Два
По утру на коммуну спускается вязкий туман, такой плотный, что за ним едва можно рассмотреть вершины горных пиков, поднимающихся над горизонтом. Кридет, остров, лежащий всего в нескольких миль от нас, и вовсе скрывается за сизой вуалью. Небо затягивают серые тучи, пряча слабое солнце, которое, впрочем, все еще проглядывает через завесу, намеком тепла касаясь кожи. Я слушаю, как свежевыпавший снег скрипит под ногами, бездумно вглядываясь в одинаковые дома соседей по пути в школу. Голова тяжелая, не то от недосыпа, не то от мрачных мыслей, от которых нет сил избавиться.
Я заметил ее почти сразу, как спустился вниз по склону. Она стояла на повороте, обхватив рукой в перчатке рюкзак, кутаясь в шерстяную шаль, расписанную традиционными северными узорами, натянутую поверх дубленки. Северный ветер трепал ее длинные темно-каштановые волосы, водопадом растекшимся по плечам, перебирал воротником из горностаевой шубки. Едва взглянув на меня, она поманила к себе рукой. Я молча подошел, не споря. Турид не требовала ни объятий, ни приветственного поцелуя, ни даже улыбки. Вместо этого мы продолжили молча стоять на ветру.
Когда прошло достаточное количество времени, я сказал:
— Не придет.
Турид раздраженно повела плечом, соболиные дуги ее бровей изогнулись. Потом она хмыкнула и уверенно зашагала вперед, цокая каблуками по замерзшей дороге.
— Его дело, — шелковистым голосом сообщила она, не оборачиваясь. Я последовал за девушкой.
— Жалко? — спросил я у нее, поравнявшись.
— Вот еще! Зря правда, на него, дурня, время потратила. Небось думает, что может показаться недоступным и загадочным, чтобы мне было интересно. Только я не деревенская баба с соседского двора. Я на такое не ведусь. Не пришел — пусть хоть под лед провалится.
Я подумал о незадачливом бедняге, трудолюбивом парне, который приехал к нам около двух недель назад, чтобы работать на большое производство. Возомнив себя знатным вором сердец, он с первых дней ухаживал за Турид, и, видимо, даже удачно, раз она вышла ради него на мороз.
— Ну, может быть, он действительно не смог прийти. Случилось что, — несмело предположил я, вспомнив о мужской солидарности.
— Тогда ему придется найти очень хорошее оправдание, чтобы я ему поверила. Впрочем, хорошее впечатление уже испорчено. И, смотри-ка, желание с ним водиться сразу пропало. Ах, как жалко. Что ж, ничего не поделаешь, придется позабыть о моей благосклонности.
— Труба промерзла. Несчастный случай на фабрике. Занемог с простудой, — не сдавался я, пытаясь не отставать от нее. Холодный воздух зарождал хрипы в легких.
— Или ночью его дом разграбили лисы. А то и медведи, — фыркнула Турид, — был бы несчастный случай, мы бы уже все об этом знали.
Сдается мне, парень и вправду решил рискнуть, но сплоховал. Бесконечная игра человеческих отношений с высокими ставками. Может быть, ему польстило, что на его ухаживание ответила такая красавица, как Турид, и он решил позволить себе такие вольности. Но разве если ты искренне любишь девушку, ты бы не бежал со всех ног, чтобы проводить ее со школы и провести с ней лишнюю свободную минуту? Значит, оно и к лучшему.
— Плевать, — заявила Турид, поворачивая ко мне голову. Ее синие глаза блеснули хитрым прищуром при свете проглянувшего сквозь тучи солнца. — А где твой дружочек? Я думала, по утрам вы решили ходить вместе, пока смерть не разлучит вас.
Я смешливо фыркнул.
— Клеитосу надо записать свое имя в учетный лист до уроков. Завтра он едет в Сигейдр.
— Вечная бумажная волокита. А ты не настолько щедр, чтобы подниматься ради него ни свет ни заря?
— Полагаю, уж вписать свое имя в список без моей помощи он способен. С великим трудом, разумеется, но как-нибудь сдюжит.
