Волчья песнь

— Почему? — собственный голос слышится так, словно в уши набили ваты.

Марна мнется, прикусывает губу, отводя от меня взгляд. Ее напускное спокойствие сползло с нее, будто маска. Кажется, я наблюдаю за этим впервые; раньше она работала в школе, но уже полгода является секретарем пропретора в департаменте.

Человек, сидящий передо мной, приехавший из Атрида, самого большого города нашей коммуны, где находится управление, пожимает плечами. У него серебристые волосы и тепло-карие глаза, которые не идут ни его угловатому лицу, ни его строгому образу. Он занимает пост совсем недавно, и прежде я его не видел.

— Видите ли, — обращается он ко мне с почти издевательским уважением, — в виду вашего... гм. Здоровья, администрация отклонила вашу заявку на...

— Но это же не заразно. Совсем не заразно, — настаиваю я.

Пропретор снова пожимает плечами. Такие, как он, только и делают, что курсируют до центров фюльке и обратно. Они ведь ничего не знают. Ни о том, как на самом деле здесь живут люди, ни о том, какого это — смертельно болеть.

— Возможно, не заразно. Однако вы больны и прекрасно об этом знаете. Вследствие этого должны понимать, что вероятность осложнений в пути слишком высока.

Я не хочу сдаваться ему. Этот отказ, да еще и после новостей о принятии закона, выбивает последние остатки почвы из-под ног. У меня комок в горле от обиды. Вспоминается развевающийся флаг у школы: белый с красными полосами и надписью «дорогу новому поколению», а еще голос претора севера, искаженный радио: «Мы заботимся о людях и стараемся сохранить их быт и просвещение».

Это все — бред и фарс. Даже после войны, которая обрекла мир на медленное вымирание, правительство умудряется наступать на те же грабли.

— Все болеют, — уверенно заявляю я. — А на случай осложнений придуманы таблетки и уколы.

— Болеют не тем, чем болеете вы, — пропретор недобро щурится на меня. — Я уже объяснил причину отказа. Большего сказать не могу. Там очередь, молодой человек.

— Вы не можете просто выгнать меня, потому что я болен. Это даже не причина! Что не устраивает комиссию по заявкам? Я могу отправить объяснительную или написать лично консулу фюльке.

Марна глядит на меня с тревогой. Ее взгляд не меняется с тех пор, как она узнала, что я болен черным деревом. Под ним кожей ощущаешь себя проклятым на смертном одре. Я благодарен ей за то, что она сохранила мой секрет от окружающих, но не больше.

— Атрид не хочет проблем. Как и весь департамент.

— Именно поэтому вы закрыли выезд с дальнего севера и издали указ о дополнительном обучении для его жителей?

Человек злится. Он стучит по столу папкой с документами, с неприкрытым раздражением смотрит мне в лицо.

— Центуриатная комиция контролирует перемещения, чтобы населению ничто не угрожало. Это естественный процесс. Чтобы защищать людей нам нужно избавиться от угроз: будь то контрабандисты, террористы, радиация и ее последствия.

Я в ярости смотрю на него. О каких контрабандистах речь? Что они будут провозить? Дичь и пушнину?

Мне хочется ударить пропретора в лицо, однако последствий после этого не оберешься. Медленно про себя считаю до пяти.

— Так я — последствие? От меня нужно избавляться?

Пропретор ничего не говорит. Протягивает мне заявку и сухо произносит:

— Отклонено. До свидания, — затем наклоняется, чтобы видеть широкоплечих людей в проеме, с которыми он приехал. — Проводите этого юношу, пожалуйста.

Я не прощаюсь. Лишь хватаю документы и выхожу на улицу.

На небо уже спускаются тяжелые сумерки. Я гляжу в небо, стараюсь расслабиться. Разминаю пальцы, сворачивая их в кулак, от бессилия пинаю снег. Заявка оказывается в мусорке, смятая в комок.

Тоже мне. Отказ из-за болезни. Я еще хочу пожить немного.

Здание департамента меня бесит, поэтому я отворачиваюсь и быстрым шагом ухожу прочь, чтобы оно поскорее скрылось. Мне хочется накричать на кого-нибудь или ударить, но вокруг только немногочисленные прохожие и бить их не за что.

Это очень здорово, вопить направо и налево о поддержке и внимании к заболевшим, а в итоге отказывать в самом простом — обычной поездке в большой город. Только потому, что я болен! Это ведь не я мечтал заболеть. И потом, черное дерево появилось только благодаря радиации, которая так и не осела после ядерных ударов. Поколения назад люди, как коррозия, проедали запасы земли и терроризировали ее, затопили половину мира и разрушили величайшие империи, а теперь я являюсь «последствием» всего этого. Последствием, которое уж точно не могло ничего исправить или сделать.

