кошмарное наваждение, оживший ужас северных лесов. Я знал, что даже раненому, ему ничего не стоит броситься на меня и сомкнуть свою черную пасть на моем горле. Но он стоял, высясь надо мной, рассматривая глазами цвета темного янтаря, пристально и осуждающе.

Он стоял, и я чувствовал его горячее смердящее дыхание у себя на лбу.

В тот момент я и понял, насколько я был глуп.

На что я надеялся, придя сюда? Он — не домашняя зверюшка, понимающая мои знаки и речь. Не человек. Как я ему помогу? Я просто безрассудный мальчишка, случайно наткнувшийся на волка.

Лучшее, что я мог сделать — это выдать его местонахождение, чтобы Греттир или Атли окончили его мучения.

Что я здесь делаю? Что я, черт возьми, здесь делаю?

Мы оба не двигались. Волк смотрел на меня жуткими человеческими глазами. Я глядел на его огромные лапы, утопающие в снегу. Меня била мелкая дрожь. От ужаса, собственной глупости и беспомощности хотелось кричать.

Но я не двигался.

Наконец, спустя добрую бесконечность, волк опустил голову. Пусть я и не видел толком волков, я знал о них многое.

И я знал, как волки готовятся к прыжку.

Я медленно поднял голову, осторожно протянул руку с раскрытой ладонью. Прошла секунда. Волк не бросился.

Я тихо вздохнул. В ушах гулко стучало сердце.

— Я... не...

С первым звучанием моего голоса волк издал гулкое рычание. Оно было настолько резким, настолько диким и грозным, что я невольно дернулся.

Волк замолчал так же резко, как начал, наклонил голову, содрогнувшись всем телом. Я опустил руку, с замиранием сердца глядя на то, как он возит мордой по снегу, пытаясь подавить хрипы внутри себя. Наконец волк сильно закашлялся и, раскрыв пасть, выхаркнул густую, темную кровь.

Она небольшими каплями разлилась по белому полотну.

Я с медленно перевел глаза на нее. От одного вида меня тошнило.

Волк сглотнул, потом снова поднял голову, оскалив частокол крупных зубов, окрашенных в алое.

— Ты умираешь, — тихо произнес я, смотря на его морду в крови и капли на снегу.

Волк зарычал снова. Рык получился более хриплым и тихим. Ему не нравился мой голос.

Мой страх отступил куда-то назад, забившись вглубь. Теперь я видел перед собой не жуткое чудовище, а умирающего раненого. Волк стоял согнувшись, широко расставив лапы, потому что не мог наступить на правую заднюю. Из его пасти текла вязкая кровь. Теперь мне было ясно — почти все силы у него ушли на то, чтобы выбраться из убежища.

С не зная почему, я быстрым движением подхватил хвост лосося, которого притащил. От моего резкого движения волк вытянулся и клацнул зубами. Я, осторожно размахнувшись, бросил рыбу ближе к нему, и подальше от себя.

Тут волк не выдержал. Он прыгнул на меня, и его прыжок, пусть был коротким и явно болезненным, не был лишен необузданной невероятной грации. Именно об этом я подумал, прежде чем зажмуриться, а его зубы сомкнулись на моей шее, и я издал последний вздох, утопая в жуткой боли.

Ничего не произошло. Я, дрожа сильнее прежнего, приоткрыл глаза. Волк не допрыгнул. Он еще ниже пригнулся в снегу, смотря на меня, ощетинившись и прижав уши. Его глаза даже показались мне чуточку оскорбленными.

— Для тебя, — тихо произнес я.

Волк тихо рыкнул. И затих.

И тут, где-то в дальних уголках своего сознания, я снова почувствовал это.

Словно рефлекс. Как воспоминание, давнишнее, из раннего детства, пробившиеся в голову из-за запаха, вкуса, который пробуждал его.

И мое сознание преобразовало его в слово.

«Прочь.»

Я замер, во все глаза уставившись на волка.

Это было оно. Снова.

Волк снова показал ряд зубов.

И я почувствовал. Рябь на воде. Песни и слова в видениях воспаленного мозга. Помехи в вещании радиостанции, когда ее волны сталкивались с другой.