Турид коротко рассмеялась. В действительности, я бы не поднялся с кровати даже при всем желании. Меня постоянно клонило в сон, и бороться с этим лишний раз только для того, чтобы Клеитос, с трудом переживающий все изменения в его рутине, чувствовал себя спокойнее, я не мог. Я-то в Сигейрд не ехал. Поездки в другой город на обучение в машинный цех были привилегией только для отличников выпускного класса. А еще здоровых. У меня же не было гарантии, что я доживу даже для выпуска. Все, на что я мог надеется — окончить предпоследний класс по выпуска. Эта мысль разочаровала. Высок шанс, что я даже школу не смогу закончить.
Губы Турид окрасила хитрая ухмылка.
— Допустим, он справится. Возвращаясь к насущным вопросам, сколько у тебя там баллов в последнем тесте?
— Шесть правильных ответов, — я постарался улыбнуться ей также лукаво. Про себя все же закончил: тридцать процентов. Самый низкий балл для зачета.
— Вот и у меня тоже. Значит мы с тобой оба позор класса.
Она взяла меня под локоть, и я, повинуясь какой-то силе, бесконтрольной и безотчетной, согнул руку, чтобы ей было удобнее, и постарался идти ровнее. Турид грациозным движением отвела в сторону упавший на лицо локон. Есть в ней что-то такое, что заставляет тебя подчиняться, не задавая вопросов.
— Это всего лишь тест по математике, — не слишком сожалеющим тоном заметил я, — мы плохо написали двадцать таких же до этого, и следующие двадцать также напишем.
— И как же ты собрался сдавать общий экзамен?
— А ты?
— Я умница. Что-нибудь придумаю. Ты-то что будешь делать?
— Постараюсь подохнуть до него. — Отчасти правда. Не думаю, что я успею его сдать, а от того и не готовлюсь. Все равно он нужен только для поступления на хорошую должность или в университет. Последнее мне уж точно не светит.
Турид цокнула языком, неодобрительно косясь на меня.
— Какое стремление к светлому будущему. Что, Греттир все же одержал безоговорочную победу над твоим родным отцом, и ты выбрал всю жизнь провести в лесу, под боком у лесных зверей?
Я с деланным усилием отвел глаза, рассматривая окоем леса, видневшийся из-за домов, делая вид, что призадумался. Конечно, меня и раньше посещали такие мысли. Отец никогда не настаивал на том, чтобы я пошел по его стопам и начал военную карьеру. Однако, был не слишком доволен, когда я делился с ним о том, что подумываю стать охотником. Ему почему-то всегда казалось, что охота нас не прокормит. То ли дело каменоломня или мастерские. Сейчас же он вообще не запрещал мне работать.
— Ясно, можешь не отвечать. Я выражу соболезнования Хафтуру при встрече. Я, конечно, слышала, как уводят жен, но увести сына... — Турид озадаченно качнула головой, — на самом деле, я так и думала.
— Что именно? Что Греттир переманит меня на свою сторону?
— Нет, что ты все же выберешь охоту. Ты с детства бредишь этим лесом. Удивительно, как ты еще туда не переселился.
Никто из моих друзей не знал, что я болен. И я всеми силами старался скрывать это от окружающих, покуда мог. Нет ничего невыносимее, чем умирать, и видеть, как все, кого ты знал, вмиг превратились в суетливых наседок. Отец уверял меня, это плохая идея, но я надеялся придерживаться своего выбора, пока еще мог стоять на ногах. Я не хочу быть жалким.
Отрывисто глянув в сторону, я понял, что нас провожают взглядами двое парней, о чем-то разговаривающих у ближайшего дома. Ребята из выпускного класса. Турид вот уже третий год покоряла сердца всех мальчишек нашей коммуны и двух соседних впридачу. Она обладала поистине редкой, северной красотой, какую я еще не встречал ни в одной другой коммуне — высокая, статная, с синевой узких глаз, гладкими темно-каштановыми волосами и изящными чертами лица с высоким лбом и скулами. Ягода голубики на замершем кусте. Взяв лучшее от своих северных предков, Турид была горда, своенравна и хорошо знала себе цену. В четырнадцать я был тяжело, беспросветно болен ей, как и почти все мальчишки в коммуне. Но я был болен сильнее — они просто глядели на нее издали, а я смотрел, как она, недосягаемо близкая, уходит по вечерам гулять с юношами постарше, красивее и увереннее. Это давно прошло. Уже тогда я знал, что Турид никогда не посмотрит на парня, вроде меня.
