Волчья песнь

Дорогу назад из больницы я никогда толком не запоминал. После смеси химической концентрации, влитую в спинной мозг, трудно вообще что-то помнить. Трасса змеилась под колесами отцовской машины, мимо плыл туман и горные возвышенности. Отец что-то говорил, но это был белый шум, только бы не слушать молчание. Потом асфальтовая дорога сузилась, завертелась, сменилась на узкие аллеи. Отец вытащил меня из машины, помог подняться в дом. На пороге стояла мама. Лицо ее накрыла маска горя, рот изогнулся в печальной складке. Она дотронулась до меня с недоступной пониманию нежностью, с которой прикасаются матери, когда ты наконец вернулся после долгого отсутствия. Отец что-то рассказал ей, но я так и не понял, что именно. Я оказался в кровати и тут все заполнила бесконечная бездна.

Из этой пустоты вынырнула мама. Она села на край моей кровати, там же, где садился отец, протянула руку, гладя бесформенные клочки того, что осталось от моего тела. Ночь пошла наискось, рушились горы, падали с небосвода россыпью муки звезды, месяц тащился на убыль, трепещали электрическими огнями лампы, огонь алкал землю яркими кровоподтеками, а мама все сидела, сидела, и сидела. Может быть это мне только снится. И все же, сейчас мне чудится, как она замерла рядом в своей молчаливой скорби, древний истукан давно почившей богини. Она проводит здесь месяцы и годы, или же всего полчаса, но за это время она лишь единственный раз протирает глаза. Мама дает мне воды, когда я умираю от жажды в пустыне, мама натягивает на мои кости одеяло, когда я погибаю под стужей. Она делает это молча, не стоная и не жалуясь. Она наклоняется, касаясь губами моего лба, растворяется в темноте, потому что ее здесь никогда не было.

На следующее утро в пустоте начали образовываться прорехи, и через эти прорехи пробирался окружающий мир. Тикали часы, шумело радио на кухне, гремел басом по Фрисура отец, за то что тот приволок из птичника старую гусыню прямо в дом, шаркала по коридору бабушка, шуршал за окнами лес, кипел чайник, стучала в голове кровь. В комнату заявлялись все члены моей семьи по очереди: ранним утром отец, позже мама, умоляющая меня поесть, потом Фрисур, до обеда бабушка, снова мама, Фрисур и опять отец. Заглядывал Клеитос, я слышал его голос, доносящийся снизу, отец спровадил его, убедив, что я простудился. Я лежал, бестолково пялясь в серую стену, не пытаясь пошевелиться или хотя бы о чем-то подумать. Закрыв глаза, я провалился в сон о пустоте, и кроме нее ничего не существовало.

На второй день я все же смог подняться. Чтобы дотащиться до туалета, мне потребовалась добрая неделя. Потом дело пошло быстрее, и я даже спустился на кухню, запихнул себя еду и самостоятельно вернулся на второй этаж. Я пробовал читать. Когда буквы начали плыть у меня перед глазами от нетерпения, я все же решил попробовать совершить самый отчаянный поступок в своей жизни.

У меня не было денег, чтобы купить мяса. Зато в морозильнике нашелся здоровенный окунь, который я благополучно умыкнул, хотя совесть все же заскрежетала под ребрами. Ладно, обворовывать самого себя, но собственную семью?

Путь до леса я проделал с постоянными остановками и передышками, надеясь, что я не состарюсь, когда доберусь до просеки. Сугробы не увеличились, снег больше не шел, мои следы все еще проглядывали кривой тропой, однако, новые следы охотников уходили в сторону. Атли все же потерял добычу. До поваленных деревьев я добрался почти ползком. Мне уже даже страшно не было. Только тянущая боль и свинцовая многотонная усталость, да хрипы, которые выбивали из себя легкие. Я вытащил рыбу, освободил ее из пакета и отбросил поближе к логову.

Ничего не произошло.

А у меня не было достаточно храбрости, чтобы удостоверится, что волк все еще здесь.

