Венец из пепла

На следующий день вечером, Каспер молча указал на плоскую черную коробку, лежавшую на кровати. Никаких объяснений, никаких слов — лишь ожидание в его ледяном взгляде. Я открыла крышку, и воздух вырвался из моих легких тихим, прерывистым вздохом.

Внутри, на подушке из черного шелка, лежало это.

Белье. Чёрное, как ночь без звёзд. Не просто бельё — доспехи соблазнения, сшитые из воздуха и запретных фантазий.

Сначала я прикоснулась к чулкам. Невесомый, почти невидимый нейлон, но с плотной, упругой резинкой на тончайшем силиконовом крае. И отдельно — изящный подвязочный пояс из той же черной кожи, что и мои наручники, с четырьмя тонкими подвязками, украшенными крошечными, холодными застёжками.

Затем — стринги. Кружевная паутинка, которая скорее подчёркивала, чем скрывала. И бюстгальтер. Полупрозрачное черное кружево, сквозь которое откровенно проступали тёмные ореолы сосков, а тонкие, почти невесомые бретельки казались такими хрупкими, что вот-вот порвутся от одного неловкого движения.

Я надела всё это с ритуальной медлительностью, чувствуя, как прохладный шёлк и упругая резинка становятся второй кожей. Каждое прикосновение к своей коже заставляло нервно вздрагивать. Я поймала своё отражение в зеркале — незнакомую, опасную женщину в одежде порока.

Затем я накинула поверх пеньюар. Он был тяжёлым, роскошным, из чёрного бархата, отороченный по подолу и на широких рукавах густым, мягким мехом, который щекотал запястья и лодыжки. Он скрывал всё, что было под ним, но каждое движение открывало вспышку кружева, блеск кожи пояса, прозрачную кожу на груди.

Я стояла посреди спальни, завёрнутая в эту противоречивую роскошь — невинность бархата и меха снаружи, и откровенный, вызывающий грех под ним. Готовая. Ждущая. Его творение, одетое по его правилам, для его взгляда.

Я вышла из комнаты, и бархатный подол пеньюара бесшумно скользил по полированному полу. В полумраке коридора, опираясь плечом о косяк, ждал Каспер. Его фигура была лишь темным, напряженным силуэтом на фоне слабого ночного освещения из окна.

Он не сказал ни слова. Просто протянул руку. На его ладони лежала маска. Глубокого черного бархата, с жесткой, но элегантной формой, предназначенная закрыть только глаза, оставляя открытыми губы и линию подбородка.

— Искорка, давай, — его голос прозвучал тихо, но с той самой стальной нотой, что не оставляла места вопросам.

Я взяла маску. Бархат был прохладным и нежным на ощупь. Я подняла ее к лицу, ощущая, как плотная ткань скрывает мир, и закрепила шелковую ленту сзади, туго затянув узел. Края маски плотно прилегли к переносице и скулам, оставляя меня в темноте, где единственными ориентирами были звук собственного дыхания и его присутствие рядом.

Я посмотрела на него сквозь прорези маски. Он был смазанным темным пятном, но я чувствовала его взгляд на себе, тяжелый и оценивающий.

Он кивнул, коротко и одобрительно, затем его пальцы обхватили мою руку выше локтя. Его хватка была твердой, уверенной, ведущей.

— Куда мы идем? — мой голос прозвучал приглушенно, странно громко в тишине коридора и в изоляции маски.

— Увидишь, — был его лаконичный, ничего не объясняющий ответ.

Он повел меня по коридору, его шаги были беззвучными, мои — заглушались мягким бархатом пеньюара и гулом в собственных ушах. Мы спустились по лестнице, прошли через холл. Холодный ночной воздух ударил в лицо, как удар хлыста, когда он распахнул тяжелую входную дверь. Я вздрогнула, и мех на рукавах колыхнулся. Он не сделал паузы, не спросил, не холодно ли мне. Он просто повел дальше, к уже ждущей машине.

Дверь автомобиля бесшумно открылась, он вполсилы подтолкнул меня внутрь, на холодную кожу сиденья, и сел рядом. Машина тронулась с места почти мгновенно, с тихим урчанием мотора.

Я сидела, слепая и дезориентированная, в коконе бархата, меха и темноты. Слышала только ровное дыхание Каспера рядом и шум города за тонированными стеклами, который то нарастал, то стихал. Я не знала, куда мы едем, что ждет меня в конце пути. Но его рука, все еще лежавшая на моей руке, его молчаливая, неумолимая уверенность были единственными якорями в этом море неизвестности. И по какой-то безумной причине этого было достаточно.