— А что мне еще делать? Можно, конечно, получить степень исследователя, но в университет мне не попасть. Вот и остается только охота, если я хочу быть поближе к лесу.
Турид хмыкнула, а затем махнула парням, замершим у домов. Те помахали ей в ответ, я отвесил им короткий кивок в знак приветствия.
— Думаешь, этот закон о том, что жителям дальнего севера все же придется проходить переподготовку перед поступлением в университеты, все же примут? Дудки. Если у претора есть голова на плечах, он ни за что это не подпишет. Вот еще, заставлять молодое поколение два года сидеть в большом городе, выживая за свой счет. Он же должен заботиться о будущем поколении, а не душить их собственными руками.
— Я бы не был так уверен. Ты так же говорила, что они налог на сбыт больше не повысят, а повысили. И четыре года назад, когда решали вопрос с пропусками, тоже мало кто верил, что их введут. И вот мы здесь.
Турид нахмурилась, косясь на меня недовольным взглядом. Я ответил ей тем же. Ну, нельзя же вечно не замечать, что происходит.
— Говоришь совсем как Лодур. Что, сейчас тоже начнешь читать нотации о том, что Содружество медленно пожирает нас целиком?
— Ну, в чем-то Лодур прав. Я не согласен со всем, что он говорит. Иногда он перегибает палку, и все же... его прогнозы сбываются чаще, чем твои.
Турид утомленно застонала, пряча лицо в ладони. Мне даже стало неловко. В последнее время мы редко говорили. А времена, когда я заходил к ней домой, обменяться сплетнями и просто поболтать, уже давно сгинули в прошлом. Если до болезни я чувствовал отрешенность от остальных, то сейчас между нами и вовсе стояла глухая стена.
— И мы опять все свели к политике... знаешь, мне это надоело. Вот что. Я хотела сообщить тебе новость, но просто так ты ее не получишь.
Я вопросительно вскинул брови.
— Вот как?
— Именно. Пошли с нами к Эгилю после школы. Будем я и Ирса, там я и сделаю объявление, при всех. И Клео позови.
Я задумался. С одной стороны, в бар мне идти не хотелось, с другой... дома меня опять окружат давящие стены, печальный взгляд матери и тиканье часов, отмеряющие останки моей жизни.
Как же ей удалось вытащить Ирсу? Видимо, обаяние Турид действовало даже на него, вечно замкнутого и отмалчувающегося.
— Если тебе так необходимо мое присутствие...
— Вот и чудно, буду ждать вас у школы. Не опаздывайте.
И тут Турид начала болтать обо всем на свете, не особо заботясь, слушаю ли я ее. Мы шли дальше, все ниже спускаясь по склону, к центру, где находилась школа. Наша коммуна, как и все остальные в фюльке, распласталось у подножья громадных гор, что заслоняли от нас вечную мерзлоту на севере. Я вдохнул поглубже морозный воздух. Слева уже замаячило полотно синего моря. Загремела лесопильня, где-то вдалеке вырывался из фабричных труб черный дым, протяжно выл гудок роллкера, покидающий северные края до лета. Люди постепенно выбирались из домов, спеша на работу. Почти каждого я знал по имени. Коммуна ведь совсем небольшая. Мы годами ходили в школу по этой самой дороге, спускались по извилистому склону, преодолевали торговые лавки и площадь. И ничего никогда не менялось.
Скоро придется доставать куртку потеплее, скоро отцу придется отогревать свою машину за час до работы, скоро бабушка будет жаловаться на всеобъемлющую тоску. Скоро Фрисур вытащит свои санки, а мама перестанет появляться на улице. Скоро Клеитос заведет разговоры о том, что послше школы он отправится на юго-запад, где он хочет прожить жизнь, полную открытий и амбиций. Скоро люди соберутся в небольшую облаву, чтобы волков подальше в лес.
Это скоро настолько близко, что я кожей чувствую, что вот-вот оно начнется. Скоро сдвинутся стрелки часов.
А что после?
После обеда мороз отступает, солнце заливает улицы, и чувствуется, как веет холодом с моря, а теплом с фабрик по другую сторону коммуны. Я вытащил руки из карманов, подставляясь ветреным порывам. Иногда мне кажется, что после смерти мне не будет хватать даже их.
