Девять
Едва моя голова касается подушки, я тут же проваливаюсь в сон. Он тяжелый и темный, и я будто плаваю в нем, не задыхаясь и не ища воздуха. Мне ничего не снится. Это просто мгла, которая поглощает меня, а я настолько устал, что только и рад.
А затем я просыпаюсь посреди ночи.
Сначала я лежал, не понимая, от чего проснулся. Я моргая, молча смотрю в потолок. В комнате оглушающе тихо. Я прислушиваюсь к себе, но понимаю, что не задыхаюсь. И ничего не болит. После недавней терапии болезнь отступила на некоторое время, и сидит, вжавшись в клубок под ребрами. Вот бы снова заснуть. Я поворачиваюсь на другой бок, выцепляю взглядом детали моей маленькой комнаты в ночи. Мебель темными силуэтами чертит странные фантасмагорические глыбы. В темноте трудно разглядеть, что является каким предметом. Светлый лик луны, который пробивается через шторы, серебрит комнату, освещая мягким светом. В этом свете, холодным и приятном, тонет все: и предметы на гротескно-темном столе, и мои недавние картины, приколотые к доске на стене, и олень, который стоит посреди комнаты. Свет ложится по на пол длинными ломаными линиями, словно дотягиваясь до меня, и я нежусь в нем вместе со всей комнатой.
Что-то не так. В моей комнате. Что-то неправильно. Я смотрю пристальнее, чтобы проверить все еще раз. Комод в углу, стул, ковер... а, ну да. Точно. Олень с горящими глазами, стоящий в комнате, не мигая смотря на меня. Кажется, это неправильно. Но я слишком хочу спать, чтобы разбираться с этим.
Я закрываю глаза, снова проваливаюсь во тьму.
Через час или минуту я просыпаюсь. Слышу дыхание надо мной. Прерывистое и быстрое. Затем дыхание превращается в голос. Он что-то шепчет мне. Что-то, чего не понять. Шепчет и шепчет, покашливая и сбиваясь, шепчет, скрежеща в темноте. Он наклонился надо мной, и его горящие глаза смотрят мне прямо в лицо. Он шевелит оленьими губами, что-то бормоча, но я не знаю этого языка из мешанины звуков и треска.
Вся моя кровать мокрая и липкая от его крови, которая хлещет из его перерезанного горла. Он тянется ко мне, и я вскрикиваю от ужаса, вскакиваю и падаю на пол, запутавшись в одеяле.
Ни оленя, ни его крови там не оказывается. Я зарываюсь пальцами в волосы. Голова ужасно болит.
— Ненавижу это. Ненавижу. Ненавижу, — шепчу я, чувствуя, как дрожат мои пальцы и губы.
В ушах все еще стоит шепот оленя.
Я сажусь на кровать, закрывая глаза и пытаясь вернуться в спокойное состояние. Это нервы. Это нервы ведь, да?
Я тихо кашляю. Вены на руке саднят. Наверное, мои сны не сколечко не улучшают мое самочувствие. Плевать. Почему все так резко навалилось? Новый закон. Приезд Фьора. Охотники. Водонапорная башня.
У меня даже умереть спокойно не получается.
Через какое-то время я понимаю, что меня колотит не от ужаса, а от холода. Я не закрыл окно перед сном. Надо встать на ноги, чтобы запереть.
Тихая нота раздается в глубине леса. Тут же узнаю ее. Понимаю голову, кусая губы, и слушаю. Она протяжная и длинная. В одиночестве она звучит еще жалобнее, чем когда волки поют все вместе.
Я слушаю, не вставая с постели. Мне тошно.
С какой-то другой стороны раздается другая нота. Она ниже, но не сильнее. Это вожак?
Вой раскатывается по горам, звучит чистым звуком, долго и тоскливо. Слушая его, я забываю о олене и его шепоте. Волк поет одной нотой, но так раскатисто и сильно, что я не могу больше ни о чем думать. Только слушать его. Наслаждаться этим звуком.
Он затихает.
Это не столько песня, сколько перекличка. Наверное, разделились. Как они далеко друг от друга? Встретятся ли когда-нибудь вновь? Вдруг один из околел, или тяжело болен, или ранен?
Я жду. Лес молчит. Волки в нем тоже. Ночь тиха, это безмолвие сводит меня с ума. Смешно. Меня печалит, что в лесу звери растерялись.
Опускаю голову, обнимаю ее руками. От их воя мне становится только хуже. Только больнее. Наваливается усталость. Глаза начинает невыносимо щипать, и мне приходится проглотить ком в горле. Не смотря на холод, я начинаю задыхаться. Во мраке вновь зарождается шепот.
Ну пожалуйста. Еще раз. Вы же не поете каждый день.
Наверное, волки меня слышат. Потому что кто-то третий отвечает на зов. По голосу слышно, как волк молод, и от того его вой слабее предыдущих. Но он поет, не сбиваясь, и так долго, что я успеваю встать и подойти к окну.
Где-то на середине его воя к нему присоединяется с дальней стороны леса кто-то еще. Кто-то очень далеко, и от этого зов звучит глухо. Я слушаю их, отдаваясь этому вою полностью. Позволяя ему захватить меня, отнести в лес, полностью погрузиться в щемящий сердце дуэт.
О чем они поют?
Интересно, как волков слышно там, на горе, где живут Арвёст с Греттиром. Там, где нет забора и течет вниз узкая река. Громче или глуше звучит вой?
Тут я слышу кое-что еще.
Этот звук длится буквально мгновение, но я слышу его.
Какое-то поскуливание, непохожее на привычный вой. Аккорд расстроенной скрипки. Удар по струнам. Лишняя нота в секвенции.
И это совсем близко.
Я высовываюсь из окна, чтобы расслышать. Взвизг слишком короткий.
Волки слышат его тоже. Вой резко обрывается, и некоторое время только ветер треплет гриву деревьев. Мы прислушиваемся все вместе.
Однако, больше это не повторяется. Вожак снова воет, громко и отчаянно. Я слышу призыв в голосе. Никто ему не отвечает. Несмотря на то, что вожак пробует два раза.
Только я знаю, кто это был. Кто может кричать от отчаяния так близко.
Вот бы никто из людей этого не услышал.
Я еще долго стою у окна. Так долго, что меня начинает колотить от холода. Но я не замечаю этого.
Вместо этого я... счастлив?
Это так глупо, что я криво улыбаюсь, смотря в лес. Я не знаю, чего я жду. Наверное, ничего.
Я точно сумасшедший.
Но почему-то я ужасно, до мандража рад. Волк жив. Все еще жив. Он там. В своем убежище. Продрогший и обессиленный, но он жив.
— Я смогу тебе помочь, — обещаю я, наваливаясь на ручку окна. Нельзя его закрывать. Кажется, это может убить волка, умирающего в лесу. Мне так кажется.
Конечно, волк меня не слышит. А если бы слышал — ни за что бы не поверил.