𝑻𝒉𝒆 𝑳𝒂𝒔𝒕 𝑽𝒐𝒘
Мы сидели в глуши, обессиленные, с опустошённым взглядом. Комната будто задержала дыхание — ни звука, ни движения. Только треск доски, по которой прокатилась последняя волна темной энергии, и вдруг, как щелчок пальцев в тишине, надпись в самом центре:
«Вторая партия игры. Окончена.»
Мгновение спустя — вспышка. Свет вернулся, яркий и беспощадный, режущий глаза, словно нас выбросили из мира кошмара обратно в реальность. Только реальностью это уже не казалось. Пол был усеян осколками прежней жизни — раскинутые карты, пустые чашки, капли крови у стены, где когда-то лежала Лиза.
Тишина повисла между нами, но не на долго.
— Значит, вот так? — прорычал Тима, вставая и резко отбрасывая стул, который с грохотом упал на пол. — Мы просто сидим и ждём, пока кого-то из нас снова сожрёт эта чёртова игра?!
— Да заткнись ты, — выдохнул Дима, держась рукой за ребра. Он всё ещё выглядел бледным, как мел, тело дрожало, будто в нём больше не было прочности. — Ты сам не лучше. Где ты был, когда я чуть не сдох?
— Не смей на меня валить, — рявкнул Тима, подступая ближе. — Ты вечно герой. Всегда должен быть первым, всегда всё знаешь! А как дошло до дела — нас чуть всех не угробило!
— Да ты просто завидуешь, — с трудом, но резко бросил Дима. Он стоял, опираясь на край стола, но глаза его метали искры. — Потому что она не выбрала тебя.
Я вздрогнула. Тима обернулся, посмотрел на меня, словно ожидая подтверждения. Или опровержения. Но я не знала, что сказать. Всё в груди сжалось, как будто мне внезапно не хватило воздуха.
— Прекратите, — тихо сказала Вера. Она подошла к Тиме, положила руку ему на плечо, но он оттолкнул её.
— Ты всё ещё за него? — с горечью посмотрел он на неё. — Все вы… Он что, святой теперь?
— Тима, — вмешалась я, медленно подходя, — никто не святой. Мы все ссоримся, мы все на пределе. Но если мы начнём рвать друг друга — тогда и правда выбываем без игры.
— Может, в этом и есть цель? — усмехнулся Дима, он всё ещё был слаб. Его глаза были пустыми. Он больше не выглядел тем, кто раньше шутил, называл меня «крольчонком» и подмигивал украдкой. Он был пуст. — Мы сами начнём жрать друг друга, и доска просто будет смотреть. Смотреть и смеяться.
Наступило молчание.
Дима шумно выдохнул и сел обратно. Его рука всё ещё тряслась, когда он взял кружку и попробовал сделать глоток — дрожь не позволила.
— Я не могу больше, — прошептал он. — Майк… Лира… Они ведь исчезли. Навсегда. Мы даже не знаем, живы ли они или… там.
— Мы ничего не знаем, — тихо добавила Вера. — Ни про игру, ни про её правила, ни про последствия. Мы просто продолжаем — потому что выхода нет. Потому что дверь не открывается.
Она посмотрела на меня, и в её глазах был не страх, а усталость. Почти смирение.
— Нам нужно… передышать, — сказала я. — Хоть немного. Просто поговорить. Успокоиться.
— О чём говорить? — снова сорвался Тима. — О том, как ты гладишь его по руке, когда думаешь, что никто не видит? О том, как ты смотришь на меня, когда не знаешь, кого выбрать? Или о том, как мы все тут играем в «команду», хотя уже давно каждый сам за себя?
— Хватит! — голос мой сорвался на крик. — Просто заткнись, Тима! Я не выбирала. Я не знала, как! Я просто хотела, чтобы все были живы!
Комната снова погрузилась в тишину, только теперь она была другой — обиженной, натянутой, как струна перед разрывом. Тима опустил взгляд. Он выглядел не злым, а потерянным.