Вчетвером мы преодолеваем крутой спуск, то и дело поскальзываясь и запинаясь. Впереди шагает Турид, сутулясь и пригнув голову слегка отстает от нее Ирса, за ними едва поспевает Клеитос. Я шел следом, пытаясь не упасть.
— Ну и погодка, — озвучил мои мысли Клеитос, поравнявшись рядом. Как раз вовремя, потому что в этот самый момент моя нога скользит по ледяному настилу и я хватаюсь за его плечо.
— Скорее бы уже морозы, будет хотя бы не так скользко, — цежу я между зубами, пока Клеитос держит меня за шиворот, чтобы я не упал.
— Морозы! — восклицает Турид, останавливаясь. — В Снокушгарде — морозы. В Новой Скандии морозы. На Орловом Острове морозы. А у нас не морозы. У нас это издевательство природы над человеком. Я устаю натягивать на себя два свитера и дубленку, чтобы дойти до амбара еще до начала зимы!
— Ну, может Цезарю не стоило строить амбар так далеко от дома, — предполагает Клеитос, смахивая с лица длинные светлые волосы. Он всегда забирает их в хвост, но ветер такой, что сейчас они треплются и путаются.
Турид корчит недовольную мину, а затем, убедившись, что я уже твердо стою на ногах, продолжает свой путь.
— Ты так мудр, Клео. Самый умный человек во всем севере. И как пропретор не сдал свои полномочия в твою пользу? Только я не об этом. Я, черт возьми, по горло сыта этим холодом. Вода в море не успевает нагреться, а уже осень.
— В этом году теплее было, чем в прошлом, — замечает Ирса, тряся взъерошенной головой, привычно сбивая шапку на лоб, — да и не думаю, что в фюльке ближнего севера намного теплее. Они просто под горами находятся.
Голос у него басистый, но говорит Ирса всегда тихо. И после сказанного он тут же оглядывается на нас, словно ждет оценки своим словам. Под глазом у Ирсы свежий синяк, и я показываю на то же место на своем лице.
— Что это у тебя?
Ирса поспешно отворачивается, пытаясь прикрыть синяк мышастой челкой.
— Ударился об косяк, когда шел с книгой на кухню.
— Во дурень, — без особой злобы журит его Турид.
Прежде чем она произносит эти слова, мы с Клеитосом переглядываемся. Он сокрушенно качает головой. Наверное, мне и правда не стоит спрашивать. Но каждый раз я жду, что Ирса ответит правду. И, может быть, тогда он хоть позволит себе хоть чем-то помочь. Однако, как и всегда, Ирса находит все новые и новые причины, чтобы объяснять отметины на своих руках и лице.
Чтобы отвлечь всех от произошедшего, Турид наскоро придумывает новую тему для обсуждения, спрашивая Клеитоса, так же суровы учителя к его классу, как к нашему. Она припоминает последний урок естествознания, что заставляет Ирсу оживиться — ничто не может заинтересовать его сильнее, чем обсуждение точных наук. Пока он пытается объяснить Турид устройство мироздания своими словами, Клеитос дергает меня за локоть.
— А ты уже получил разрешение от департамента?
Еще одна причина, по которой я бы лично проголосовал за отставку Верховного Консула и претора севера вместе с ним. Дурацкие правила, которые запрещали нам, жителям фюльке дальнего севера, ехать в ближний без пропусков. Еще четыре года назад, северяне хотя бы могли спокойно перемещаться по собственной стране. А сейчас и это нам недоступно. Видимо, по мнению консула и претора в фюльке дальнего севера жили исключительно медведи, олени и волки.
— Неа. Сегодня пропретор возвращается из поездки. Пойду в департамент ближе к вечеру.
Все было бы куда быстрее, не катайся бы пропретор по коммунам на свои званые встречи. Но что я, выходец из коммуны на краю севера, мог знать о его жизни?
— Говорил я тебе, надо было подавать вместе со мной. А теперь мы ждем твоего добрую неделю. Я пойду с тобой.