На третье утро я спустился к завтраку. Отец хмуро глянул на меня из под опущенных бровей.

— Я не думаю, что тебе стоит идти, — это не было мнением. Это было решением: «ты не пойдешь».

Я только пожал плечами.

— Не могу же я остаток дней провести в постели. Я так с ума сойду.

— Где ты таскался вчера днем?

Я снова пожал плечами. Даже если отец запрет меня дома, я вылезу через окно. Все, чего мне хотелось — убраться подальше отсюда и от пустоты, которая обволакивала меня, стоило закрыть глаза.

Я вновь повторил свой отчаянный поступок. На этот раз я все же решил обокрасть самого себя, купив на последние деньги кусок оленины в лавке. Впрочем, совершать один и тот же маршрут по лесу каждый день, складируя еду под поваленными деревьями, нельзя назвать отчаянным поступком. Вчерашняя рыба оказалась нетронутой. Однако, ее никто не забрал. А если никто из лесных жителей не решил подойти к ней настолько близко, это что-то да значило.

Чтобы случайно не наткнуться на одноклассников или Клеитоса, мне пришлось тащится окружной дорогой. Повезло: дойдя до открытой дороги, я поймал редкую в выходной день машину. Удача улыбнулась снова, — человек из соседней коммуны, не здешний. Никто не упомянет меня в разговорах.

Человек, имени которого я даже не запомнил, подвез меня к другой стороне косогора, петляя по дорогам. На прощание мы пожимаем друг-другу руки. От него пахнет салом.

Дальше — крутой путь по снегу. Испытание для моей спины. Я прошел его медленно, размеренно, но не останавливаясь. Наконец, впереди показался пригорок. Через коммуну путь проще и спокойнее. Но я осторожничал.

Наконец, я на вершине. Позади меня — крутой спуск, слева — обрыв и сизые шапки гор. Я глядел на изогнутый хребет древних спящих каменных великанов, и слушал, как ветер гуляет среди вершин. Здесь высоко и пусто. Мне хотелось крикнуть что-нибудь нависающим тучам или горам, или спрыгнуть вниз.

— Ты что, решил стать орлом? На кой черт ты туда забрался?

Я опустил взгляд, чтобы разглядеть недовольное лицо мужчины. Ему приходилось кричать, чтобы я его услышал. Я сложил ладони у рта и закричал:

— Привет!

Греттир поморщился, встряхивая головой, как раздраженная лошадь.

— Хорош орать! Спускайся немедленно. Да не отсюда, горный ты козел! Предки! Арвёст, поди сюда, погляди, что малой вытворяет. Стой, кому говорят! Сейчас все кости себе переломаешь, я что твоей матери скажу?

Однако, я не остановился, продолжил медленно спускаться вниз по отвесной природной стене. Когда я спрыгнул на землю, рядом с Греттиром уже стоял Арёст. Лицо у него задумчивое и серьезное.

— А неплохо вышло, — похвалил он.

— От глупого риска до беды близко. Дорогу для кого придумали? — ворчал Греттир, потирая короткую бороду.

— Да ведь так интереснее. Преодоление себя, все такое, — заверил я.

— Дурь молодая, — вынес приговор Греттир, но хлопнул меня по спине, отчего я чуть ли не согнулся пополам. — Ба, совсем тощий стал. Тебя голодом морят?

— Нет, просто есть не хочется.

— А ты попробуй чего спиртового с утра выпить. Чуток, глоток-другой. Говорят, помогает.

— Или яичные белки пить, — поддержал Арвёст.

— Яичные белки? Ишь чего выдумал! Кто яичные белки пьет? Он что, скотина какая-то?

— Так в них жиров нет. Известный факт.

— Да я попробую, — сделал я попытку остановить их спор, пока они не разошлись, — спасибо.

Греттир сегодня в добром расположении духа, а потому не продолжил.

— Черт с вами. Давай, шагай, коль пришел, а то итак дел невпроворот.

— Все равно неплохо вышло, — не сдался Арвёст, и мне захотелось улыбнуться ему в ответ.

