Четыре
Точно не знаю, что я испытывал, смотря на него. Знаю одно — в его глазах я встретил абсолютно все. Я заглянул в них, и на мгновение почти повелся, смирился с этой ловушкой, с древними чарами свирепого хищника. Миг, когда я встретился с этими огромными, не янтарными, нет, какими-то темно-рыжими глазами, навсегда запечатлелся в моей памяти. Когда я смотрел на него, меня впервые обуял по-настоящему животный страх. И все. Ни мыслей, ни воспоминаний.
«Прочь»
Короткое, броское слово. Оно было сказано, кажется, где-то между ударами сердца. Или, скорее, без него бы сердце не продолжило биться. Оно бы разорвалось от страха в ту же секунду.
Слово меня спасло. Неведомо откуда пришедшее, неясное мне слово. Если делить мгновение на крохотные осколки, оказалось бы, что в этом слове я нашел ответы на все свои вопросы.
В следующую секунду я откатился назад, вскочил и опрометью бросился по своим следам, падая в снег, спотыкаясь и задыхаясь от ужаса. Не обращая внимания ни на цепляющиеся за меня ветки, ни на колотящаяся сердце, ни на то, что кровь моя превратилась в лед. Говорят, в такие моменты не можешь думать ни о чем, кроме того, как острые зубы сомкнутся на твоей шее, только я вообще ни о чем не думал. Все мое существо приказывало мне бежать, и я повиновался.
Неизвестно, каким образом, но за долю мгновения я оказался у окраины леса, а потом у калитки собственного дома. Очнулся я только когда дрожащими руками выронил ключи, тяжело и прерывисто дыша. Даже в этот момент страх не выпустил меня из своих цепких когтей.
Подняв ключи, я с трудом вставил их в скважину и отпер калитку, все-таки заставив себя обернуться.
Конечно, позади никого не оказалось.
Заперев дверь, я сполз по ней на пол, дыша сбивчиво и часто. Ко мне медленно, словно через туман, начала возвращаться реальность: режущая боль в разрывающихся легких, судороги в коленях, мучительное покалывание в боку и стук собственного сердца, отдающийся тугой болью по грудине. Я обхватил голову руками и, скрутившись в клубок на полу, пытался успокоиться. Меня трясло колотящей дрожью, от боли и перенапряжения в глазах все плыло и темнело. Ни шевельнуться, ни двинуться.
В голове еще стоял его образ. Смутная тень воплощения смерти.
Почему он там?
Почему не напал сразу?
Почему отпустил меня?
Это волк, которого пристрелил Атли?
Чье было слово, пронёсшееся у меня в голове?
Сидя за столом вечером, я все еще не мог выкинуть из своей головы образ мрачного силуэта чудовища, смотрящего на меня огромными глазищами. Вокруг меня разворачивался радиоспектакль, который я слушал каждый день: вот отец ругается с бабушкой, мать утирает лицо Фрисура салфеткой, пока тот играется с едой, звучат заученные фразы, гудит старая печь. А я смотрю на них, словно житель другой вселенной и времени — через толстое непробиваемое стекло. Их слова доносятся до меня приглушенно, с опозданием, движения размытые, нечеткие, кухонный свет — слишком яркий и слепящий. Мне все дурнее.
Я ничего им не рассказал. Ни о прогулке по лесу, ни об отказе, ни о волке. Не потому, что мне не хватило храбрости. Не потому, что я боялся наказания или испуганных до смерти глаз матери.
Узнает отец — и что? Я стану узником собственного дома.
Пару раз я пытался. Действительно пытался. Окликал отца, и что-то неразборчиво бормотал под нос. «Говори четче, не понимаю я тебя!» — закипал уже и так раззадоренный бабушкой отец. И я замолкал.
Мама прикасается к моей щеке, встревоженно заглядывая в глаза.
— Как ты себя чувствуешь? — она задает вопрос не из-за моего состояния. Мама делает так каждый день, будто надеясь, когда-нибудь я отвечу, что все хорошо.
Я вскидываю голову, смотря не в глаза, а на ее нос. Изогнутый, с небольшой горбинкой, который достался и мне и Фрисуру. Чувствует ли она себя так же одиноко, вдалеке от родных мест и старых друзей, даже сейчас, спустя столько времени жизни на севере?
