Венец из пепла

Я посмотрела на него, на его спокойное, отстраненное лицо, освещенное мерцанием приборной панели, и что-то во мне взорвалось. Вся накопившаяся ярость, унижение, страх и обида вырвались наружу одним огненным шквалом.

— Нет! — закричала я, и мой голос сорвался на визгливый, истеричный вопль, эхом раскатившийся по пустынной улице. Я отпрянула от машины, как от раскаленного металла. — Ты бросил меня там! С этим долбаным своим кругом «верности»! Это что, по-твоему проверка верности? Бросить свою жену в логове извращенцев?!

Слезы, горячие и яростные, хлыстали по моим щекам, смешиваясь с тушью.

— Меня... меня затолкали в какую-то подсобку! Какой-то ублюдок влил в меня какую-то дрянь, называя это «успокоительным»! Там был другой... он... он чуть не... — голос сломался, перехваченный спазмом, я не могла даже выговорить это слово. — А ты где был, Каспер? Где ты был?!

Он вышел из машины. Медленно, с той самой хищной грацией, что всегда меня и пугала, и сводила с ума. Он закрыл дверцу, и звук глухо отозвался в ночной тишине. Он стоял, смотря на меня, и его лицо все еще оставалось маской, но в глубине ледяных глаз, казалось, шевельнулась какая-то черная тень.

— Ты просто ушел! — я почти выла, сжимая кулаки, чувствуя, как бархат пеньюара натирает кожу. — Просто бросил меня там! Одну! В этом, блять, наряде! Ты сам меня в это одел! Сам привез! И бросил, как какую-то вещь, которая тебе надоела!

Я сделала шаг к нему, готовая бить, царапаться, просто чтобы пробить эту ледяную стену.

— Ты хотел посмотреть, выдержу ли я? Ну так смотри! Я выдержала! Я сама вырвалась! Я пнула того урода по яйцам так, что он, наверное, теперь бесплоден! Я выжила в твоем долбаном четвертом круге! Доволен?! Твоя птичка доказала, что она достаточно крута для твоего ада? Или тебе нужно было, чтобы меня все-таки изнасиловали, чтобы проверить мою «верность» до конца?!

Я тяжело дышала, вся трясясь от невыплаканных слез и невыплеснутой ярости. Я ждала, что он скажет. Что он хоть как-то отреагирует. Взорвется, ударит, начнет оправдываться — что угодно, лишь бы не это леденящее молчание.

Он смотрел на меня. Смотрел долго и пристально. И затем его губы наконец дрогнули. Но не для того, чтобы извиниться.

Я просто развернулась и пошла. Куда — не знала. Просто прочь. От него. От этой машины. От этого кошмара.

Первый шаг дался с невероятным усилием, будто ноги были из свинца. Второй — чуть легче. Третий, а потом я уже почти бежала. Босые ноги шлепали по холодному, мокрому от ночной сырости асфальту, бархатный подол пеньюара цеплялся за ноги, мех обвис, промок и тянулся по земле грязной тряпкой.

А потом меня накрыло. Волна такая, что перехватило дыхание. Я споткнулась, едва удержавшись на ногах, прислонилась к холодной кирпичной стене какого-то здания и зарыдала. Не тихо, не сдерживаясь, а взахлеб, горловым, надрывным плачем, от которого содрогалось все тело. Слезы текли ручьями, смешиваясь с грязью на лице, смывая остатки макияжа. Я всхлипывала, давилась, пыталась вдохнуть, но не могла. В горле стоял ком, а в груди все сжималось от жгучей, всепоглощающей обиды и предательства.

Он бросил меня. Он действительно бросил. Он видел, что за мной пошел тот мужчина, он все это подстроил. И уехал. Он позволил всему этому случиться. Ради своей больной, извращенной «проверки».

Я слышала, как за мной плавно тронулась машина. Она ехала рядом со мной на минимальной скорости, повторяя мой неуверенный, пьяный от слез путь. Стекло было опущено, и я чувствовала на себе его взгляд. Молчаливый, тяжелый, неумолимый.