Вот только когда Клеитос запрашивал разрешение, я был в больнице. Из-за этого наша поездка в Версвар, центр фюльке Сёрвалинг на юге, откладывалась. И во время этого томящего ожидания я боялся, что отец передумает и запретит мне эту поездку. Он итак согласился на нее с трудом, когда я окончательно утомил его своими мольбами и заверениями, что за три дня со мной ничего не случится. Я уже и сам начинал сомневаться в этом. Время неумолимо утекало.
— Нет, лучше приготовься к завтрашнему отъезду. Я все равно только разрешение забрать.
Клеитос, кажется, хочет настоять на своем. Но тут перед нами возникает кабак: старое, но крепко сложенное здание, немного крупнее, чем остальные. Кабак «У Грюннлова» единственный в нашей коммуне, и тихо там бывает редко. С утра сплетницы обмывают здесь косточки соседям, днем забегают работяги после ночных смен, подкрепиться или просто влить себя побольше алкоголя перед сном, а вечером собираются охотники, чтобы в очередной раз рассказать байки и устроить дружеский мордобой.
Ирса толкает дверь, мы вливаемся в теплое помещение, пропахшее деревом и выпечкой. В это время здесь совсем пусто — поздно для дневных посетителей и слишком рано для вечерних. Деревянные столы ожидают постояльцев, чучела голов животных мрачно взирают на нас мертвыми глазами. У двери нас встречает большой пушистый кот по кличке Толстяк. Турид гладит его по ушкам, задавая традиционный вопрос: «ты котик? Кто котик?». Клеитос, не сдержавшись, отвечает: «я!», и Турид смеется. Наконец-то напряженная атмосфера спала, и мы просто наслаждаемся обществом друг друга.
— С утра по дороге в школу мы обсуждали будущее, — Турид жарко благодарит Эгиля и усаживается за ближайший стол, — а кем вы станете, когда окончите обучение, ребята? Вот я планирую стать женщиной.
Клеитос шутливо толкает его локтем. Мы все получаем свою порцию сидра, которого и алкогольным считать нельзя. Добродушный Эгиль разливает нам его из бочки по кружкам, ухмыляясь в бороду. Он и его жена владеют баром сколько я себя помню, а старины Грюннлова в этих краях и в помине не было. Свою работу они любят, любят алкоголь, посетителей, городские байки, старый магнитофон, который вечно сбивается с волны, и, конечно, друг друга. Оба с мягкими чертами лица, инеем седины и еле заметной сеткой морщин.
Ирса слабо улыбается.
— Уеду поближе к теплу, по другую сторону моря, — говорит он после.
— Чтобы стать конструктором? — спрашиваю я.
— Инженером, — Ирса делает щедрый глоток, — надеюсь попасть на обучение к лучшим ученым Восточной Коалиции.
— Думаю, ты будешь прекрасным инженером, — Я киваю ему, а затем отпиваю из кружки. Напиток щекочет горло и источает теплый аромат яблок, лета и счастливых воспоминаний.
Ирса не сдерживает кроткой улыбки. Из нас троих он больше всех похож на типичного северянина — долговязый, с длинными руками и серьезным лицом. Только слишком худой, нескладный, и глаза у него не голубые, а желтые. Блеклые, почти белые волосы смешно топорщатся, и Ирсе вечно приходится приглаживать их нервными, беспокойными движениями. Сегодня он особенно молчалив и мрачен. Если бы я не общался с ним с детства, для меня было бы загадкой, почему этот молчальник, с головой погруженный в микросхемы и механизмы, вечно таскается за громким, самоуверенным Лодуром. Но, на самом деле, иначе и быть не могло. Казалось, Лодур своей неутомимой энергией и подвижностью воплощал в себе все то, чего Ирсе не хватало в себе.
— Спасибо, — юноша кивает в ответ. — А ты прекрасным...
— Испытателем, — на самом деле, я вовсе не хочу становиться хоть кем-то. Все равно скоро умру, разве можно чего-то хотеть?
— Никогда бы не подумал, что тебе нравятся инновации, — удивленно качает головой Ирса. Неопределенно пожав плечами, я вновь отпиваю сидр.
— Что за пургу ты мелешь? С утра ты говорил, что собираешься стать охотником, — морщится Турид.
Ирса смеряет меня тяжелым взглядом, почти что разочарованным. Я не хотел его расстраивать, ведь все равно не стану ни тем, ни другим. Если Ирсе было приятнее поверить в то, что я хочу быть испытателем — пускай.