— Прости, — выдавил он наконец. — Я просто…
— Устал, — закончила за него Вера. — Мы все.
Вечером, когда свет потускнел — возможно, игра снова игралась с электричеством — мы сидели в одной из спален, выбрав самую безопасную по ощущениям. Все кроме Димы. Он ушёл в подвал — хотел побыть один. Я видела, как он смотрел на стул, где раньше сидела Майк, и понимала — он всё ещё винит себя.
— Нам нужно держаться, — сказала Вера, укрываясь пледом. — Не ради игры. Ради нас самих. Или… мы превратимся в тех, кем нас хочет сделать эта доска.
— А кто она хочет, чтобы мы были? — спросил Тима, лёжа на спине. Его голос стал тише, смягчился.
— Разрушенными. Одинокими. Пустыми, — ответила я, глядя в потолок.
— Как Дима?
— Возможно… — вздохнула Вера.
Мы замолчали. Где-то за стеной поскрипывали доски. Игра дышала. Она никогда не спала. Она ждала. Нового раунда. Новых слабостей. Новых признаний.
Я закрыла глаза и попыталась представить утро. Обычное. Без страха. Где мы все сидим на кухне, спорим из-за завтрака, слушаем музыку… Где Лера подмигивает Майку. Где никто не боится назвать своё чувство по имени.
Воспоминание
Я вижу нас снова. Такими, какими мы были тогда, в школьные годы. Смешными, шумными, с вечно растрёпанными волосами и с рюкзаками, в которых лежали не только учебники, но и куча всякой ерунды: фантики от конфет, чужие тетради, записки, нарисованные глупости и тайны, которые казались судьбоносными.
Мы всегда собирались на заднем дворе школы, там, где старая вишня всё ещё росла, упрямо цепляясь корнями за трещины в асфальте. Это было наше место. Никто, кроме нас, туда не ходил.
— Ты опять проспала! — смеялся Тима, когда я прибегала, запыхавшаяся, с растрёпанными волосами и румянцем на щеках.
— Ага, и снова с разной обувью, — добавляла Вера, указывая на мои кеды. — Левый — синий, правый — чёрный. Авторский стиль?
Мы смеялись до слёз. Тогда всё казалось вечным. Даже расписание, даже математика у строгой Петровны. Даже эти тетради с кривыми заголовками и наши тайные разговоры во время контрольных.
А Дима… Он всегда был рядом. Тихий, немного странный, но какой-то свой. Помню, однажды я сидела в углу спортзала, переживая из-за плохой оценки, а он молча положил рядом шоколадку и сел рядом.
— Я не умею утешать, — сказал он тогда, избегая взгляда, — но ты не грусти, ладно?
Я тогда не ответила. Просто разделила с ним ту шоколадку. Это был, наверное, самый вкусный батончик в моей жизни.
А ещё были наши побеги с уроков. Сначала в школьный буфет, потом — в парк, где мы катались на ржавых качелях, мечтая о будущей взрослой жизни, в которой мы обязательно будем вместе. Тогда никто не сомневался в этом. Ни я, ни Вера, ни Дима, ни Тима. Мы были командой.
И каждый раз, когда кто-то говорил: «А что, если мы с возрастом отдалимся?» — мы хором отвечали:
— Никогда!
Мы давали друг другу клятвы на бумажках, складывали их в банку и прятали под вишнёй. «Чтобы потом открыть через десять лет, когда всё сбудется.»
Прошло больше десяти лет. Банка, наверное, так и лежит где-то под корнями.
А мы?.. Мы всё ещё вместе, но уже другие. Потертые временем, опалённые болью и страхом, запертые в доме, который давно перестал быть просто домом. Но иногда, в тишине, когда ночь особенно темна, я слышу наш смех — тот самый, школьный, лёгкий. Он жив где-то глубоко внутри. В моём сердце.