Они живут в нашем краю давно, но никто из них здесь не родился. Пришли сюда издалека, никто не мог взять в толк, из какого именно. Пришли, и были открытым плевком во все устои местного общества. В самых северных коммунах ходило негласное правило: у бескрайних лесов выживают только семьями. Стаями. Все старались кучковаться. Построить жилище поближе, завести семью побольше и покрепче. Чтобы твердо стоять на ногах.

А Греттир и Арвёст поселились на отшибе. Оба без жен и без детей. Молодые, но не настолько, чтобы так беззаботно выставлять на показ то, как им все равно. Я прекрасно помнил момент, когда они здесь появились. По коммуне позли злые слухи. Мужчины фыркали о том, что они долго не протянут. Женщины помалкивали, а особо злые — плели сплетни. Юношам советовали найти знакомство получше, а девушкам запрещали с ними якшаться. Да только интерес спал так же резко, как и начался. Очень быстро все поняли, что пришельцы обыкновенные. Все окончательно закончила для меня Турид. Однажды мы с Фьором пытались приготовить свой кулинарный шедевр, засахарив курицу, а она вернулась домой, стянула с себя кофту и, упав на стул, сообщила:

— Я побывала у пришлых.

Мы оживились. Чего я тогда только о них не слышал. Турид только потянулась и заявила:

— Ничего интересного. Думала, может они хоть контрабанду возят или людей убивают. А они... ну, обыкновенные. Один из них меня даже компотом угостил.

И еще долгое время я о них ничего не слышал.

Пока мы с Греттиром перетаскиввали в машину шкуры, Арвёст снимал с крюков свежий улов. Недопалку здесь протекает речушка, она не замерзает даже в морозы, что уж говорить об осени — вода, весело журча, обегает большие валуны и стремится вниз, к реке в долине, уже за границей коммуны. Ей они в основном и кормятся. Вместе с охотой, разумеется. Живут в маленьком доме на отшибе, построенном из сруба и отапливаемого дровяной печью, в котором всего две комнаты и даже водопровода нет. Крыша у домика покатая, засыпана дерном, как в старые времена, так, чтобы летом на ней вырастала поросль травы. Настоящая лесная жизнь.

— Что-то лис в этом году маловато, — заметил я, когда мы с Греттиром закончили.

Он встряхнул руки друг об друга, осматривая содержимое багажника. А затем покосился на меня, щуря подслеповатый глаз. Греттир северянин, только другой, западной породы, он, по крайней мере, не выше меня на добрые пол головы как остальные, хоть и крупный. Но имеет такой же высокий лоб, костистый череп и строгие голубые глаза. Лицо Греттира изуродованно шрамами — несколько длинных полос от лба до шеи слева направо. Такие шрамы оставляют медведи, точнее, медвежата. Медведи после себя уже ничего не оставляют.

Мужчина взъерошил курчавые темные волосы у себя на затылке.

— Было бы больше, если бы кое-кто не прохлаждался, — в конце концов без особой строгости заметил он. И все же я чувствую себя провинившимся.

— Извини. У меня учеба и работа. Дел к зиме по горло.

— А, да махни ты на нее. Что ты в этом нашел, детальки собирать? Я же знаю, тебе лес больше по сердцу. Да, денег поменьше, зато в петлю лезть не любо.

— Это только до конца года, — пообещал я. Ложь, конечно, но больше всего на свете я боюсь, что они с Греттиром узнают, что я болен. Я не желал делать их еще одними зрителями этого жалкого зрелища.

— Этого или будущего? Одна яма. А лис и вправду мало. Да а что делать? У окраины только куницы да белки. Я вот, что думаю: стало быть, надо на восток идти. На оленьи тропы.

— Так это ведь далеко, — слишком далеко, чтобы мне не хотелось пойти с ним, — и выследить их надо. Ты что, в лесу ночевать будешь?

— Соколу лес не диво, волку зима за обычай. Коль придется, заночую. Выследить — дело обычное.