— Я что, должен прямо сейчас дать окончательный ответ? — я поворачиваюсь к Турид, которая прячет лицо за опрокинутой кружкой, — Мы ещё не празднуем сдачу последнего экзамена.
— Испытатель лучше, чем охотник, — роняет Клеитос, — хотя риска все равно много. Почему бы просто не пойти в машиностроение? Там и платят хорошо, и работа всегда есть.
Как и мой отец, Клеитос весьма практичен. Его мечты приземленные и исполнимые. Для него нет ничего лучше, чем иметь хорошую оплачиваемую работу и быть образцом приличного поведения. Эта простота притягивала к нему людей. Всем нравились его добродушный нрав, дружелюбие и оптимизм, который он распространял на окружающих. Иногда казалось, что окружающие считают, что Клеитос напрочь лишен отрицательных качеств. И ростом вышел, и широк, и на лицо пригож, и даже щербинка между передними зубами его не портила, а добавляла обаятельности. Всегда везде кстати, всегда всем готов помочь. Таков уж Клеитос.
Потом они говорят. О том, как все будет дальше. Турид мечтает о том, как уедет в большой город и станет певицей, будет вдохновлять народ. Я поддерживаю ее, Клеитос спрашивает о мелочах. Ирса тоже говорит, но в основном это просто простые замечания. Разговоры о будущем, которое для меня никогда не наступит.
— Что думаете насчет нового закона? — спрашивает Клеитос после того, как у нас уже не остается тем для разговоров, — Сегодня все-таки подписали. Про то, что жители дальнего севера должны проходить дополнительные экзамены, если захотят учиться на материке.
Я в недоумении опускаю кружку.
— Разве уже приняли? — голос у меня осевший.
— Ну, тебя-то не должно это беспокоить, — ехидно замечает Турид, укладывая голову на свою ладонь. — Ты-то точно это оценил. Куда тебе ехать? Ты же намереваешься всю жизнь провести в лесу.
Мы обмениваемся недоброжелательными взглядами. А затем я кошусь на Ирсу — он совсем бледный, как полотно.
— Как... его могли принять? — тихо спрашивает он.
— Северу нужно больше рабочих рук. Вот и придумывают новые условия. Теперь перед обучением в университетах жители дальнего севера должны прожить два года на ближнем, чтобы доказать свою состоятельность. И стипендия не предусмотрена.
Если я все правильно помню. Мне отчаянно не хватает Лодура, но тот сегодня даже в школу не явился. Вероятно, снова прогуливает.
— Два года?! — Ирса едва не вскакивает со своего места.
— Говорят, наш претор был против новых правил, но остальные проголосовали за. Может, он сумеет это исправить.
Тон у Клеитоса не слишком-то уверенный.
— Надеюсь, у него получится. Мне очень жаль, Ирса. — Турид осторожно дотрагивается до плеча юноши, но тот даже не обратил на это внимание, все еще глядя перед собой. Мне хочется его чем-то утешить, но нужные слова не приходят. Если раньше Ирса был далеко от своей мечты, то теперь перед ним разверзлась пропасть.
Клеитос отрешенно опускает взгляд. Думается мне, ни столько его заботит закон сколько то, что его вопрос вернул напряженную атмосферу между нами. Отчего-то это меня злит, хотя я прекрасно знаю, что Клеитосу гораздо важнее всем нравиться, чем общее благополучие севера. Да и что ему с этого закона? Если отец Клеитоса захочет, чтобы он учился в университете, у него хватит денег, чтобы Клеитос жил в даже столице, не работая. Еще и в не самой дешевой коморке.
Мы молчим некоторое время, а затем Турид резко поднимает голову и щелкает пальцами. Это выводит нас из нервной задумчивости.
— Новость, — громко провозглашает она, как будто у нее есть что рассказать не только нам, но и Эгилю. — У меня есть новость.
Я нагибаюсь ниже, стремясь не пропустить ни слова. Турид обещала новость еще у школы, и теперь я внезапно понимаю, что заинтригован.
Она тоже скользит ближе к столу. А затем четко произносит:
— Фьор возвращается.
И смотрит прямо на меня. Не моргая и не сводя глаз. Из-за этого я не могу позволить себе даже вздрогнуть, увести взгляд, нахмуриться. Остается только внимательно смотреть на нее в ответ.