Но вместо шума я слышал это. Потайной смысл. Предметы в темноте.

«Уходи прочь.»

Я все еще оставался на месте, не веря тому, что слышу в своей голове. Я не мог понять, что это. Не слова. Не образы.

Вернее, я понимал. Но я не мог принять это.

«Беги. Прочь. Уходи. УХОДИ!»

С последним словом я почувствовал неминуемую опасность. Страх перед чем-то необъяснимым. Он ударил меня, с клокотанием пройдясь мурашками по рукам и шее. Волосы на затылке стали дыбом.

— Это... ты делаешь? — язык меня не слушался. На губах пересохло.

Волк снова низко зарычал. Он пригнул голову, показывая, что сейчас кинется на меня. Я поспешно отодвинулся, барахтаясь в снегу, но не мог позволить себе убежать.

«ПОШЕЛ ПРОЧЬ!»

Гром! Удар ножа куда-то под дых. На миг я даже потерял дыхание. От напряжения ломило кости.

— Я не могу уйти! — потеряв всякую осторожность крикнул я, — если я уйду, ты умрешь здесь сегодня же ночью.

Волк зарычал еще громче. Вытянулся так, что передние лапы его задрожали.

«Уходи. Или я сожру.»

Волк моргнул. Я нахмурился, пытаясь понять, что он хочет.

«Тебя.» — Похоже, это давалось ему с трудом. Однако, давалось.

— Если ты не будешь есть, ты умрешь сегодняшней ночью. Понимаешь? У-м-р-е-ш-ь.

Вместе со словами я решил доносить сказанное образами. У меня не было уверенности, что волк случайно не читает мысли. Или что я окончательно не свихнулся.

И я представил волка мертвым. Мертвым, одиноко свернувшимся в клубок в своей норе, замёрзшим на холоде. Его морда искажала боль и отчаяние, на пасти застыла кровь, а темно-янтарные глаза превратились в тусклые безжизненные стекла.

Волк все-таки приподнял голову. Но уши не развернул. Я несмело отложил ружье в сторону и отодвинул его не так далеко, чтобы не успеть схватить.

— Я принес тебе рыбу. Ты не можешь охотится. Ее не так много, но это еда.

Волк раскрыл пасть. Из нее тут же на снег тонкой струйкой закапала кровь. Я не мог понять, оцарапал ли он ее, или просто кашляет ею.

«Отравлено.»

— Что?

«Отра в л е н о.» — с паузами возникло у меня в голове.

— С чего это? Если бы я пытался тебя отравить, я бы подбросил только одну рыбу!

Волк ничего не предпринял. Так и остался стоять, хмуро глядя на меня. Через минуту до меня дошло, что он не понимает.

— Не отравлено. Мне незачем тебя травить. Ты уже умираешь.

И я на всякий случай подкрепил это образами в голове.

Волк издал какой-то неявный звук.

«Все. Что людей. Отравлено».

Я фыркнул.

— Бред. Это даже не наша. Я же предлагаю тебе жареное мясо. Это рыба!

«Отравлено.»

— Нет! — Помотал я головой. — Да послушай меня! Это просто рыба. Съешь ее! Я... клянусь, что она не отравлена.

Вряд ли для волка было понятно значение слова «клянусь».

Он наконец соизволил глянуть на рыбу. Медленно переводил глаза с рыбы на меня, а с меня на рыбу.

«Ладно,» — прохрипел волк в моей голове, — «ты впереди».

— Что? — я задумался над значением. — Я не ем... сырую рыбу.

«Ты впереди. Ты...» — снова пауза. — «Ты первый.»

— Люди такое не едят.

Волк резко зарычал.

«Отравлено.»

— Нет, послушай! Я... — с усилием я подавил вдох. До меня начало доходить, что я не смогу объяснить это волку. Мне не рассказать, почему именно я не хочу пробовать рыбу.

— Ладно. Я первый? И тогда ты съешь?