Я ускорила шаг, пытаясь оторваться, свернула в узкий, темный переулок, надеясь, что он не проедет. Но внедорожник с легкостью въехал за мной, его фары выхватывали из мрака мусорные баки, заграждения, мое жалкое, плачущее отражение в лужах.

— Отстань! — закричала я ему через плечо, голос сорванный, хриплый. — Уезжай! Я тебя ненавижу! Слышишь? Ненавижу!

Машина продолжала ехать. Медленно. Настойчиво. Как призрак. Я остановилась, окончательно выбившись из сил, и обернулась к нему, вся трясясь.

— Чего ты от меня хочешь?! — завопила я, разводя руками в немом отчаянии. — Ты добился своего! Я прошла твой идиотский круг! Я не подпустила к себе никого! Я доказала свою «верность»! Что еще?! Что еще тебе от меня нужно?!

Машина остановилась. Дверь со стороны водителя открылась. Он вышел. И на этот раз он не просто стоял. Он пошел ко мне. Его шаги были быстрыми и решительными. На его лице не было ни прежней ледяной маски, ни гнева. Было что-то другое. Что-то темное, напряженное, почти дикое.

Он не сказал ни слова. Он просто дошел до меня, и прежде чем я успела отпрянуть, его руки обхватили меня. Не грубо. Не жестоко. С какой-то невероятной, сокрушительной силой, смешанной с странной, почти отчаянной стремительностью. Он притянул меня к себе так сильно, что у меня снова перехватило дыхание. Я уткнулась лицом в холодную ткань, чувствуя, как бьется его сердце — часто, громко, бешено.

— Молчи, — его голос прозвучал прямо у моего уха, низкий, хриплый, с непривычной сдавленностью. — Просто молчи.

Одна его рука сжимала мой затылок, прижимая к себе, а другая — обвивала талию, держа так крепко, будто боялся, что я рассыплюсь. Он не гладил меня, не утешал. Он просто держал. Словно я был его единственной точкой опоры в рушащемся мире.

И я разрыдалась снова. Но теперь не от ярости и обиды. А от странного, непонятного, всесокрушающего облегчения. Я вцепилась пальцами в его ткань, чувствуя, как все напряжение, весь ужас и гнев постепенно уходят, сменяясь полной, обессиливающей пустотой.

Он молчал. Он просто стоял и держал меня, пока мои рыдания не стали тише, а потом и вовсе не стихли, сменившись прерывистыми всхлипываниями.

Только тогда он немного ослабил хватку, отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на меня. Его глаза были по-прежнему темными, но в них теперь читалась не ледяная расчетливость, а какая-то иная, незнакомая глубина.

— Никто, — произнес он тихо, но с той самой стальной интонацией, что не терпела возражений, — Никто не посмеет тронуть тебя снова. Никто. Всё это было подстроено, Искорка.

Он не стал ждать ответа. Он просто развернул меня и повел обратно к машине, его рука по-прежнему лежала на моей спине, твердая и неоспоримая. На этот раз я не сопротивлялась. Я была слишком опустошена, слишком сломлена.

Подстроено? То есть всё это... Всё это просто как фильм? Я устала.

Когда мы приехали в особняк, тишина в машине была оглушительной. Он заглушил двигатель, и в наступившей тишине было слышно только мое прерывистое дыхание и его ровное. Он вышел, обошел машину и открыл мне дверь.

Не говоря ни слова, он помог мне выйти. Его пальцы коснулись застежки пеньюара, смахнули с моих плеч тяжелый, промокший бархат и бросили его на пол прихожей, словно это была грязная тряпка, а не дорогая вещь. Затем он наклонился, и одна его рука подхватила меня под колени, а другая — под спину. Он поднял меня на руки с той же легкостью, с какой поднимал перо.

Я не сопротивлялась. Не было сил. Я просто обвила руками его шею и прижалась лицом к его плечу, к холодной ткани, которая все еще пахла ночным воздухом и им. Я закрыла глаза, чувствуя, как он несет меня по знакомым коридорам, мимо моей комнаты, прямо к своей.