— О. И насколько он?
Мне надо знать, сколько дней безвылазно сидеть дома.
Турид трясет головой, приводя длинные локоны на плечах в движение.
— Нет, — чеканит она. — Возвращается. Насовсем.
Как же трудно мне не отводить взгляд. Смотря в ее лицо, я понимаю, что она уловила это. Мое секундное замешательство. Непонимание и недоверие.
Теперь на меня смотрят все. Деваться от этого некуда. И прежде чем Клеитос открывает рот, чтобы сказать что-нибудь едкое, я произношу:
— А чего так?
— Город, кажется, не понравился. Или люди. В общем, он пишет, что дома ему лучше.
Я все еще храню молчание.
— Он изменился, — добавляет она чуть тише.
Как будто это может что-то исправить.
— Рад, что ты его повидаешь. — Мне надо выдохнуть спокойно и как можно непринужденнее вернуть в руки кружку, сделать вид, что ничего не случилось. Но пальцы трясутся от нервного напряжения, и поэтому мне остается только спрятать руки под стол.
— Ну, дела, — Клеитос раздраженным движением отводит с лица выбившуюся из хвоста прядь. — Что ему могло не понравиться в Новой Скандии? Это же одна из самых богатых фюльке на севере.
— Я бы ни за что не вернулся, — вставляет Ирса, прикасаясь к фиолетовой отметине.
— Все равно, это опыт. Согласна, Ирса, побывать там стоит. Хотя бы чтобы понять, что там, за неизведанным.
Однако, говоря это, Турид все еще смотрит на меня. Теперь взгляд ее почти виноватый. И зачем она это сделала? Ради мести? Из-за милосердия, потому что решила, что мне будет легче принять эту новость в компании друзей? Какая глупость.
Все итак было плохо. А теперь мне придется еще и постоянно наблюдать лицо Фьора на каждом углу. Тогда лучше уж смерти поторопиться.
Звонит колокольчик, но я не замечаю этого. Только спустя полминуты, до меня доходит, что люди редко приходят сюда в такое время. Я оборачиваюсь, чтобы узнать, кто из наших одноклассников пришел сюда.
Но удивляюсь, когда вижу Атли Лундина и его подручных.
Двое мужчин и женщина бросают на нас безразличные взгляды. Под ними горячится кожа, я инстинктивно сразу напрягаюсь. Это потому, что они настоящие охотники. Рядом с ними мы все чувствуем себя добычей.
Атли смеется. Смех у него недобрый.
— Детишки, — здоровается.
Мы затихаем и киваем в знак приветствия.
Мужчина теряет к нам интерес. Он делает громадный шаг к стойке, опускает на нее свою двустволку и хрипит:
— Что-нибудь покрепче и горячее. Всем нам.
Под «нам» он не имеет в виду нас.
Эгиль здоровается и наливает что-то из многочисленных бутылок, стоящих у стойки. Его жена выныривает откуда-то с кухни, посмотреть, кто пришел.
— Атли, ты ли это! Какими ветрами? — спрашивает она, расставляя стаканы. Друзья Атли садятся по две стороны от своего вожака. Они похожи на лесных зверей больше, чем сами звери.
— Выходили на небольшую облаву, — сообщает он для всех.
Под «всех» он имеет в виду всех. И каждый настораживается. Ходить на облаву втроем — опасное дело даже для опытных охотников. Их — трое, волков — кто знает. Десятки? Сотни?
Только глупцы или безумцы способны на такое.
— Плохи дела. Эти твари заполонили весь четвертый квадрат у западных ворот.
Жена Эгиля негромко всхлипывает. Турид обхватывает себя за плечи. Ирса хмурится. Я жду.
— Мы насчитали пятерых, пока обходили по тропе. Не знаю, что заставило волков подойти так близко к городу, не то холод, не то голод, мало ли, что взбрело им в голову.
— Пятерых, — повторяет Турид одними губами.
— Если здесь уже пять, то сколько их у косогора? — Эгиль кусает губы, — похоже, придется доставать ружье. Втроем вы их, ребята, в лес не загоните.
— Мы пытались, — возражает друг Атли. — Подстрелили одного.
— Волка? — удивляется хозяйка.