Меня тогда даже не было! Моих родителей не было. Ни одного из пращуров. Как он может что-то говорить?

Я останавливаюсь на перекрестке. Если сейчас сверну направо и спущусь вниз по склону, окажусь дома. Впереди же, вдалеке, зеленеют первые кроны леса.

Домой совсем не хотелось. Что там делать? Опять читать, глядеть в окно и чувствовать, как мои органы медленно отмирают.

Эта поездка была моим последним шансом хоть ненадолго сбежать от всего этого. Притворится, что у меня еще есть шанс.

Не зная, зачем, и чего желая, я продолжаю идти вперед. Вокруг медленно убывает город — в окнах горит свет, раздаются отголоски разговоров во дворах, где-то ревет олень. Через сотни шагов даже этих звуков не остается. Я бреду вдоль забора, окружающего кромку леса, глядя себе под ноги.

Возможно, если я хоть немного успокоюсь, то придумаю, что делать дальше. Хотя успокаиваться мне совсем не хочется. Что бы я ни делал, все становится только хуже.

В металлических пластинах реет узкий лаз. Я нагибаюсь, чтобы пробраться в него, и первые могучие деревья окружают меня плотным кольцом. Вот тогда, собрав всю свою ярость, я начинаю упрямо пробираться вперед.

Сначала я иду, сцепляя зубы, а затем, когда и это не помогает, начинаю бежать, проваливаясь в вязкие сугробы. Потеряться я не боюсь — погода в меру ясная, а следы мои тянутся широкой колеей, единственной через гигантские сосны. Я хватаюсь за ветки, чтобы не утонуть в снегу, борюсь с ним, расписываю его в серебряные брызги и скачу дальше, все глубже в необъятный лес, в дремучие заросли молчаливо сомкнувшихся над моей головой деревьев.

Здесь никогда не было больших городов. Климат слишком неподходящий, что уж говорить о рельефе — крутые спуски и скаты по хребту цепочки скал, где, если поднимешься выше, уже ничего не будет — ни земли, ни деревьев, ни ягод, ни озер, лишь одни камни, да угрюмый ветер, швыряющий тебе морось в лицо. После войны оставшиеся выжившие обустроили здешние маленькие развалины чуть лучше. Это все, что нам дали для жизни. Мы — сплошь рабочий класс. Фермеры ради своего пропитания и рабочие для всего мира. На севере радиация порой зашкаливает. Только строить производственные станции близ больших городов на юге не хотелось. А нас не жалко.

Несколько раз я замедляю ход, тяжело дышу, опираясь на колени, чувствую, как дерет морозным воздухом горло, жжёт мышцы, дрожат ноги. Мне жарко, я расстегиваю куртку, ослабляю шарф. Едва дыхание немного восстанавливается, я бросаюсь вперед, снова в снег, словно за мной кто-то гонится.

Я не знаю ни устали, ни страха. Мне хочется представить себя волком, огромным диким зверем, которого не остановит ни железный забор, ни люди с ружьями. Я давно уже бегу через эти сосны, вверх, в гору, чтобы поймать что-то съестное. У меня нет ни стаи, ни подруги: мне не нужны сопровождающие. Я одинокий, очень злой и очень сильный, серая тень меж деревьев, опасный странник и чья-то погибель. Лучше никому, а в особенности пропретору Содружества, не попадаться мне на пути!

Наконец, я окончательно выбиваюсь из сил и останавливаюсь, тяжело дыша. Мои легкие жарит огнем, по лицу течет пот. Каждый мой вдох сопровождается тяжелым хрипом легких. Коммуна скрылась за деревьями; назад меня приведет лишь тропинка. Я падаю в снег, он обнимает меня стылой прохладой. Я дышу в него, а затем беру горсть и забрасываю в рот. Снежинки тают на языке. Кашель сминает легкие и горло, но я стараюсь подавить его, дышать глубоко и размеренно. Если закашляюсь, уже не остановлюсь.

Перевернувшись на спину, смотрю в серое тусклое небо, глядящее на меня в ответ сквозь верхушки могучих сосен и елей. Они тихо-тихо шуршат, а лес — молчит, слушает меня, чужестранца, зачем-то пробравшегося в его обитель. Я закрываю глаза, чтобы понять, о чем говорят деревья. Не получается. Понять их я способен только во снах. Здесь же их ропот — звук на языке, которого мне не выучить.

Наконец поднимаюсь и под пристальным взглядом леса бреду дальше, уже спокойным шагом, все еще глубоко дыша. Сердце гулко отдается в ушах. Снег уже почти непроходимый, а потому я пытаюсь находить тропы, оставленные лесными жителями. В какой-то момент я нахожу неровные, стертые следы охотников и бреду по ним, пока они не заканчиваются. Дальше лежит бурелом, и я перелезаю его, хрустя валежником.