Он толкнул дверь ногой и занес меня внутрь. Прошел через спальню, огромную и аскетичную, и направился прямо в ванную. Он поставил меня на ноги на холодный кафель, и я автоматически прижалась к нему, ища тепла.

Его пальцы были быстрыми и точными. Он расстегнул пряжку подвязочного пояса, и кожа со стуком упала на пол. Снял с меня чулки, шелк скользнул по коже. Бюстгальтер, стринги — все было снято с методичной, почти хирургической точностью. Он не смотрел на меня с вожделением. Смотрел... будто стирая с меня следы того места, того ужаса.

Затем он разделся сам. Его одежда легла рядом с моей на пол. Он открыл душ, проверил температуру воды мощной ладонью и повлек меня за собой под горячие струи.

Вода была почти обжигающей. Она смывала с кожи остатки липкого страха, противного сладковатого «успокоительного», запах чужих духов и собственных слез. Он взял гель для душа и своими большими, сильными руками начал мыть меня. Его движения были не ласковыми, а... тотальными. Он смывал все. Каждый сантиметр кожи, каждую прядь волос. Он был сосредоточен на этом, как на самой важной задаче в мире.

Я стояла, подчиняясь, чувствуя, как под его пальцами напряжение постепенно покидает тело, уступая место глухой, всепоглощающей усталости.

Он вытер меня большим, мягким полотенцем, грубо, но тщательно, словно вытирая ценную, но испачканную вещь. Затем завернул в другое полотенце и повел обратно в спальню.

Он подошел к своему массивному гардеробу, открыл его и достал оттуда простую темную футболку из мягкого хлопка. Она пахла им — его стиральным порошком, его кожей, его холодным, чистым ароматом.

Он подошел к кровати, где я сидела, закутанная в полотенце, и молча протянул ее мне. Я взяла. Ткань была невероятно мягкой в руках. Я медленно надела ее.

Он смотрел на меня, стоя у кровати. Его взгляд был тяжелым, нечитаемым. Казалось, он ждал чего-то. Слова? Протеста? Благодарности?

Но я просто сидела, уставившись в пол, сжимая в пальцах мягкую ткань его футболки, пытаясь осознать, что этот кошмарный вечер действительно закончился. И закончился вот так — в его безмолвной спальне, в его одежде, под его пристальным, всевидящим взглядом.

— Что-то хочешь от меня? — прошептала я, голос мой прозвучал хрипло и неуверенно в тишине его спальни. Я сидела на краю его огромной кровати, утопая в мягкой ткани его футболки, сжимая пальцы в складках.

Он сел рядом. Совсем рядом. Его бедро коснулось моего через тонкую ткань. Он был голый, его кожа, холодная и влажная после душа, излучала легкий пар. От него пахло чистотой, моим гелем для душа и чем-то неуловимо, первозданно им.

— Ложись спать, — прошептал он в ответ. Его голос был низким, приглушенным, но в нем не было ни капли тепла. Лишь привычный, ледяной приказ.

В груди что-то ёкнуло от обиды.

— Ты даже не извинишься? — выдохнула я, поднимая на него глаза. — Ни за что? Ни за тот клуб, ни за то, что оставил меня, ни за того... человека?

Его лицо оставалось непроницаемым. Лишь легкое движение скулы выдавало внутреннее напряжение.

— Ты сама согласилась пойти в мой ад, Искорка, — произнес он ровно. — Ты знала правила. Ты приняла вызов. Я не заставлял тебя силой.

— Да, но я не думала, что ты оставишь меня одну на съедение волкам! — голос мой дрогнул, предательски выдавая всю боль и страх, которые еще клокотали внутри. — Это не честно! Это подло!

— Это проверка, — отрезал он, и в его тоне прозвучала сталь. — Самая честная из всех возможных. Я не обещал тебе безопасность. Я обещал истину. И ты ее получила. О себе. О мире. Обо мне.