Волк сел в снег, видно показывая, что не бросится. Признав это за согласие, я осторожно и медленно подполз к лососю, которого принес. От мороза рыба уже начала коченеть. Я подышал на ее бок, пробуя хоть немного разогреть. Рыбья чешуя скользнула по губам противным мокрым касанием.

Я еще раз взглянул на волка. И зачем я все это делаю? Надо было бежать, пока он предлагал. У меня даже нет шанса разделать рыбу. Глубоко вздохнув, слушая, как стучит мое сердце, я наклонился и так быстро, как только мог, сомкнул челюсть на мерзко холодном боку рыбы, на животе, там, где чешуя была не такая толстая. Но даже там у меня не удалось прокусить ее с первого раза. Первым укусом я только оттянул кожу. Стараясь не обращать внимания на привкус тины, слизи и соли, я снова вгрызся в бок лосося. Наконец, я смог оторвать кусок, и принялся разжевывать его. Сырое рыбье мясо оказалось еще хуже, чем привкус чешуи. Оно прекращалось в какую-то кашицу, схожую с резиной, у меня во рту, вперемешку с кровью, чешуей и, кажется, какими-то хрящами. Лишь оказавшись у меня во рту, мякоть породила рвотный рефлекс.

Я закрыл рот ладонями, чтобы не вытошнить рыбу вместе с завтраком. Солоноватая пресная мякоть была отвратительна. Отвратительно держать ее во рту, отвратительно ощущать на языке, и хуже всего, отвратительна была мысль, что это сырая рыба.

«Глотай.»

О, предки, нет.

Я едва держал ее во рту. Как я мог проглотить это? Да меня тут же вывернет прямо на снег. Кашица превращалась в еще больнее противную субстанцию. Я вздохнул, подавив еще один рвотный рефлекс, и сглотнул. Глотать тоже пришлось два раза. Как только мякоть прошла в горло, я закашлялся. Желудок упрямо не хотел принимать это. Меня трясло изнутри.

Наконец, это улеглось. Я еще раз осторожно вдохнул, и закашлялся. Затем, зачерпнул снега и принялся есть его, чтобы хоть как-то избавиться от противного привкуса.

— Вот, — устало произнес я, когда смог произнести хоть что-то.

Волк долго смотрел на меня, а затем, поднявшись, прошел к рыбе. Он внимательно обнюхал сначала одну, потом другую, снова уставился на меня. Все еще не спуская глаз, подхватил рыбу за хвост и проглотил одним махом. Вместе с головой и хвостом. После, немного подождав, схватил следующую.

Я, глубоко вздохнув, кинул ему третью. Наверное, я не смогу есть рыбу до конца своих дней. Буду питаться только хлебом и сыром. И ягодами, если будут.

Однако, волк попятился от рыбы, брошенной мною и оскалился.

— Ну что? — это звучало неожиданно раздраженно.

«Ты держал это.»

— И что? Отравлено теперь все, что я держу в руках?

Волк мигнул рыжими глазами и перестал скалиться.

«Не буду.»

— Как хочешь. Будет валяться тут. Я не заберу это.

Мы с волком долго переглядывались. Я осматривал его массивную челюсть, темную шерсть, лапы, погруженные в снег, изогнутую спину, под которым прятался прочный скелет. Я читал, что волки до «раскола», момента, когда предки окончательно превратили планету в непригодное для обитания место, не достигали высотой выше метра. Я не мог представить их настолько маленькими. Это просто не укладывалось у меня в голове.

Волк тоже наблюдал за мной. Я не мог знать, что он думает. И не догадывался, отчего я понимаю его.

В конце концов, он все-таки снова сдвинулся, осторожно подцепил лапой оставшуюся рыбу, взял в зубы и проглотил.

Я выдохнул. Что ж, зато теперь он не умрет от голода. Не знаю, зачем я подверг себя таким мучениям ради какого-то зверя в лесу. И все же внутри разлилось чувство внутреннего удовлетворения.

«Зачем.»

Я моргнул, глядя на то, как волк снова подходит ко мне в плотную и нагибается ближе.

— Если ты сожрешь меня, я не смогу носить тебе рыбу, — голос больше был похож на писк. Он был так близко.

В глазах волка читалось раздражение.

«Зачем.»