— А Арвёст что?

— Так он разве ко мне привязан? Будет тут сидеть, сети свои плести, чтобы ему пусто было.

Мы оба повернулись, чтобы посмотреть на Арвеста. Тот затолкал в машину последнее ведро с сельдью и ответил Греттиру недовольным взглядом.

— Мы с рыбы осенью больше денег получаем, чем с охоты, — он подумал, а затем продолжил, — и сети у меня хорошие.

— Подумать только! Ну, ты давай еще прясть научись, чтобы мы лишнюю монету с шарфов и шалей получали. Знаешь, малой, что он мне недавно заявил? Говорит, готовить я не умею, и мясо у меня сухое. Айя! Век жили, и тут на тебе.

Арвёст захлопнул дверь старенькой машины, но делает это без раздражения. Спокойным движением поправляет русые волосы, стянутые в узел на затылке. Он высокий и длинный, а кажется каким-то узким рядом с широкоплечим Греттиром. Арвёст не северянин, и это выдают его мягкие черты лица, запавшие глаза и бледные руки с длинными узловатыми пальцами. И двигается он по-другому, плавнее и легче. Его мало кто может победить в схватке, не сколько из-за точности его ударов, сколько из-за тактики боя, которой здесь не следуют, от того не знаешь, как подступиться.

— Так сухое же. И пироги ты печь не умеешь.

— Пироги! — воскликнул Греттир, а затем резко схватил пригоршню снега и бросил в Арвёста. Тот даже не шевельнулся, ведь снежок пролетает мимо; если бы Греттир захотел, он бы попал, но Арвёст знает, что тот не хочет. — Пень старый! Я тебе что, южанка городская, пироги печь? Сам своими пирогами давись.

— И буду. Не веришь, что готовка у тебя паскудная, его накорми. Я, между прочим, тоже на охоту хожу. А ты удочку лет пять в руки не брал.

— Великое дело, на реку твою пялиться!

Греттир пригрозил Арвёсту кулаком и захлопнул багажник. Мы устроились в машине: Арвёст за рулем, Греттир на соседнем сиденье, а я позади, рядом с рыбой, от запаха которой меня скоро начнет подташнивать. Пока мы выруливаем по тропе мимо откоса на дорогу, Греттир продолжает ворчать, а Арвёст иногда бубнит ему короткие ответы под нос. Это они невсерьез, только паясничают. И их одинокая жизнь напоминает семейную больше, чем жизнь моих родителей. Отец постоянно хмур и отбивается короткими фразами, а мать почти всегда молчит. Зато смотря на Арвёста и Греттира понимаешь, что они семья. Вечно спорят и ссорятся, только о том, чтобы разойтись в разные стороны никогда не заговаривают.

— Что в лесу нового? — спросил я, когда мы сделали очередной поворот, преодолевая горный серпантин. Мне приходится повышать голос, чтобы перекрыть им рев мотора старого автомобиля и держаться за переднее сиденье обеими руками: Арвёст водит лихо и смело, выжимая из двигателя все, что есть. Иногда мне кажется, что мы вот-вот вылетим в кювет, тут же мужчина резко поворачивает, не сбавляя скорости.

— Все по-старому. Недавно пересмешника застрелил, представляешь? Он падаль какую-то доедал, вскинулся на меня, а я — бах! — и наповал. А все одно, что дерево, что бревно, много за него не дадут. Этот остолоп Атли со своей шайкой всю дичь распугал. Нет, ну где это слыхано, осень еще не закончилось, а он давай по лесам скакать, «волки-волки». Одни волки у него на уме, мозги пропил.

— Он еще раз на облаву ходил?

— А я свечку держал, что ли? Делать нечего, только считать, сколько раз этот бездарь в чащу заявится. Да чтоб тебя лоси драли, Арвёст! Веди ровнее, не дрова везешь.

Арвёст, разумеется, не послушался. Он вообще медленно водить не умел.

— Атли заявлял, что подстрелил волка. Я его недавно у Эгиля видел.