Он повернулся ко мне, и его бледно-голубые глаза в полумраке комнаты казались почти черными.

— Ты выдержала. Зачем тебе теперь пустые слова, которые ничего не меняют?

Я закусила губу, чувствуя, как слезы снова подступают. Он был невыносим. Бесчеловечен. И он был прав. Жестоко прав.

— А что насчёт тебя? — бросила я ему в лицо, отчаянно пытаясь найти хоть какую-то слабину в его броне, хоть какую-то несправедливость. — Я могу доверять тебе? Что ты верен мне? Что не изменяешь, пока я тут прохожу твои дурацкие проверки на верность?

Он замер. Тишина повисла между нами, густая и звенящая. Его взгляд стал таким пронзительным, что мне захотелось отодвинуться.

— Моя верность, — начал он тихо, и каждое слово падало, как отточенная сталь, — Не доказывается в постелях с незнакомцами. Она доказывается здесь. — Он ткнул пальцем в пространство между нами. — Тем, что ты сейчас здесь. Живая. Целая. В моей футболке. В моей постели. Под моей защитой, которую ты, кажется, до сих пор не оценила.

Он наклонился чуть ближе, и его дыхание обожгло мою кожу.

— Я не играю в ваши игры, Алессия. Я их создаю. И я никогда не ставлю на кон то, что не готов потерять. Ты — моя ставка. Самая крупная. И я не намерен проигрывать. Никому. И никогда. Так что да. Можешь быть уверена в моей верности. Это единственное, в чем ты можешь не сомневаться. Даже если я приведу тебя в самый ад.

Я посмотрела на него, и этот вопрос, жгучий и мучительный, вырвался наружу сам, прежде чем я успела обдумать его. Он висел между нами все эти недели, месяцы, отравляя тишину в моей комнате.

— Ты изменял мне, — голос мой звучал плоско, без обвинения, лишь с леденящей потребностью знать, — когда я погрузилась в себя после нашей свадьбы? Когда я сидела, как призрак, только в своей комнате и не выходила. Ты ходил к другим? Ты изменял?

Он не ответил сразу. Он смотрел на меня, и в его ледяных глазах что-то сместилось. Исчезла привычная отстраненность. Появилось что-то тяжелое, почти усталое. Он провел рукой по лицу, и этот жест был таким человеческим, таким непривычным для него, что мне стало еще страшнее.

— Нет, — произнес он наконец. Его голос был тихим, низким, и в нем не было ни возмущения, ни оправдания. Лишь простая, сокрушительная правда. — Не тогда. Не после.

Он сделал паузу, его взгляд ушел куда-то в сторону, в прошлое.

— До тебя — да. Были другие. Много. Это был функционал. Снятие напряжения. Удовлетворение потребности. Ничего больше. — Он говорил об этом так же бесстрастно, как о погоде. — Но после того, как ты стала моей женой после того, как ты вошла в этот дом...

Он повернул ко мне голову, и его глаза снова стали пронзительными, цепкими.

— Ты стала моей. Ты вошла в мое пространство. Заняла его. Даже сидя в своей комнате, не выходя, не говоря ни слова ты была здесь. Твое присутствие висело в воздухе. Оно было в каждой комнате. Оно было в моей голове. Все время.

Он откинулся назад, опершись руками о край кровати.

— Зачем мне идти к кому-то еще, если единственная, кого я хотел, была здесь, за стеной? Зачем искать эрзац, если оригинал был недоступен, но он был здесь? — в его голосе впервые прозвучала какая-то странная, сдавленная нота. — Это было бы бессмысленно. Глупо. Как пить дешевое вино, когда знаешь вкус самого старого и дорогого вискаря, даже если до него сейчас не дотянуться.

Я смотрела на него, а он на меня.

— Так что нет, Алессия. Я не изменял. Я ждал.