Я, наконец, собрался с мыслями, и попытался не думать о том, что ему нужно всего лишь вытянутся, чтобы достать меня зубами.

— Что зачем?

«Зачем. Ты пришел.» — волк долгую паузу, видно пытаясь объяснить, — «Рыба».

— Я хочу помочь.

«Зачем.»

Я хорошенько задумался над этим вопросом. Зачем я ему помогаю? Для чего? Какая мне разница, что какой-то волк ранен? Летом, во время охоты, их трупы привозят по пять штук. И ничего. Он мог спокойно оказаться среди этих пяти. И все жили бы дальше. А я просто человек.

Я отвел глаза от него. Просто человек. Умирающий человек.

— Я слышал тебя этой ночью. И тогда, когда я сидел здесь... ты увидел меня и не бросился. А мог. Я решил, что ты... отличаешься.

Волк продолжал смотреть на меня, ничего не отвечая. Пусть у него были и человеческие глаза, но не было человеческого лица. Я с трудом распознавал его эмоции.

— Мы было бы... грустно? Если бы ты умер. Я ведь мог что-нибудь сделать. Помочь. Я тоже умираю.

«Тогда почему не съел сам.»

— Нет, это не то... не от голода или ран. Я... — замолчав, я потянул свой рукав, чтобы показать волку темные вены, отравленные болезнью.

Волк в некотором замешательстве смотрел на мою руку. Затем он наклонился ближе, и мне снова пришлось заставлять себя не дергаться от страха. Волк, раздувая ноздри, осторожно обнюхал мое запястье. Затем фыркнул, отступил на несколько шагов. Я смотрел, как маленькие капли крови из его пасти расплываются на моей руке.

«Пахнет смертью,» — как-то одобрительно сообщил он.

— Ага.

«И людьми.»

— Неужели? — с нескрываемым раздражением отозвался я.

Волк опустился на снег, внимательно глядя мне в лицо.

«Ты тоже человек?» — впервые я отчетливо слышал вопрос в том, что он пытался до меня донести.

— Конечно. Ты же сам пытался на меня наброситься. Я пахну людьми.

«Ты с ними живешь. Пахнешь. Если жить с людьми, пахнешь людьми,» — волк мигнул глазами, облизнулся красным языком. — «Но ты понимаешь.»

— Понимаю?

«Меня. Ты понимаешь меня. Как?»

Я пожал плечами, а затем вспомнил, что я разговариваю с волком.

— Не знаю. А как ты понимаешь меня?

«Как остальных.»

— А я нет. Не так, как людей. Это...ну, как... знание. Я просто знаю, что ты говоришь.

«Ты говоришь на моем языке.»

— Нет, не говорю. Ты первый из волков, с кем я общаюсь.

«Говоришь.»

— Нет. Ну, может быть... — пришлось сделать паузу, чтобы задуматься, — Может, я всегда его знал. Но не учился. Самому языку. Я знаю, как вы двигаетесь. Как живете. Иногда я понимаю, почему вы воете. Но я не знал, что можно так говорить. То есть... чтобы я понимал. Все волки так умеют?

«Язык нельзя «учить». Только понимать. И разговаривать. Ты первый человек, который говорит на нашем языке. Остальные не говорили.» — Он сделал паузу, и в мне показалось, что он усмехается. — «Все волки умеют говорить.»

Я таращился на него, как последний баран. Мой страх исчез, уступив место возбуждению от услышанного. Если я понимаю его, значит я понимаю и остальных? Но почему я? Или не только я? Кто-нибудь еще умеет разговаривать с волками? А если я действительно говорю на его языке, когда я научился?

У меня в голове был целый кладезь вопросов. И я не знал откуда подойти и за что схватиться.

«Это неправильно,» — вдруг заметил волк и поднялся с места.

— Что неправильно?

«Разговаривать с людьми. Люди, знающие наш язык. Это неправильно»

— Но ты же сам сказал, что я просто говорю на нем! — Я вскочил со снега, глядя на то, как он пятится назад. — Если я просто говорю на нем, значит это мой язык тоже!