Машина плавно остановилась. Каспер, не выпуская моей руки, вывел меня наружу. Воздух сменился — теперь он был пронизан низким, пульсирующим гулом, который исходил не с улицы, а изнутри какого-то неприметного здания с глухим черным фасадом.

Он снова повел меня, его пальцы все так же сжимали мою руку. Мы миновали неприметную дверь, охраняемую двумя неподвижными тенями в костюмах, и звук обрушился на меня — глухой, проникающий в кости бас, поверх которого вилась гипнотическая мелодия.

И тогда он снял с меня маску.

Свет ударил по глазам, заставив щуриться. Но когда зрение адаптировалось, дыхание застряло в горле.

Мы стояли на огромном лофте, погруженном в полумрак, разбитый лишь пятнами приглушенного индигового и пурпурного света. Воздух был густым, сладковатым от дыма ароматических кальянов и дорогого парфюма, смешанного с запахом человеческой кожи.

И повсюду были они. Тела. Переплетенные в медленном, почти ритуальном танце, развалившиеся на низких кожаных кушетках, стоящие у барных стоек. Мужчины в дорогих, но небрежно расстегнутых рубашках, с взглядами томными и оценивающими. И женщины. Многие почти полностью обнажены, их кожа мерцала в свете софитов, украшенная лишь бликами пота, нитями жемчуга на шеях или изящными кожаными ошейниками. Некоторые были в масках, как я только что, другие — с открытыми, вызывающими лицами.

Это был не шумный ночной клуб. Это было что-то другое. Более интимное, более приватное, более развратное. Здесь не танцевали, здесь двигались. Здесь не пили, чтобы напиться, а чтобы раскрепоститься. Здесь царила атмосфера вседозволенности, но вседозволенности дорогой, отполированной, эстетизированной.

— Это что, блять, — выдохнула я, прижимаясь к его руке, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Оргия?

Он наклонился ко мне, его губы почти коснулись моего уха, и его голос прозвучал тихо, но четко, заглушая музыку.

— Нет. Но почти. Смотри игру, Искорка. Здесь нет ничего случайного.

— Что ты хочешь сделать? — прошептала я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле от этой обволакивающей, опасной атмосферы.

— Четвертый круг, — ответил он, и в его голосе прозвучала та самая холодная, безжалостная нота, что бывала в его «храме».

Я обернулась к нему, удивленная.

— Я думала, что мы снова в «храм»...

— Храм — для уроков, для истины, — он повел меня дальше, сквозь толпу, и люди почтительно расступались перед ним, их взгляды скользили по нему с уважением, а по мне — с жгучим любопытством. — Это... это для искушения в чистом виде. Для соблазна, который исходит не от меня. А от них. — Он кивком указал на окружающих нас людей. — И для проверки. Сможешь ли ты устоять. Сможешь ли ты, видя все это, хотеть только меня.

Он остановился и повернул меня к себе. Его ледяные глаза горели в полумраке странным огнем.

— Четвертый круг — это не про боль и не про власть. Он про верность. Но не ту, что клятвами скреплена. А ту, что живет в крови. В инстинктах. Ту, что заставляет отвернуться от всего мира, если в нем нет меня.

Я посмотрела на него, пытаясь разглядеть в его ледяных глазах хоть крупицу смысла в этом безумии. Пульсирующая музыка, обнаженные тела, томные взгляды незнакомцев — все это сливалось в оглушающий водоворот, и только его рука на моей руке была точкой опоры.

— То есть четвертый круг называется «верность»? — прошептала я, прижимаясь к нему так близко, что мех моего пеньюара касался его черного костюма. Я инстинктивно искала у него защиты от чужих, скользящих по мне оценивающих взглядов. — И как ты будешь все это проверять?

Его губы тронула едва заметная, холодная улыбка. Он не отстранился, позволив мне искать укрытия.

— Не я буду проверять, Искорка. Они, — он едва заметным движением головы указал на окружающую нас толпу. — И ты сама. Я лишь создал условия. Бросил тебя в самый эпицентр искушения. А теперь посмотрю, выплывешь ли ты ко мне. Или предпочтешь тонуть в объятиях кого-то другого.

Его взгляд скользнул вниз, по бархатному вороту моего пеньюара, словно он видел сквозь ткань то, что было под ней.

— Зачем я надела это белье? — выдохнула я, и в моем голосе прозвучала не жалоба, а попытка понять его извращенную логику.