Я легла в кровать, уткнувшись лицом в его подушку. Она пахла им — холодным одеколоном, чистотой и чем-то неуловимо острым. Он лег на свою половину, сохраняя дистанцию, его тело было напряженной линией в темноте.

Я смотрела в потолок, слушая его ровное дыхание, и чувствовала, как стены между нами, хоть и треснувшие, все еще стоят. Мне вдруг отчаянно захотелось разбить их. Не страстью, не гневом, а чем-то другим. Чем-то настоящим.

Я повернулась на бок, лицом к нему. Его профиль вырисовывался силуэтом против слабого света из окна.

— Расскажи мне что-то, — прошептала я. — Из детства.

Он не повернулся, но я почувствовала, как напряглись мышцы его спины.

— Опять? — его голос прозвучал устало, почти раздраженно. — Все истории уже рассказаны.

— Не все, — настаивала я. — Давай не прямо из детства. Допустим... когда тебе было четырнадцать. Что-то, о чем ты никогда никому не рассказывал.

Он замолчал надолго. Так надолго, что я уже подумала, что он проигнорирует меня или прикажет замолчать. Но потом он медленно перевернулся на спину, уставившись в тот же потолок.

— Четырнадцать, — произнес он наконец, и его голос изменился, стал чуть более отстраненным, будто он смотрел вглубь себя. — В четырнадцать лет я перестал бояться темноты.

Он сделал паузу, собирая мысли.

— Не потому что стал смелым. А потому что понял кое-что. Меня на два дня забыли в семейном склепе. Заблокировали там. Старая система замков, кто-то ошибся, подумал, что там никого нет.

В его голосе не было ни содрогания, ни жалости к себе. Лишь холодная констатация факта.

— Первые несколько часов я злился. Потом испугался. Потом... начал сходить с ума от темноты и тишины. А потом... — он слегка повернул голову ко мне, и в полумраке я увидела отблеск в его глазах, — Потом я понял, что темнота — это не отсутствие света. Это другая реальность. Со своими правилами. Со своими звуками. Со своими обитателями. И чтобы выжить в ней, нужно не бороться с ней. Нужно стать ее частью. Перестать быть гостем. Стать хозяином.

Он снова посмотрел в потолок.

— Я провел  два дня, изучая склеп на ощупь. Запоминал каждую трещину в камне, каждое имя на плитах. Я разговаривал с ними. С предками. Спрашивал их совета. И они отвечали. Не голосами. Знанием. Холодным, безжалостным знанием о том, что все мы в конце концов окажемся здесь. И что единственная власть, которая у нас есть — это власть не бояться этого.

Он умолк. В комнате повисла тишина, теперь наполненная новым, леденящим смыслом.

— Когда меня нашли, — он произнес это почти невесомо, — Я вышел оттуда не испуганным мальчиком. Я вышел другим. Я понял, что страх — это роскошь. А у меня ее не было. С тех пор я и не боюсь. Ни темноты. Ни одиночества. Ни смерти.

Он перевернулся на бок, спиной ко мне, закончив рассказ.

— Вот тебе история из детства. Теперь спи.

— То есть мафиозный босс боялся темноты, да? — я не смогла сдержать ухмылку, пряча лицо в его подушку, которая пахла им и чем-то уютным. — Невероятно. Опасный человек в городе, а в четырнадцать лет, значит, трясся в склепе и разговаривал с приведениями? «Дедушка Джузеппе, как мне лучше запугать конкурентов? Душить сначала или сразу стрелять?»

Я фыркнула, представив его подростком с огромными испуганными глазами в полной темноте.

Он повернулся на бок, упершись головой в руку. В его глазах, вместо привычного льда, играли редкие искорки едва заметного раздражения, смешанного с чем-то похожим на потеху.

— Призраки давали дельные советы, — парировал он сухо, но уголок его рта дрогнул. — В отличие от некоторых болтливых сорок, которые сейчас лезут не в свое дело.

— Ой, правда? — я подползла к нему ближе, подпирая подбородок кулаком. — И что же они там нашептали? «Каспер, милый, главное — это уверенность в себе и прямота спины! И не забывай кушать овощи!»