Неподалеку виднеются поваленные на друг друга деревья — видимо земля просела, и сосны долгое время склонялись друг к другу, пока одна из них не упала от старости, утянув за собой две другие. Приваленные у возвышенности, они создали природный шалаш, убежище, будто приглашение леса отдохнуть, укрыться среди тяжелых ветвей, которые расползлись по снегу. Я дошел до него, обошел, проверив, не жилище ли это лесных обитателей, постучав по коре, но внутрь зайти не решился — мало ли кто там живет? Следы здесь лежали плотным ковром, человеческие и какого-то зверя. Снег так растоптан, не разобрать, за кем они шли.

Привалившись спиной к одному из темных стволов, шершавых и промерзших насквозь под холодным ветром, я долгое время вожу по коре пальцами, чувствуя, как она цепляется за огрубевшую кожу. Без перчатки рука быстро замерзает, но мне все равно: то, что ее так покалывает от мороза доказывает, что мое сердце еще бьется, и я еще жив.

Задираю голову и смотрю на макушки деревьев. В лесу, особенно сейчас, когда при мне нет ружья, мне всегда немного волнительно. Никто, кроме охотников, не знает, как близко волки, медведи, рыси или еще какие-нибудь звери к коммуне. Он не выдаст своих детей, и сами себя они тоже не выдадут. Сейчас — светло и тихо, лес молчит, но кто знает, что таится в этой тишине? Не приметил ли меня уже кто-нибудь?

Я помню, как в первый раз тайком вывел в лес Фрисура. Мать всегда запрещала нам заходить в чащу. Леса она боиться. Стоял понурый осенний лень, мать занималась вареньем, а брат, как всегда, досаждал ей. По ее просьбе я взял несколько монет из банки, в которую отец сыпал всю мелочь, отправился с Фрисуром в лес окружным путем, через лавку, чтобы купить ему леденцы.

По дороге мне приходилось вечно угрожать ему, кричащему от радости и возбуждения, что если он так продолжит, мы повернем назад. Это не особо действовало, но и назад мы не повернули: я был полон решимости.

Поначалу, оказавшись в лесу, Фрисур здорово обрадовался. Распугал последних птиц криками, принялся кататься по снегу и пытался залезть на ближайшее дерево. Но, отойди мы от лаза пятьдесят шагов, он тут же отказался идти дальше.

«Он,» — прошептал брат, указывая вперед, — «гудит.»

И как только он это сказал, я понял, что это правда.

Лес, на самом деле, не может по-настоящему затихнуть. Он галдит, дышит, подобно фабрике или дому со спящими людьми. Его обманчивая тишина — лишь краткое молчание.

Вздохнув, я сворачиваюсь в комок, прижав к себе колени, опускаю на них голову. Даже если так, то пускай. Я умираю, и даже на ближний север перед смертью мне не съездить из-за дурацкого департамента.

Я прикрываю глаза, чувствуя, как важность времени уходит на второй план. Мне уже все равно, много ли его, мало, все равно недостаточно, чтобы насладиться тем, чем я хочу.

Стараюсь уйти от этих мыслей. Лучше представлять себя кем-то другим. Соколом в небе. Никаким комициям меня не остановить. Я бы летал над чащей, хлопая пестрыми крыльями, и ветер бы танцевал вместе со мной. Я мог бы отправиться куда угодно — за море, к большим материкам, или наоборот, глубже в вечную мерзлоту. Встречал бы на своем пути других таких же вольных птиц. Мы бы переговаривались в небе, а потом снова летели, вместе и врозь, к забытым берегам и незнакомым странам...

И тут я услышал треск.

Откуда может быть треск в небе? Мне пришлось вынырнуть из мечтательной дремоты, протереть глаза, ощущая, как у меня ноет локоть, как замерзли руки и щеки, и впивается в спину кора старой сосны.

Что это было?

В недоумении, я приподнимаюсь, чтобы посмотреть, есть ли кто-то за поваленными деревьями. Тут же раздается новый шорох. Я тут же замираю, забыв, как дышать.

Потому что в этот самый момент из темного провала за деревьями появляется черная голова с острыми ушами. Чудовище, выглянувшее наружу.

Он по-настоящему огромен. Я никогда не видел их так близко, и теперь эта громадная животная сила потрясла меня своей необузданностью. Он космат, могуч, на его морде подпалины крови, уши приложены к голове. Он совсем не такой, как на фотографиях или картинках. Гораздо больше. Гораздо страшнее.

Волк оборачивается.

В моей голове только одно:

«Прочь»