— Потому что я попросил, — ответил он просто, как если бы объяснял очевидное. — И потому что сейчас оно — твоя единственная защита. И твое единственное оружие.

Он наклонился ко мне, и его дыхание опалило ухо.

— Под этим бархатом ты голая. Совершенно голая. И они это чувствуют. Они видят твою уязвимость, твой стыд, твое возбуждение сквозь ткань. Они видят добычу. А  ты чувствуешь их взгляды на своей коже, как физическое прикосновение. Каждый скользящий взгляд — это проверка. Сможешь ли ты сохранить верность себе? Мне? Не тогда, когда тебя приковывают к креслу и лишают выбора. А тогда, когда выбор есть у тебя. Когда любой из них готов предложить тебе то, что ты, казалось бы, хочешь.

Он отступил на шаг, оставляя меня стоять одну в центре этого бушующего моря порока. Его глаза, холодные и ясные, были прикованы ко мне.

— Верность, которую я требую, не рождается из страха. Она рождается из выбора. Осознанного выбора. Выбора в пользу меня, даже когда вокруг всё кричит о возможности другого. Так что да, Искорка. Добро пожаловать в четвертый круг. Круг выбора. Докажи, что ты способна на него.

Я стояла, смотря на него, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Он был моим якорем в этом безумном море, и теперь он отдалялся, растворяясь в толпе, оставляя меня одну на этом острове вседозволенности.

— Нет, — прошептала я, и мой голос был таким тихим, что его заглушил даже шепот пары рядом. — Не уходи. Каспер!

Но он не обернулся. Его спина, прямая и неуступчивая, медленно удалялась, и с каждым его шагом внутри меня нарастала паника. Он не просто уходил. Он бросал меня здесь. Сознательно.

Я инстинктивно осмотрелась, и десятки взглядов тут же впились в меня. Мужские взгляды. Тяжелые, оценивающие, голодные. Они скользили по силуэту, очерченному бархатом, задерживались на мехе у горла, на моих босых ногах, выглядывающих из-под подола. Они видели не меня. Они видели загадку, упакованную в дорогую обертку. Добычу, которую кто-то оставил без присмотра.

Я ещё больше сжалась внутрь себя, пытаясь сделатьсь меньше, плотнее закуталась в пеньюар, чувствуя, как густой мех трется о щеки. Я не голая под ним ведь, — лихорадочно пыталась я успокоить себя. Это не то чтобы совсем ничего...

Но это было слабым утешением. Каждое кружевное прикосновение стрингов к коже, каждое движение прохладного шелка чулок, каждое едва уловимое давление бюстгальтера, который скорее подчеркивал, чем скрывал, — все это кричало об обратном. Это белье, изысканное и дорогое, было куда более откровенным, чем простая нагота.

И они, эти мужчины с их опытными взглядами, читали эту карту с пугающей легкостью. Они видели не ткань. Они видели намерение. Желание того, кто меня сюда привел и так облачил. И их собственное желание разгоралось в ответ, делая воздух вокруг меня густым и тяжелым.

Я стояла, парализованная, чувствуя себя выставленной на всеобщее обозрение, как самый ценный лот на аукционе, до которого еще не дотянулась ничья рука. И единственный человек, чье прикосновение я жаждала, сознательно отвернулся и ушел, чтобы наблюдать со стороны. Чтобы посмотреть, выдержу ли я его четвертый круг.

Музыка сменилась, стала более низкой, животной, пульсирующей в такт вспыхнувшему повсюду алому свету. Он залил помещение, превратив его в адский бассейн, где тени двигались медленнее, а стоны стали громче. Воздух стал густым, тяжелым, им было трудно дышать — он вонял дорогим парфюмом, потом и острым, неприкрытым сексом.

Справа, на низком диване, кто-то уже трахался — ритмичные, влажные звуки, прерывистое дыхание. Слева, на коленях, женщина с растрепанными волосами делала минет мужчине, откинувшему голову назад с блаженным стоном. У стойки бара мужчина, впиваясь зубами в плечо женщины, стоя двигал бедрами, а ее ноги обвивали его талию.

Меня затошнило. Не от отвращения, а от переизбытка, от этой обрушившейся на меня животной, лишенной всяких прикрас реальности. Я резко развернулась и пошла к выходу, туда, где последний раз видела Каспера. Мне нужно было выбраться. Сейчас же.