«Не твой,» — зарычал волк. — «Это неправильно. Люди не разговаривают с волками.»

Я стоял, молча глядя, как он отходит еще дальше. Волк не рисковал поворачиваться ко мне спиной, двигался полубоком. Вероятно он ждал, когда я нападу, или рассчитывал, что отвернусь, и тогда он бросится первым. На морде замер оскал.

Не может все так закончится. Отчего так резко он изменил свое решение, хотя минуту назад был готов к разговору? Почему это неправильно? Разве у волков вообще есть такие понятия? Я нахмурился, глядя на его неестественные для животного движения. Ломаные и дерганные.

Наверное, волкам тоже с детства прививают, что люди опасность. «Не ходи за крайние деревья,» — говорит волчица волчонку, облизывая его языком. «Там живут люди. Если они увидят тебя, то погубят. Никогда не разговаривай с людьми».

Я ухватился за эту мысль.

Никогда не разговаривай с людьми.

— Но когда-то люди говорили с волками.

Волк остановился.

— Когда-то давно. Очень давно. Они говорили с ними. Я читал про это. Они жили вместе. Волки и люди. Совсем рядом. Так близко, что волки спали, чувствуя человеческое дыхание, — я снова сделал паузу. — Думаю, тогда волки пахли людьми, а люди — волками.

Волк все еще стоял, искоса глядя на меня. Опустив голову. Ничего не говоря мне. Я думал, он начнет протестовать, что это полный бред, и только человеку может прийти такое на ум, но он просто молчал, хмуро глядя на меня.

— Ты знал это? — удивленно пробормотал я.

«Все это знают,» — резко сообщил он. Так же, как и говорил, что все волки умеют говорить.

Я помолчал, собираясь с силами.

— Вы были... людьми?

Волк развернулся и снова зарычал, прижав уши. Затем закашлялся, но кровь не выхаркнул.

«Волки никогда не были людьми!» — возмущенно сообщил он, подходя ближе, — «Чушь. Волки всегда были волками. Волки были волками от начала времен и останутся ими до конца.»

Он выпрямился, по-звериному грозно. Это была довольно хорошо связанная фраза для него. Напоминало больше... что-то отдаленно знакомое. Как сон, когда я лежал в больнице. Слова из песни, которые пели животные.

Я восхищался им. И не мог подавить в себе это. Будучи раненым и изможденным, волк оставался угрожающим. Сильным. Он двигался нервно, но не загнанно. Даже с кровью на морде он был красив.

«Но люди... люди были волками.»

— Были волками?

Волк сокрушенно посмотрел на меня.

«Это было давно. Никто этого не помнит. Может быть, этого и не было».

— А может и было! Ты сам только что сказал. Если не было, то как я тебя понимаю? Как ты меня понимаешь?

Волк ничего не ответил.

— Разве ты не хочешь узнать, каким образом? Хоть немного. Должно же быть какое-то объяснение. Разве тебе не интересно? — мне не требовалось слышать его согласие в голове. — Интересно. Тебе интересно. Иначе ты бы не стал меня спрашивать.

Волк еще помолчал, но затем все же буркнул:

«Может быть.»

Я сложил руки на груди.

— Не притворяйся, что нет. Не одному тебе говорили, что с людьми волки не разговаривают. Мне вообще нельзя быть здесь.

Волк фыркнул. Затем осторожно поднялся, обошел меня на расстоянии, внимательно рассматривая. Ходил он с трудом.

«Так ты волчонок. Я думал просто калека.»

Тут фыркнул уже я.

— Как будто ты самый высокий и страшный из волков. Да ты, верно, до груди вожака не дотягиваешь!

«И скалишься как волчонок.»

— Между прочим, этот волчонок принес тебе еду.

Волк повел ухом.

«Спасибо.»

Это было приятно. Я, по крайней мере, знал, что мои старания оценены. И что даже если волк считает меня несмышленым ребенком, он все равно признает то, что я принес ему еду.

«Но я все равно умру.»

Мы оба перевели глаза на его бедро, окрашенное в кровь.

«После того, как люди пометили, волки не выживают»

— Пометили?