— Слышал, — заметил Арвёст, а затем глянул на меня через стекло заднего вида, — да только для доказательств шкура нужна. А так и я могу заявить, что медведя уложил. А ты что в кабаке делал?

— Друзья позвали, — мне не слишком-то хотелось заострять на этом внимание. Греттир и Арвёст мне, конечно, не родители, и ругать не станут. И все же это они научили меня охотится, рыбачить, находить дорогу в лесу, зашивать прорехи в одежде. Я, в конце концов, был обязан им жизнью. И ответственности перед ними у меня было почти столько же, сколько перед родным отцом. Вряд ли Арвёсту пришлось бы по душе то, что я прохлаждаюсь в кабаке, вместо того, чтобы помогать Греттиру в охоте. — А вы сами волков видели? Может быть, они далеко, а вой все равно слышно. Я по ночам слушаю.

— Каких волков, малой? — фыркнул Греттир, — у тебя там ум за разум от учительских премудростей зашел. Выть-то они всегда воют. Только волки в начале зимы сюда носу не сунут. Я в последний раз их весной видел.

Зато я видел одного. Совсем недавно. Говорить этого не стал. Если бы Греттир узнал, что я заявился к волку на порог, а затем еще и начал таскать ему еду, он бы задал мне такую трепку, что я бы уже этого самого волка не боялся.

— А вы никогда не задумывались, что у волков могут быть человеческие глаза?

Мне кажется, даже они должны над этим посмеются. Я бы посмеялся.

Но они молчат. Лишь оба косятся на меня.

— Да ты видать сбрендил. От голода, сталось. Идеи, у тебя, конечно, ночами глаза не сомкнешь, — в конце концов пробурчал Греттир, потирая бороду, еще совсем темную, без седого волоса, — Если по чесноку, почему и не быть? Дико, только али что...

— Что мешает ими такими быть? — Арвёст пожал плечами, не смотря на меня, — На севере высокая радиация, всем известно. Тут разное встретишь. Они могут быть и не волками вовсе.

Тут они переглянулись. Мне чудилось найти в их взглядах что-нибудь заговорщическое. Там только немой вопрос.

— В конце концов, что только не произошло. Радиация. Распадающиеся ледники. Черное дерево. Думаю, в этом мире и место волкам с человеческими глазами найдется. Как тебе в голову такое пришло?

От объяснения меня избавляет окончание поездки. Арвёст вильнул влево и мы остановились у дома скворняка. После я долго жду, слушаю то, как мужчины торгуются и думаю о сказанном Арвёстом. Когда Греттир и скворняк все же сходятся в цене, мы втроем перетаскиваем к нему шкуры и тушку пересмешника. Скворняк передает Греттиру деньги и они жмут руки. Мы возвращаемся в машину.

— Ну, добра земля — полна мошна, — удовлетворенно заключил Греттир. — Так хоть на птиц наскребем.

— Вы птиц купить хотите?

— Решили, лучше пусть будут. Зима нынче будет свирепая. Так хоть и яйца есть и, если что, зарезать можно, — Арвёст вернул машину на дорогу, мы катим дальше.

— Будешь из этих самых яиц себе пироги печь, — огрызнулся Греттир.

— Не из твоих же мне их делать.

— Из своих сготовишь! А птицы — это неплохо. Разве что их еще кормить надо. Цены нынче — особо не разгуляешься. Налог на прибыль снова повысили. И на охоту собираются. Что они с этими деньгами делают? Шелка с юга заказывают?

— Это из-за восстаний на Сырте Фрейра, — предполагаю я.

— Вот ведь, — цокнул Греттир, сжимая переносицу, — горя не знали. Еще и восстание.

— Считаете, что у них ничего не получится?

— Я никак не считаю, — однако, лицо у Арвёста помрачнело. — О себе бы позаботиться до того как в соседнюю фюльке лезть.

Следующая остановка — торговая лавка. На этот раз цена оговорена заранее, и поэтому мне остается только перетаскать ведра с рыбами. Кто-то окликает меня, и я оборачиваюсь. У прилавка оказывается Берси. Что ж, сегодня выходной день. Кого-то же я должен был встретить.