Он тяжело вздохнул, но не смог полностью скрыть улыбку. Она была едва заметной, но она была!

— Они сказали, что если я когда-нибудь встречу невыносимо надоедливую девчонку, которая будет смеяться над моим законным детским травматическим опытом, — он прищурился, — То мне следует... выключить свет и напугать ее до икоты.

— Ох, нет, только не это! — я с преувеличенным ужасом отползла на край кровати, натянув одеяло до подбородка. — Караул! Помогите! Мафиозный босс хочет оставить меня без света! Что я буду делать без Wi-Fi?

Он покачал головой, но его плечи слегка дрожали от сдерживаемого смеха.

— Ты невыносима.

— Зато я не боюсь темноты, — важно заявила я. — Я боюсь остаться без кофе и с разряженным телефоном. Вот это настоящий ужас.

Он протянул руку и щелкнул выключателем на прикроватной лампе. Комната погрузилась в темноту.

— Каспер!

— Что? Проверяю твою смелость. Молчи, а то призраков позову. Они тут по углам шарятся, скучают без дела.

Я засмеялась уже по-настояшему, кутаясь в одеяло и его футболку. Он потянул меня к себе, и его объятия были не такими строгими.

— Ладно, ладно, твои приведения победили. Они круче. Но я все равно буду это вспоминать каждый раз, когда ты будешь строить из себя ледяную глыбу.

— Напомни мне никогда больше не рассказывать тебе ничего, — пробурчал он у меня в волосах, но звучало это уже почти нежно.

— Не выйдет. Я теперь твой личный экскурсовод по твоему же прошлому. Завтра будем обсуждать, боялся ли ты в детстве зубного врача.

Он просто застонал и засунул мне в рот край одеяла, чтобы я заткнулась. Но в темноте я чувствовала, как он улыбается.

Я замерла. Мозг, еще секунду назад весело перебирающий образы испуганного подростка-Каспера, вдруг резко остановился, наткнувшись на необработанные данные, поступающие от тела.

Он меня обнял.

Не случайно коснулся. Не поправил одеяло. Не отодвинул. А именно обнял. Его рука — тяжелая, теплая, реальная — лежала у меня на талии, прижимая мою спину к его груди. Его подбородок касался моей макушки. Его дыхание ровной, глубокой волной поднимало и опускало меня вместе с ним.

И кажется, он тоже это понял.

Потому что его дыхание тоже замерло на секунду. Та самая рука, что лежала на мне, слегка напряглась, пальцы непроизвольно сжали ткань его же футболки на моем боку. Он не отстранился. Не отдернул руку, как от огня. Он просто... застыл. Осознавая непривычность этого жеста, его абсолютную несогласованность со всеми правилами, которые он сам же установил.

До этого он никогда такого не делал. Никогда. Его прикосновения всегда имели цель. Власть. Боль. Наказание. Обучение. Даже секс был частью какого-то темного ритуала. Это... это было другое. Это было просто. По-человечески просто. И от этого — совершенно сюрреалистично.

Я лежала, не дыша, боясь пошевелиться. Боялась, что любое движение, любой звук разобьет этот хрупкий, невозможный момент. Что он опомнится, снова наденет свою ледяную маску и оттолкнет меня с каким-нибудь едким замечанием.

Но он не оттолкнул. Его рука осталась на месте. Его дыхание снова стало ровным, но теперь я чувствовала, как бьется его сердце. Глухо, сильно, где-то совсем рядом. Оно билось не так уж и спокойно.

И тогда я сама, медленно, почти невероятно осторожно, расслабилась. Прижалась спиной к его груди чуть сильнее, позволив голове устроиться поудобнее в пространстве между его плечом и подбородком. Я закрыла глаза.

Никто не сказал ни слова. В комнате стояла тишина, но теперь она была не гнетущей, а... мирной. Наполненной немым вопросом и таким же немым, невероятным ответом.

Он меня обнял. И, кажется, ему это не было противно.