Но дорогу мне преградил мужчина. Высокий, очень высокий. При моих ста восьмидесяти сантиметрах я едва доставала ему до подбородка. Он был под два метра, широкоплечий, в дорогой, но мятой рубашке. Я подняла взгляд, и он улыбнулся — медленной, самоуверенной улыбкой хищника, почуявшего легкую добычу.

— Какая красивая девушка, — его голос был низким, сиплым от алкоголя или чего-то покрепче. — Почему ты одна? С таким-то лицом и в таком  наряде.

— Я не одна, — выдохнула я, пытаясь обойти его, но он легко сделал шаг в сторону, снова блокируя путь.

— Что-то я не вижу, чтобы тут кто-то с тобой был, — он оглядел пространство вокруг нас с преувеличенным интересом. — Потерялась, птичка?

Отчаяние и злость подступили к горлу. Я чувствовала себя загнанным зверем.

— Меня оставили, — пробубнела я, сама не понимая, зачем говорю этому типу правду. — Дай пройти.

Я сделала резкое движение, чтобы проскочить, но его рука молнией схватила меня за запястье. Его пальцы сжались, как стальные тиски.

— Руки убери! — прорычала я, пытаясь вырваться, но его хватка лишь усилилась.

— Да ладно, чего ты? — он усмехнулся, и его взгляд скользнул вниз, по моему пеньюару. — Ты чего в халатике? Жарко же. Может, снимешь? Покажешь, что под ним?

Его свободная рука потянулась к моему вороту, к завязкам пеньюара. Дыхание перехватило от ужаса и ярости. Я отшатнулась, но он держал меня крепко.

— Ах ты сучка! — его рык, грубый и полный ярости, прорвался сквозь гул музыки, когда моя нога со всей силы врезался ему в колено.

Он непроизвольно согнулся, и я, не теряя доли секунды, нанесла второй удар — резко и точно, в пах. Воздух с силой вырвался из его легких со звуком, похожим на хриплый стон.

— Ты... — он не успел договорить.

Моя ладонь,  со всей моей яростью и страхом прилетела ему в висок. Глухой шлепок оглушил его на мгновение. Его хватка на моем запястье ослабла, и я, рывком, выдернула руку.

— Каспер! — закричала я, отскакивая от него, голос сорвался на визгливую, паническую ноту. — Каспер!

Я рванулась прочь, к выходу, к спасению, но он был слишком быстр, несмотря на боль. Его рука, словно кнут, снова метнулась ко мне и вцепилась в скользкий бархат моего пеньюара, у самого плеча.

— Нет! Отстань! — взвыла я, пытаясь вырваться, но он с силой рванул меня на себя.

Мое тело потеряло равновесие. Я полетела вперед, и мир опрокинулся. Пол приблизился с пугающей скоростью. Я инстинктивно выбросила руки вперед, но это не спасло.

Я с глухим, оглушающим грохотом упала животом вниз на холодный паркет. Воздух вырвался из легких одним болезненным, свистящим выдохом. На мгновение в глазах потемнело, и в ушах зазвенело. Я лежала, не в силах пошевелиться, пытаясь вдохнуть, ощущая холод пола через тонкий бархат и жгучую боль в ребрах, в животе, в разбитых ладонях.

Надо мной навигла его тень, тяжелая и злая. Я услышала его хриплое, злое дыхание.

Я откашлялась, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха в спавшие легкие. Паркетный пол холодом проникал сквозь бархат, смешиваясь с жгучей болью во всем теле.

— Вот жешь ты... — его хриплый шепот прозвучал прямо над ухом, и его пальцы, грубые и влажные, схватили меня за голень, выше щиколотки. Хватка была железной, вырывающейся из самой боли.

— Отпусти! — взвыла я, дергая ногой, пытаясь вырваться, но он лишь сильнее сжал, его ногти впивались в кожу сквозь тонкий шелк чулка.

Он рывком подтянул меня к себе по полу, как мешок. Бархат пеньюара заскрипел по паркету. Я беспомощно скользила, пытаясь упереться свободной ногой, руками, но все было тщетно. Его вторя рука легла мне на бедро, прижимая, не давая пошевелиться.

— Красавица, — он прошипел, его дыхание пахло дорогим вином и чем-то металлическим — яростью. — Сейчас мы с тобой познакомимся поближе.

Я замерла. Не от страха, нет. От леденящей, чистой ярости. От осознания того, что сейчас произойдет. Его пальцы потянулись к пряжке своих штанов, и этот звук — тихий скрежет металла — прозвучал громче любой музыки.

И тогда во мне что-то щелкнуло.

Я не стала дергаться. Не стала кричать. Я собрала всю силу, всю ненависть, весь страх в один точный, молниеносный удар.