— Я думал, ты болеешь, — заметил Берси, когда я перетащил последнее ведро, — так Клеитос сказал.

— Мне лучше, — не слишком уверенно заявил я.

— Были сегодня на охоте? Атли опять со своими людьми в лес ушел.

Кто бы сомневался.

— Нет, сегодня не ходили. Только товар поставляем. А ты?

Берси покупал рыбу, да и дела, в целом, у него хорошо. Все это он мне рассказывает, а потом мы недолго молчим, потому что с Берси мне говорить и не о чем. Я знаю его с детства, но мы никогда близко не общались. Разве что он расспрашивал меня про Турид.

— Как Ягель? — спросил я, вспоминая о старом олене.

Берси дернул плечом, улыбнулся щербатым ртом почти с извинением.

— Так мы его зарезали. Шкура-то была хороша.

Мне не то чтобы грустно или печально. Я никогда не любил Ягеля как домашнего любимца. Скорее я все еще злюсь, что отцу пришлось пойти на подобное.

— Понятно. Ну, он старый был.

Мы прощаемся и я забираюсь в машину. Греттир отсчитывает деньги, пока Арвёст перебирает пальцами на руле, о чем-то задумавшись.

— Ну и увалень твой дружок, — заметил Греттир, удовлетворенный полученной суммой, а потом обращается к Арвёсту, — видал, а? Сверров сын. Сколько ему?

— Он мой ровесник.

— Семнадцать, значит. А уже как бочка здоровый. Сдается мне, самого Сверра перерастет. Он его что, с оленихой заделал?

Арвёст усмехается, и даже я улыбаюсь. Мы берем курс назад, поднимаемся в горы. Греттир протягивает мне несколько купюр, но я их не забираю.

— Я ничего не сделал, — запротестовал я, смотря на деньги.

Греттир сделал раздраженный жест, не разжимая пальцев.

— Руку кормящую не кусай. Бери, кому говорят. Брату мелкому чего купишь. Или сам поешь. А то как не встречу твоего отца, так он все старее и грустнее кажется. Ты хоть помогай ему, что ли, а не только в кабак таскайся.

Досадно слушать его слова. Греттир, разумеется, не знает всего, а от того судит со своего места. Он вовсе не пытается меня задеть, наоборот, хочет поддержать. Я для них не чужой и о моей семье они пекуться. От того мне тяжелее принять его помощь. Потому сейчас мне кажется, что я вечно где-то прохлаждаюсь и ничего не делаю, потому мой отец вынужден тащить все на себе. Да и Греттир с Арвёстом не больно то живут припеваючи. Они ведь хотели купить птиц.

И все же я беру деньги, как бы не перечила мне гордость. Не ради себя, а ради отца. Так я хотя бы смогу вернуть домой что-нибудь вместо украденного окуня.

— Спасибо. Я отработаю, — пообещал я, хотя это горькая ложь.

— Айя. Пустяки. Я же тебя не нанимал. Всегда деньги делили, подумаешь, в этом сезоне ты на охоту редко выходишь.

— Может быть, я тоже научусь сети плести? — предположил я после некоторого затишья. — Или удочки делать?

А это ведь выход. Для такой работы мне не потребуется бегать по лесу или задыхаться на производстве. Запах рыбы я еще могу терпеть. Да, много денег этим не заработаешь, но перебиваться можно. Почти тоже самое, что стричь овец и ощипывать птиц по весне. И как мне раньше это в голову не пришло?

Арвёст смерил Греттира победным взглядом, а тот возмущенно фыркает.

— И что вы все на этих сетях помешались...

— Отличная идея, — перебил Арвёст, — я тебя всему научу.

— Вот и сидите-кукуйте у своей реки. Кто знает, может быть вы еще рыб научите трюки выделывать, ох, как заживем. Все свои деньги понесут, только бы на ручных лососей посмотреть.