— Нет, лосося! — рычит женщина. Она светловолосая, широкая в груди и плечах, — он окрасил снег своей грязной кровью.
— И где же его шкура?
— При нем, — Атли с грохотом ставит кружку на прилавок. — Я прострелил ему бедро, но гад успел скрыться до того, как мы перезарядили ружья.
Минута молчания. Я, закрыв глаза, представляю зимнюю тропу и темные капли крови на белоснежном саване снега. Мурашки по коже. Что заставило волков подойти к коммуне?
— Я не был уверен, что он не кинется, если мы подойдем ближе. Если повезет, то через два дня, когда он ослабеет, я найду его по следам. Ха! Кровавым следам, что оставил этот лесной черт.
— Зачем же его искать? — неожиданно слова сами слетают с моих губ.
Атли оборачивается на меня. Неодобрительно щурится, а затем на его лице появляется оскал.
— Что говоришь? — переспрашивает он, хотя мы не так далеко друг от друга, чтобы он меня не услышал.
Чувствую, как Клеитос наступает на мою ногу под столом. Предупреждая. Отговаривая.
— Волкам не за чем подходить настолько близко к людям в такое время. В лесу полно дичи. Скорее всего, они гнались за кем-то. Оленем или лосем. Они бы отошли сразу, как закончили. А подстрелив одного, вы заставили всю стаю затормозить, чтобы оберегать раненого. И зачем его искать? Волчьи шкуры сейчас не в ходу. Отправляясь на поиски, вы рискуете встретиться с целой стаей.
— И что ты мне прикажешь, оставить его там? — Атли развернулся, хмуря кустистые брови, — сейчас за волчатину отдадут мало, но все изменится к зиме. Да и риск будет оправдан. Мы охотники. Но откуда тебе понимать, что это такое? Сам, наверное, никогда не ходил на крупных зверей, Греттирово отродье. Как его дела, кстати? Так и собираете падаль, вроде сурков и ласок? Или, может быть, ему хватило ума застрелить целую куропатку?
Впервые за долгое время я чувствую злость, а не отчаяние. Я хочу вскочить, сам не зная для чего, но Клеитос хватает меня за руку, наваливается всем телом, заставляя остаться на месте. Ирса напряженно глядит на меня. Атли вскидывает руку в примиряющем жесте.
— Смотрите-ка, — шутливо замечает он, — они уже достаточно взрослые, чтобы показывать зубы.
— Греттир по крайней мере не идет на необдуманный риск, — напоминаю я. — Незачем загонять волков дальше в лес еще до начала зимы. Лучше уж потратить время, чтобы запастись продовольствием.
Клеитос все еще крепко держит меня, хотя я не делаю новых попыток. Атли машет на меня рукой, отворачиваясь. Он тоже одержим волками, но совершенно другим, извращенным образом. Ради охоты на них он может пренебречь даже здравым смыслом.
Охотники и Эгиль с женой обсуждают произошедшее. Мы стараемся быстрее уйти, чтобы не слушать. У перекрестка мы расходимся — Турид направляется к подруге, Клеитос домой, а я с Ирсой бреду к центру. Мне надо в департамент, а ему — в цех, где он работает подмастерьем.
Пока мы были в кабаке, сизый вечер снова окрасил небо в темные тона, заслоняя четкость морского полотна. Я не смотрю на него. Вместо этого я не могу отвести взгляда от синих деревьев, великанами окружающих коммуну. Они выглядят черной размазанной краской, заслоняющей горизонт.
От этого вида меня съедает тоска.
Ирса хмурится, его мышастые волосы падают на бледное лицо и синяк, заслоняют глаза. Я спрашиваю у него, что он думает о подстреленном волке, но он лишь отмахивается. Ему всегда неприятно говорить об охоте, ведь его отец — сам Атли, который с детства пытался приучить его к ружью. Мужчина жаждал видеть в Ирсе охотника, такого же как он, но сына гораздо больше интересовали механизмы, а не кровь подбитых зверей. Я замечаю, как сильно Ирса вытянулся за это лето, однако он все еще по-юношески узок в плечах и нескладен. Гадаю, останется ли эта нескладность с ним навсегда.
Мы идем вдоль поселка молча, и только у площади Ирса говорит:
— Я пойду на облаву в этом году.