«Черными палками. Они наставляют их на нас. И жалят. Палки грохочут, как гром.»

Волк посмотрел на мое ружье, валявшееся в снегу.

— Охотники с ружьями, — для самого себя перевел я, — Я могу посмотреть. Вытащить пулю. И тогда, может быть, ты перестанешь хромать.

Волк показал зубы.

«Ты человек.»

— Человек, — согласился я, — но тебя ранили люди. А значит я, человек, могу тебя вылечить. Потому что я тоже человек.

«Люди не лечат. Только убивают.»

— А еще люди не разговаривают по-волчьи. Но я говорю.

Волк приложил уши к голове, хотя и не поднялся со снега.

«Возможно, ты не человек,» — заметил он наконец, — «Посмотри. Но если ты будешь опасен, я брошусь.»

Я сглотнул. Было не очень понятно, какое у него, это понимание опасности. Сама идея была глупой. Я даже не знал, как вытаскивать пули. А даже если бы знал, чем бы я ее вытащил? Сучком?

Но отступать было поздно. Сжав кулаки, чтобы руки не тряслись от страха, я серьезно посмотрел на него, собрав все мужество, что у меня было.

— Тебе нужно лечь.

Волк оскалился, и на миг мне показалось, что ложиться он не собирается. Но потом волк все-таки тяжело опустился в снег. Я, пробираясь через запутанный танец его и моих следов, прошел к нему.

«Люди мерзко пахнут,» — волк сморщил нос.

Я был слишком близко, чтобы отступать назад. И слишком далеко ушел от черты каких-то правил и устоев, чтобы слышать голос разума. Поэтому, когда я оказался вплотную к волку, в моей голове была абсолютная пустота.

Краем глаза я видел, как он щурит на меня рыжий глаз, развернув голову. И слышал его горячее дыхание под ухом.

Перед тем, как коснуться его шерсти, я погрузился в воспоминание из детства. Однажды Атли протащил убитого волка через главную улицу. Сани тащили трое молодых мужчин, а Атли шел впереди, размахивая шапкой и зазывая народ купить шкуру. Заинтересованные жители высыпали на улицу. Дети бежали на расстоянии от саней, боязно оглядываясь на убитого зверя.

Мы с Фьором подходили ближе всех.

У площади Атли остановился. «Я убил тварь, которая таскала наших оленят третий месяц,» — его голос раскатывался, словно грохот грома. — «Каждый имеет право на его шкуру. Не стесняйтесь. Можете даже потрогать.»

Никто особо не горел желанием трогать хладный труп. Мех гораздо приятнее, когда шкура снята и подбита кожей. Каждый из нас, северных жителей, прикасался к такому меху. Обработанному, очищенному. Свалявшуюся же шерсть волка трогать не хотелось никому. Кроме меня. Я сделал несколько неуверенных шагов. Фьор, тогда еще совсем юный и боязливый, схватил меня за руку. «Может, не стоит?» — читалось в его глазах. Я отвернулся от него, но рук мы не расцепили. У него вряд ли хватит смелости прикоснуться к убитому. Но также я знал, что он хочет пройтись пальцами по шерсти не меньше, чем я. И должен был показать хороший пример. Фьор поддерживал меня, только вперед лезть не решался. Тогда я протянул руку. Коснулся жесткого, холодного меха. Он был серым, с чернеющими к концу ворсинками. И, прикоснувшись к нему, я ничего не почувствовал. Это был просто мертвый мех мертвого волка. «Ничего,» — произнес я тогда, поворачиваясь к Фьорую. Он немного постоял, встревоженно глядя мне в глаза, а затем, сжав мою ладонь сильнее, ступил ближе к трупу и тоже осторожно провел по ней пальцами. Плечи его дрожали.

Мех волка, лежавшего на снегу передо мной, был вовсе не такой, как у убитого много лет назад. Когда я коснулся его, шерсть, словно отказываясь подчиняться моим касаниям, наэлектризовалась. Черная шкура грубая и густая, пальцы путались в шести. Бок был горячий, а сам волк пах зимой, лесным простором, мускусом и ночными кошмарами.