— А ты птиц песни петь разучи, — улыбнулся я.

— Ха! Делать мне больше нечего. Может мне еще и зверей диких научить на задних ногах ходить.

— Почему нет? Волков же раньше приручали. Так собаки получились, — мне пришлось задуматься. Собаки.

— Скажешь тоже. Теперь-то у нас собак толком нет, — продолжал ворчать Греттир.

Однако, я уже сосредоточился на этой идее.

— А ведь волков раньше действительно приручали. Так в книгах написано. Только как?

— Так же, как и всех животных, — рассудил Арвёст. — Кошек же бродячих приручают. Молодых оленей и лошадей.

— Волки же не олени и лошади.

— А разница? Принцип тот же, — Греттир задумчиво постучал по подбородку, — почти все животные приручаются. И даже люди. Нежели ты никогда лошадей не объезжал?

Я помотал головой.

— Отец ведь лошадей не держит. Да и родственники тоже.

Греттир потер лоб, убрал с него упавшую прядь волос.

— Дела. Вечно запамятоваю, что на крайнем севере лошади не в ходу. У нас на равнинах с этим попроще. В целом, принцип такой: если тебе что-то от скотины надо, сначала нужно это объяснить. Скотина-то, она говорить не умеет. Значит надо показывать.

— И как мне это показать?

— Ну, гляди, — Греттир повернулся ко мне и выставил вперед две ладони на расстоянии, — допустим, это олень, лошадь или еще кто. Она тебя в первый раз видит, стало быть ты ее тоже. Сначала надобно к ней подойти. Ажно аккуратно, как с девушкой. — Арвёст хмыкнул и Греттир мимолетно на него оскалился, — значит, нужно не испугать. Сокращаешь дистанцию и ждешь. Она стоит, на тебя вылупилась и думает. Ежели стоит и не отдоходит, еще подходишь. Ежели и теперь стоит, то еще ближе. Говорить чего ласковое. Главное следить, чтобы она не шуганулась и не ломанулась в сторону. Коль ломанулась, опять повторяешь. Только осторожно. Так она к тебе привыкает.

Греттир сократил расстояния между ладоней. Я нахмурился. Это что-то новенькое. Обычно бродячие кошки всегда доверчиво ластились к ногам, а оленей, овец и прочую живность мы отлавливали.

— Ладно. А что делать, когда подойду?

— А вот тут хвалить за то, что не сбежала. Даешь ей чего съестного, скотина, она же такая, не привередливая. Дал сладкого, полюбезничал. Мол, молодец ты, скотинка, а я не опасен, я к тебе с добром и наилучшими пожеланиями.

— Все, как с девушкой, — насмешливо вставил Арвёст.

— Нашелся умник. Вот ты стоишь перед скотинкой. Та не уходит. Можно отойти и снова повторить. Кабы она вроде как и не против, что ты рядом стоишь, можно ее потрогать. А коль потрогал, похлопал, там и дело за малым. Повторил так эдак раз пять, она к тебе и привыкла. И так со всем.

Греттир опустил руки, с ободряющей улыбкой смотря на меня.

— Это называется условный знак, — продолжил Арвёст, не отвлекаясь от дороги, — с повторением одного и того же сценария действий, животное понимает, что от тебя можно получить одобрение за какое-то действие. Еду или похвалу. Так учат откликаться по имени или зову. Ты зовешь, лошадь подходит и получает одобрение. А если не подходит, то и не получает. Главное добиться этого понимания.

— Но ведь те же лошади с оленями бывают опасны. Что делать, если я к ней подошел, а она меня лягнула, боднула, или еще что?

Или укусила. Точнее, проглотила целиком.

— Ты этого не допускай. Ее ведь не только хвалить нужно. Видишь, что тебя собираются укусить — кусай первым. Можно по морде хлопнуть или прикрикнуть, — Греттир щелкнул пальцами.