Моя пятка со всей моей яростью и отчаянием врезалась ему между ног. Не в пах, а прямо туда, с мерзким, мягким и в то же время твердым хлюпающим звуком.

Раздался не крик, а какой-то надрывный, захлебывающийся стон, больше похожий на предсмертный хрип. Его хватка на моей ноге мгновенно ослабла, сменившись судорожным, конвульсивным дерганьем.

Я не остановилась. Выдернув ногу, я тут же, с разворота, всем весом ударила ему в коленку. Послышался неприятный, сухой хруст, и он с оглушительным ревом рухнул на пол рядом со мной, схватившись за ногу.

Я откатилась от него, поднимаясь на дрожащие руки и колени, тяжело дыша, смотря на него, корчащегося в агонии на полу. Красный свет лился на нас, музыка продолжала свое монотонное, безумное биение, а вокруг, как ни в чем не бывало, продолжалась эта адская оргия.

Я откатилась от него, как от гадюки, и вскочила на ноги. Ноги дрожали, в ушах звенело, но адреналин бил ключом, заставляя двигаться. Я лихорадочно поправила пеньюар, натянула бархат на плечи, пытаясь хоть как-то прикрыться, и рванула прочь.

Я бежала, не разбирая дороги, отталкиваясь от холодного паркета босыми ногами, спотыкаясь о разбросанные подушки и чьи-то протянутые конечности. Алый свет резал глаза, музыка оглушала, а воздух, густой от пота и секса, обжигал легкие.

— Каспер! — мой крик сорвался с губ хриплым, отчаянным воплем. Он был полон не просьбы, а требования, мольбы и ярости одновременно. — Пожалуйста!

Я оглянулась на мгновение, и сердце упало. Тот, первый, еще корчился на полу, но за мной, рассекая толпу уверенными шагами, шел уже другой. Высокий, в темном костюме, с абсолютно пустым, безэмоциональным лицом. Его взгляд был прикован ко мне, как прицел. Он не бежал, он шел, но его шаги были длинными и неумолимыми, и он стремительно сокращал дистанцию.

Это был не пьяный гуляка. Это был кто-то другой. Холодный, профессиональный. И от этого становилось еще страшнее.

Я прибавила скорость, влетела в узкий коридор, ведущий, как я надеялась, к выходу. За спиной я слышала его тяжелые, размеренные шаги. Он не кричал, не требовал остановиться. Он просто преследовал. Молча. Как машина.

— Каспер! — закричала я снова, и в голосе уже слышались слезы от бессилия и ужаса. Я свернула за угол и увидела спасительную дверь, отмеченную аварийным знаком.

Я рванула к ней, протянув руку, уже чувствуя воображаемый холод металлической ручки, вкус свободы, глоток свежего ночного воздуха.

Я влетела внутрь. И это была не лестница на улицу.

Это была комната. Небольшая, без окон, уставленная стеллажами с бутылками и цистернами — винный погреб или кладовая для бара. Единственный свет исходил от тусклой красной лампочки где-то под потолком, окрашивая все в цвет запекшейся крови.

И он уже был здесь.

Он стоял между мной и дверью, заполняя собой весь проем. Его высокий, широкоплечий силуэт казался монолитом в полумраке. Он не дышал тяжело, не улыбался, не злился. Его лицо было маской абсолютного, леденящего душу спокойствия.

— Нет, — выдохнула я, и слово вырвалось тихим, прерывистым стоном. Я отступила назад, пока моя спина не уперлась в холодные металлические полки. Бутылки звякнули.  — Пожалуйста... не надо.

Он сделал шаг вперед. Не спеша. Его туфли бесшумно ступили на бетонный пол. Он не смотрел на меня с похотью, как тот первый. Его взгляд был пустым, аналитическим, как будто он оценивал объект, а не женщину.

— Не надо, — прошептала я снова, уже почти беззвучно, чувствуя, как слезы катятся по щекам и впитываются в мех пеньюара. Я сжалась в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее, но он видел все. Каждую дрожь, каждый испуганный вздох.

Он остановился в сантиметре от меня. Я чувствовала исходящее от него тепло и запах дорогого одеколона, смешанный с холодом стали. Он медленно поднял руку, и я зажмурилась, ожидая удара, хватки, чего угодно.

Но его пальцы лишь коснулись меха на воротнике моего пеньюара, провели по нему, словно оценивая качество. Затем он взял край бархата большим и указательным пальцем.