Волк заворчал, и я одернул руку. На пальцах сохранилось ощущение тепла и осадок шерсти. У меня часто-часто билось сердце. И дыхание совсем сбилось. Тут я понял, что я и вовсе не дышал, пока касался его шкуры. Руки мелко дрожали. Я все еще ощущал мех между пальцами.

И я чувствовал. Чувствовал.

— Ты мягкий. Более мягкий, чем я думал, — зачем-то сообщил я волку. Тот оскалился сильнее.

«Что ты делаешь?»

Мне хотелось ответить ему, что ничего, но это повлекло бы вопросы или зубы на мой загривок, так что я снова протянул руку, и на этот раз сдвинул ее ближе к ране.

Шерсть у раны скаталась в сосули от запекшейся крови. Крови на шкуре не могло быть так много, но, вероятно, он сам расковырял рану, отчего почти все бедро было вымазано ей. Я осторожно прошелся пальцами вокруг раны — дыра с разорванными краями, из которой сочился не то гной, не то кровь или сукровица. Выглядело это плохо. Прикасаться к ней не спешил. Даже на первый взгляд это выглядело болезненно. Кто знает, не возникнет ли у волка желания схватить меня за руку зубами, если дотронуться?

Я осмотрел рваную рану. На черном меху это было трудновато, но старался вглядеться изо всех сил. И что-то здесь не сходилось.

Под каким углом стрелял Атли? Если напротив — то рана должна быть более ровной. Пуля могла задеть позвоночник. Волк бы не выжил столько времени с таким ранением. Тогда под углом?

Я сдвинулся, сосредоточившись на всем боку и ноге. На свалявшийся черной шерсти, на росписи крови, пересекающей мех, на рваной ране. И, пройдя рукой по задней части ноги, услышав сдавленный восклик, я все понял.

— Пуля прошла навылет, — радостно сообщил я, — это значит, что в тебе ее нет. Ну, то есть... жала? То, чем кусаются.

«Пули,» — повторил волк, видимо, выучив слово.

— Будет немного больно. Пожалуйста, не кусай меня, — предупредил его я, и, получив выразительный взгляд, зачерпнул снега и приложил к ране. Волк дернулся.

— Это чтобы было полегче. Ты должен перестать облизывать рану. Это не поможет.

«Ты не помогаешь.»

— Я не могу вылечить тебя по щелчку пальца. Это же возможно сделать за мгновение.

«Зато ранить за мгновение можешь.»

Я зачерпнул еще снега.

— Ранить всегда быстрее, чем залечить.

Мы на некоторое время молчали. Я отмывал рану снегом, а волк, тяжело дыша, облизывался, видимо, чтобы проглотить привкус крови. Наконец я встал, понимая, что больше ничего не могу сейчас сделать.

— Я что-нибудь придумаю.

Волк еще тяжелее, чем прежде, поднялся на ноги. Раненную он держал на весу.

«Тебе стоит уйти.»

Это было правдой. Я не знал, сколько я был здесь, но достаточно, чтобы отец уже издергал всех в доме, спрашивая, где я. Мне нужно было возвращаться, чтобы успеть к отъезду.

Но уходить мне не хотелось.

— Я принесу еды завтра.

Мне бы хотелось, чтобы волк кивнул или сказал что-нибудь. Но он все так же смотрел на меня.

Я отошел на несколько шагов подальше, но затем снова развернулся.

— У тебя есть имя? Меня зовут...

«Волкам не нужны имена,» — перебил меня волк с низким рычанием, — «имена дают люди. Себе, потому что не знаете, кто вы такие, и остальным, потому что не знаете, кто такие они. А мы знаем, кто мы.»

Я дернул плечами. Наверное, я правда не знал, кто я. Вернее, я знал. Но не понимал.

— Ну и кто я?

Волк махнул хвостом, и тысячи снежинок взмыли от этого движения.

«Для меня ты Человек.»

Я стоял перед ним, огромным зверем, замершим над сугробами. Перед зверем, чьей шкуры я касался. Которому принес еду. С кем разговаривал, как с равным.

Стоял, понимая, что он мне непостижим

— Тогда ты для меня Волк.