— Отрицательное подкрепление, — поддержал Арвёст. — За какие-то действия ты получишь одобрение, за какие-то — наказание. Тот же условный знак, только наоборот. Еще важно терпение иметь. Ждать, настаивать, только не грубить. Можно, конечно, просто заставить животное тебя бояться, но многого тогда не жди. Чтобы чего-то добиться, нужно тридцать раз повторить, и если повезет, на тридцать первый животное научится.

— А если я, например, ну... просто дам животному еды? А оно не ест. Что тогда делать?

— Искать другие методы одобрения.

Арвёст нахмурился, задумавшись, видимо пытаясь вспомнить, какие еще эти методы бывают.

— Да и толку с того, что ты ей еду бросишь, — заметил Греттир, — Звери тоже не дураки. Олень, который людей в глаза не видел, вряд ли сразу яблоко с руки возьмет. Только если очень голодный будет.

Теперь я понял. Если волк еще там, он скорее умрет с голода, чем заберет оставленные мной подачки. Потому что он не знает, почему я их оставляю. Но он ведь голоден. Должен быть голоден.

— Допустим, только олени и другой скот — это травоядные. А если это собака или другой хищник?

— Как и сказал Греттир, большой разницы нет. Коты, например, тоже хищники. Тут за лакомство — мясо. Предки так волков и приручали. С хищниками даже проще. Они обычно остаются там, где еда. В Атлантическом Эмирате таким образом хищных птиц приручают.

Арвёст вырулил на трассу. Его словам я мог доверять. В отличии от нас с Греттиром, Арвёст ураженец Конфедерации, видел за свою жизнь больше собак и даже приручал. А собаки всяко ближе к волкам, чем олени и лошади.

Все стало понятнее. Если я хочу помочь волку (в чем я еще сомневался), мне нужно быть более настойчивым. Сократить дистанцию.

Вдруг откуда-то сбоку до нас донесся оглушительный рев. Земля словно вздрогнула, от неожиданности Арвёст дернул руль и машина потащилась юзом. Я зажмурился, вцепившись в кресло, но Арвёст тут же остановился. Кровь загремела в ушах.

— Это что за чертовщина? — донесся до меня изумленный возглас Греттира.

Я распахнул глаза, боясь увидеть на дороге не весть что. Впереди было пусто. Оказалось, Греттир смотрел в окно. Арвёст перегнулся к нему, смотря туда же. Я повернулся.

Не так далеко, внизу, под возвышающимся склоном, стояла водонапорная башня. Вернее, раньше стояла. Теперь же ее почти всю заслонили клубья черного дыма, быстро поднимающийся ввысь. Отсюда нам было хорошо ее видно: серпантин уходил наверх, открывая вид на дома и фабрики, располагающиеся ниже. С замиранием сердца я смотрел, как башня покачнулась, дрожа многотонным железным корпусом.

— О, предки, — прошептал Греттир, — сейчас рухнет...

И словно по его воле, башня заскрежетала, разнося над коммуной тяжелый стон. Время замедлилось. Я наблюдал, как громадная махина медленно накренилась и, наперекор всем балкам и конструкциям, поддерживающим ее, тяжело начала опускаться, склоняясь все ниже и ниже. Липкий ужас сковал легкие, сердце остановилось, а башня все падала, падала, падала. Черное марево, сгущалось под ней, будто силясь удержать, но расступалось, не в силах выдержать напряжение. Железные пруты ломались под ее стонами и всхлипами. Проседала металлическая обшивка. Башня падала, и в какой-то миг, когда все на свете замерло в ужасе, она рухнула, издав последний предсмертный крик. Земля затрепетала под ее весом. Звук был такой, что сами горы содрогнулись. Черный туман вскинулся, погребя под собой здоровенного монстра.

Мы все продолжали смотреть.

Как такое могло произойти? Как водонапорная башня могла рухнуть?

Греттир очнулся первым. Он локтем пихнул Арвёста, приводя его в чувство и заставляя вернуться на место. Глянул на меня, бледного от ужаса и потрясения, но удостоверившись, что я в сознании, снова толкнул Арвёста.

— Разворачивайся, — резко сказал он, — едем туда.