— Нормально. Устал немного.
— Выпей таблетки и ложись, — просит она. Осторожно гладит по щеке и отворачивается.
Я послушно выпил таблетки. Послушно лег в кровать. Но мне не спалось. Вместо этого я снова и снова прокручивал у себя в голове эпизод в лесу.
Открываю глаза, слыша странный, приглушенный треск ветвей. Под спиной стелется рифлеными ребрами кожа дерева.
Ощущал ли я тревогу? Чувствовал ли я его присутствие за секунду?
Потом шум. Словно поступь по мху — приглушенная, неясная.
Слышал ли я вибрации от земли, что пробивались через снег?
Затем тень. Вязким озерцом она растекается на снегу, смешиваясь с полосами от деревьев, которые наполняют ее, как капли.
Ужас охватил меня уже тогда или позже?
Я поднимаю глаза, вижу его. Длинную широкую морду, взъерошенный мех и темные янтарные глаза.
Я мучился пол ночи, думая о слове. Не само слово было странным. Странным было, каким оно было для меня. Размытым. Чужим. Незнакомым. Черным и тягучим. Вязким как нефть. Я попробовал его на вкус, прошептав в темноте. По спине тут пробежали мурашки, в горле застыл металлический привкус.
Я лежал и лежал, то погружаясь в тревожную полудрему, то снова просыпаясь, стоило моему блуждающему сознанию зацепиться за отрывистое воспоминание. Я потерялся во времени, реальности и себе.
Хуже всего было то, что меня неумолимо тянуло в лес. Туда, в темноту деревьев. Туда, к вою волков и вечной мерзлоте. К своей погибели.
Спустя какое-то время страх улегся, уступив место болезненному любопытству. Я не хотел забывать хоть что-то. Хоть самую малую толику моего чудесного спасения.
Теперь мне казалось, что не стоило от него бежать. Какая разница — разорвал бы он меня на части, или же я умру сегодняшней ночью от удушья болезнью.
Слово. Только оно помешало мне.
Зажмурившись, я снова оказался в лесу и вновь увидел волка. Я постарался вспомнить все, до каждой точки и детали, а затем едва ли не вскрикнул, понимая, что все это время я не замечал самого важного. Того, что напугало меня больше всего.
У волка были человеческие глаза.
Я просыпаюсь от невыносимого жара.
Все мое тело горит, мышцы ломит, голову словно кирпичом набили. Хватаю воздух, но его мало, ничтожно мало. Меня сейчас вывернет на подушку. Руки бьет крупная дрожь, в глазах зудит от сухости. Я поворачиваюсь на бок, глотая воздух.
Снова кашляю. В горле болезненно отдается откатом.
Предки, ну пожалуйста, не надо.
Я жмурюсь, силясь восстановить дыхание. Можно принять лекарство, оно тут, на столе. Только бы добраться.
Вены жжёт. Сердце напряженно перегоняет зараженную кровь по венам. Я хватаюсь рукой за сгиб локтя, чувствую, как вздулись черные корни под кожей. Не отдавая себе отчета, начинаю скрести по ним пальцами, чтобы унять жжение.
Хриплю, пытаясь успокоиться. Но мне страшно. Я никого не смогу позвать на помощь.
Нет, еще не время. Еще не время, ведь так?
Кашель невыносим. Кажется, я сорвал горло.
Мне очень холодно. И очень жарко.
А еще больно, больно, больно.
Я скручиваюсь в постели, представляя, что это все не я. Тело — всего лишь оболочка. Я сознание, заключенное в нее. И я улетаю отсюда. Выше, дальше, к лету с весной, к теплому морю и солнцу. Там нет боли, нет отчаяния, нет страха. Там пусто. Пусто и хорошо.
Живот словно пытается сожрать самого себя. Я скулю в подушку.
Высоко-высоко, над облаками и дымом, уже никого нет. Только я, синяя вышина и белое пуховое покрывало облаков. Оно тянется подо мной на тысячу кряд позади и впереди, и я лечу, едва касаясь его руками. Весь этот огромный пустой мир — мой.
Боль последней вспышкой проходит по телу. Я рвано глотаю воздух, пытаясь наполнить им легкие. Дрожу, не то от холода, не то от боли.
Потом все исчезает. И небо, и боль, и озноб.