— Тише, — произнес он наконец. Его голос был низким, безжизненным, как скрежет камня. — Никто вас здесь не тронет.

Но в его словах не было утешения. Была лишь зловещая, неоспоримая констатация факта. Он был здесь не для того, чтобы причинить боль. Он был здесь, чтобы не выпускать. Чтобы ждать.

— Чего вы хотите? — мой голос прозвучал сдавленно, больше похожий на шепот, полный слез и беззащитности. Я прижалась к холодным полкам, чувствуя, как бутылки угрожающе звенят за моей спиной.

Он не ответил сразу. Его пустой, аналитический взгляд скользнул по моему лицу, по дрожащим рукам, вцепившимся в бархат пеньюара.

— Я здесь, чтобы обеспечить соблюдение правил, — произнес он наконец. Его голос был ровным, без интонаций, как у автомата. — Вы создали беспорядок.

— Он первый напал! — выдохнула я, пытаясь найти оправдание, понять логику в этом безумии. — Я защищалась!

— Это не имеет значения, — ответил он, и в его тоне не было ни осуждения, ни одобрения. Был лишь холодный факт. — Агрессия на территории клуба недопустима. Независимо от того, кто начал первым.

Он сделал еще один маленький шаг вперед, сокращая и без того крошечное расстояние между нами. Я почувствовала запах его одеколона — дорогой, древесный, абсолютно бездушный.

— Меня прислали успокоить вас. И предотвратить дальнейшие инциденты.

— Успокоить? — я фыркнула, и в голосе прозвучала истерическая нота. — Выглядит как будто вы меня в заложники взяли!

— Вы свободны уйти, — он сказал это так спокойно, что стало еще страшнее. — Как только мы убедимся, что вы не представляете угрозы для других гостей. И для себя самой.

Его рука снова поднялась, на этот раз не к пеньюару, а к моему лицу. Я замерла, ожидая прикосновения, но он лишь провел тыльной стороной пальцев по моей щеке, смахивая слезу. Жест был странным — не нежным, а скорее клиническим, как будто он проверял что-то.

— Вы сильно испуганы, — констатировал он. — Вам нужно прийти в себя.

— Я не опасна для других людей, — проговорила я, и голос мой дрожал, выдавая всю мою ложь. Я была опасна. Для себя. Для того, кто посмел бы тронуть меня сейчас. — Кто вас попросил успокоить меня?

Он слегка наклонил голову, будто рассматривая редкий, незнакомый экземпляр.

— Тот, кому принадлежит тишина в этих стенах, — ответил он уклончиво, его безжизненный голос эхом отдавался в тесном помещении. — Тот, кто платит за отсутствие лишних вопросов. И лишних проблем.

Его рука, все еще находившаяся в сантиметре от моего лица, наконец опустилась. Но не на меня. Он взял со стеллажа позади меня случайную бутылку, темного стекла, без этикетки.

— Вам нужно выпить, — это прозвучало не как предложение, а как констатация медицинского факта. — Снять напряжение. Вы не сможете уйти в таком состоянии.

— Я ничего пить не буду, — я попыталась вжать себя в стеллаж, но он был неумолим. — Отпустите меня. Просто... просто дайте мне уйти.

Он поставил бутылку обратно с тихим, точным щелчком.

— Вы не понимаете, — произнес он, и в его голосе впервые промелькнул оттенок чего-то... почти человеческого. Нет, не сочувствия. Скорее усталого терпения, как у взрослого, объясняющего очевидное ребенку. — Вы уже часть происходящего. Вы нарушили ход вечера. На вас обратили внимание. Вы не можете просто «уйти». Пока не будет восстановлен порядок.

Он скрестил руки на груди, его широкая грудь загородила весь проход.

— Порядок? — я прошептала, чувствуя, как слезы снова подступают. — Какой порядок? Там... там... — я кивнула в сторону двери, за которой бушевал ад.

— Там — их порядок, — парировал он. — Здесь — мой. И сейчас вы — моя ответственность. Так что, — он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание, — либо вы успокаиваетесь добровольно. Либо я помогу вам. Выбор за вами. Но он ограничен по времени.

— Я Алессия Риццо, — голос мой прозвучал громче, чем я ожидала, отрезая густой воздух погреба. Я выпрямилась во весь рост, отрываясь от стеллажа, чувствуя, как бархат пеньюара скользит по коже. — И я требую, чтобы вы немедленно меня отпустили. Вы не понимаете, с кем имеете дело и какие последствия повлечет за собой ваше... усердие.

Мужчина замер. Его каменное, лишенное эмоций лицо впервые выдало нечто, отдаленно напоминающее интерес. Он медленно скрестил руки на груди, и этот жест казался не защитным, а оценивающим.

— Риццо, — произнес он, растягивая слово, будто пробуя его на вкус. Его безжизненный голос обрёл лёгкий, едва уловимый оттенок заинтересованности. — Это имя, безусловно, обладает весом. Но в этих стенах, сударыня, вес имеют лишь правила. А правила гласят, что любой, нарушивший покой этого места, независимо от своего имени или положения, подлежит... нейтрализации. Моя задача — обеспечить соблюдение этих правил.

Он сделал лёгкий, почти незаметный шаг вперёд, не нарушая дистанции, но усиливая давление своим присутствием.

— Ваше присутствие здесь, в таком... возбуждённом состоянии, после инцидента с другим гостем, уже является нарушением. Ваше имя не отменяет факта содеянного. Оно лишь усложняет ситуацию. Для вас. И для меня.

Его взгляд, холодный и аналитический, скользнул по моей фигуре, задержавшись на сбитом дыхании и сжатых кулаках.

— Вы утверждаете, что не опасны. Но я вижу перед собой человека на грани срыва. Адреналин, страх, ярость — непредсказуемый коктейль. Я не могу выпустить вас обратно в такой состоянии. Это противоречит моей инструкции. И моему профессиональному долгу.

Он слегка наклонил голову.

— Так что, синьора Риццо, ваше имя меня впечатляет, но не отменяет процедуры. Вам всё ещё нужно успокоиться. Либо самостоятельно, либо с моей помощью. Выбор, как я уже сказал, за вами. Но чем дольше вы сопротивляетесь, тем более... настойчивой придётся быть моей помощи. И тем больше шансов, что ваш супруг узнает, что его жена устроила сцену в месте, которое явно не предназначено для дам её круга. Вы действительно хотите этого? Объяснять ему, почему вы здесь оказались и что именно привело вас в такое состояние?

— Меня сам сюда Каспер Риццо привез, — выпалила я, и голос мой, к собственному удивлению, зазвучал твердо, почти вызывающе. Я выпрямилась, смотря ему прямо в его безжизненные глаза. — Потому можете свои угрозы приберечь для кого-то другого. И пить вот это, — я бросила презрительный взгляд на бутылку в его руке, — я не буду. Я всё сказала.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Ни тени удивления, ни страха перед именем моего мужа. Лишь та же ледяная, профессиональная оценка ситуации.

— При всем уважении к синьору Риццо, — его голос оставался ровным, как поверхность озера в безветренную погоду, — Его присутствие здесь не отменяет правил, установленных для всех. А ваше состояние...

Он не закончил фразу. Его движение было столь быстрым и точным, что я не успела среагировать. Одна его рука молниеносно обхватила мои запястья, прижав их к стеллажу за спиной, а другая — с силой прижала ко рту тряпку, смоченную в той самой жидкости. Холодная, едкая влага залила рот, я инстинктивно сглотнула, пытаясь отстраниться, подавиться, выплюнуть, но его хватка была железной.

— Эй! — я попыталась вырваться, оттолкнуть его, когда он на секунду ослабил хватку, отступая на шаг. Я вытерла рот оборкой пеньюара, с отвращением сплевывая остатки мерзкого, сладковато-горького вкуса. — Что вы, черт возьми, делаете?!

Я замерла в ожидании. Жду, что вот-вот земля уйдет из-под ног, сознание помутнеет, тело откажется слушаться. Но... ничего не происходило. Абсолютно. Ни головокружения, ни слабости, ни накатывающей волны сонливости. Только противный привкус на языке и учащенное, от испуга и ярости, сердцебиение.

Он наблюдал за мной с тем же бесстрастным видом, словно ставил эксперимент и фиксировал результат.

— Это... что это было? — выдохнула я, все еще ожидая подвоха, какого-то отсроченного эффекта.

— Успокоительное, — ответил он, и в его голосе впервые прозвучала легкая, почти издевательская нотка. — Очень слабое. Настойка валерианы, разведенная водой. С добавлением лимонного сока для вкуса.

Он отступил еще на шаг, его поза потеряла часть своей угрожающей напряженности.

— Моя задача — не усыпить вас, синьора Риццо. А привести в чувство. И дать вам понять, что любое сопротивление здесь — бессмысленно. Вы могли выпить это добровольно, сэкономив нам обоим время и нервы. Но вы выбрали жесткий вариант. Эффект, как видите, один и тот же. Вы трезвы, вменяемы и... достаточно спокойны, чтобы  мы могли говорить как цивилизованные люди. Или я ошибаюсь?