Я долго еще лежу в постели, открыв глаза. Пялюсь на стену. Отдаленно слышу, как сердце возвращается к привычному ритму. Как страх уступает усталости и жалости к самому себе.
Закрываю глаза, позволяя им захватить меня. Но едва проваливаюсь в темный омут забытья, осознание ухватывает меня, вытаскивает паникой наружу.
Я чувствую, как по венам бежит отравленная болезнью кровь. Ядом она отравляет остальную, проходит сквозь сердце, оставляя в нем гниющие раны. Разъедает меня изнутри.
Я не могу этому противостоять. Это сожрет меня.
Поднимаюсь с кровати со второй попытки. Ноги как будто бы чужие, не желают слушаться. Я медленно, шатаясь, бреду к окну, с усилием поворачиваю ручку и открываю его, впуская в комнату ледяной воздух.
Глубоко вдыхаю. Вымораживаю из легких болезнь. Оттягиваю время, оттягиваю собственную смерть.
Лениво, украдкой и тягуче меня заполняет мороз. Обхватывает стальными рукавицами близкой зимы, треплет волосы, холодит нос и разогревает щеки. Я и рад. Мне плевать, если я слягу с простудой. Это будет просто еще одно дополнение к моей болезни.
Я закрываю глаза, желая чтобы ветер вытащил меня из этих четырех стен, подхватил и понес куда-нибудь подальше. Здесь все пропахло мной, моими метаниями и понурой тоской.
Как только я открываю их снова, раздается первая протяжная нота над лесом.
Я наваливаюсь на балкон, высовываясь из окна. Дышу часто-часто, кашляю, стараясь не вывернуться наизнанку (хрипы ухают где-то в глубине гортани). Затем затаиваю дыхание. Вокруг полная тишина.
Мне послышалось?
Словно в ответ раздается другая. Длинное продолжительное звучание, откуда-то из глубины леса, ближе к забору и третьему квадрату. Она звучит дольше и громче, чем первая.
Я слушаю. Мое сердце колотится быстрее, чем у подстреленной птицы.
Наконец, волк замолкает. С его выдохом у меня ухает в груди куда-то вниз. Я напрочь забываю о болезни и прочем.
Молчание.
Я скребу ногтями об балкон. Изнемогаю от ожидания. Что дальше? Возможно, они общаются между стаями, а может, кто-то был убит, и вся волчья семья горюет по нему.
Я вспомнил об Атли и его охотниках.
Они убили его? Волка, которого я видел?
— Ну же... кто-нибудь... — шепчу я.
Через несколько минут прозвучала третья нота. Громом она пролетает над лесом, дотягиваясь до самых фабрик, и разливается, разрушая ночную тишину. Я вдыхаю глубже, стараясь запечатлеть в себе этот звук.
И как только вожак закончил, волки, все разом, кажется до единого, от старых до молодых, запели.
Песня их, всего лишь одной ноты, длинного простирающегося над елями «а-уу-уу», была полна скорби и печали. Волки брали ее снова и снова, из самых разных уголков леса, проносили рокотом по ночной тишине. Я слышал, как громко поют вожаки, сильно, тяжелыми нотами громче остальных, как вторят им волчицы легким тенором и фальцетом подхватывают переярки. Хрипели старые, тявкали совсем юные, но пели все.
А я стоял у балкона и дрожал от восхищения. Я любил их вой, как бы абсурдно это не звучало. Они пели о жизни, пели о потерях, и кошки бежали в темные углы, в неистовство приходил скот, люди зажимали уши и мучились, ворочаясь в постелях от тревоги, дети плакали от ужаса, а я... я безумно желал, чтобы они замолчали, и молился, чтобы они не заканчивали. Мне казалось, что где-то там, за снежными хребтами и еловым лесом, волки поют и о моем горе.
Они плакали холодной осенней ночью не только за своего погибшего брата, но и за каждого потерянного в этом мире.
Меня безумно тянуло в лес.
Спустя некоторое время, недоступное моему пониманию, эта сладостная пытка прекратилась так же, как и началась. Взял свое длинное громовое слово вожак, и все потихоньку утихли. Его голос в последний раз отшумел и растворился где-то в лесу.
Я еще несколько минут постоял в полной тишине, вспоминая волчью песнь. Она отголосками отдавалась в ушах.