— Теперь отпустите меня! Немедленно! — мой голос сорвался на крик, в котором ярость боролась с остатками подавленной паники. Я выпрямилась, сгребая бархат пеньюара в комок в кулаке, словно готовясь к бою. — Вы выполнили свою идиотскую миссию! Я «успокоена» вашим... вашим лимонадом! Теперь просто дайте мне выйти отсюда! Проводите до выхода под вашим чёртовым присмотром, если вам так нужно соблюсти формальности, и отпустите!

Он изучал меня несколько секунд, его взгляд скользил по моему разгневанному лицу, по дрожащим рукам, по позе, выражавшей готовность наброситься и драться, если потребуется. Казалось, он взвешивал все «за» и «против» в своей внутренней, бесстрастной логике.

Наконец, он медленно, почти церемониально, отступил от двери, освобождая проход. Его движение было не поспешным, а обдуманным, как будто он все еще контролировал ситуацию, просто меняя тактику.

— Как пожелаете, — произнес он своим ровным, безжизненным голосом. — Я сопровожу вас до двери.

Он не предложил руку, не извинился. Он просто повернулся и сделал шаг в узкий, слабо освещенный коридор, ведя меня за собой. Его спина, прямая и неуязвимая, была безмолвным напоминанием, что это не капитуляция, а лишь изменение условий содержания под стражей.

Я шла за ним, чувствуя, как гнев кипит у меня внутри, смешиваясь с унизительным облегчением. Каждый его шаг был беззвучным и точным, мои же — громкими и нервными на скрипящем полу. Он не оглядывался, не проверял, следую ли я. Он просто знал, что я буду. Потому что выбора у меня, по сути, так и не появилось.

Я вырвалась на улицу, и холодный ночной воздух ударил в лицо, как ушат ледяной воды. Я сделала несколько глубоких, прерывистых вдохов, пытаясь вытеснить из легких спертый, пропитанный грехом воздух клуба. За спиной тяжелая дверь бесшумно закрылась, отсекая меня от того ада.

Тишина. Почти полная, нарушаемая лишь далеким гулом города. Я стояла одна на пустынной, плохо освещенной улице, закутавшись в свой нелепый, роскошный пеньюар. Босые ноги замерзали на холодном асфальте.

И тут осознание накрыло меня новой, ледяной волной.

Где Каспер?

Я обернулась, дико озираясь. Его машины нигде не было. Ни его самого, стоящего в тени с сигаретой, ни зловещего Ноэля за рулем. Ничего. Только пустота.

Он просто уехал?

Мысль была настолько чудовищной, что на мгновение перехватило дыхание. После всего этого? После того, как он привез меня сюда, облачил в это белье, надел маску, бросил в самый эпицентр разврата и опасности... и просто уехал? Оставил меня одну, в таком виде, в незнакомом месте?

Гнев, который клокотал во мне все это время, начал закипать с новой силой, смешиваясь с жгучей, унизительной обидой. Нет, он не мог. Он не мог поступить так жестоко, так  бессмысленно.

Я потянулась к карману пеньюара, инстинктивно ища телефон, но его там не было. Конечно. Он остался в особняке. Я была абсолютно одна. Отрезана от всего мира.

— Каспер! — крикнула я в ночную тишину, и мой голос прозвучал хрипло и беспомощно. Ответом была лишь тишина.

Я сделала несколько неуверенных шагов по холодному асфальту, чувствуя, как по спине бегут мурашки не только от холода. Что мне делать? Куда идти? Стоять здесь и ждать, что он все-таки вернется? Или...

Внезапно в нескольких метрах от меня тихо заработал двигатель. Свет фар ослепил меня, заставив зажмуриться.

Из тени, из-за угла соседнего здания, плавно выехал знакомый черный автомобиль. Он медленно подкатил ко мне и замер.

Стекло пассажирской двери бесшумно опустилось. За рулем сидел Каспер. Его лицо было освещено призрачным светом приборной панели. Оно оставалось абсолютно спокойным, невозмутимым. Ни тени беспокойства, ни укора, ни удовлетворения. Как будто все, что произошло, было всего лишь рядовым событием.

Он повернул ко мне голову, его ледяные глаза медленно скользнули по моей фигуре — от растрепанных волос до босых, грязных ног.

— Садись, — произнес он ровным, лишенным всяких эмоций тоном. — Едем домой.