31. Признание.
Машина мягко затормозила у знакомых чугунных ворот особняка Скалли. Охранник Ноэль, молчаливый и невозмутимый, кивнул мне, прежде чем отъехать. Я сделала глубокий вдох, ощущая странную смесь трепета и спокойствия. Это место уже не казалось таким чужим и враждебным, как раньше.
Я прошла через пост охраны — меня уже узнавали в лицо и пропускали без лишних вопросов — и вошла в прохладную, залитую светом мраморную прихожую. Воздух пахло дорогой полировкой и свежими цветами в огромной вазе.
Из гостиной послышался смех и быстрые шаги. На пороге появилась Виолетта, и сердце мое сжалось от теплой волны нежности. Она сияла. В ее карих глазах не осталось и следа недавней усталости и болезни, лишь озорной, живой блеск. Белокурые волосы были чуть растрепаны, что придавало ей вид милой, слегка беспечной феи. А в ее руках, уверенно упираясь пухлыми ножками в ее бедро, сидел он.
Логан.
Ему уже давно стукнул годик, и он уверенно шел ко второму. Он был совсем не тем крошечным, горящим жаром комочком, о котором она рыдала в телефонную трубку. Теперь это был крепкий карапуз с румяными щеками и целой шапкой темных, как смоль, волос — точь-в-точь как у Энтони. Глаза... большие, ясные, поразительно голубые, были его копией.
— Логан, смотри, — улыбнулась Виолетта, обращаясь к сыну, но смотря прямо на меня своим лучистым, всепонимающим взглядом.
— Привет, — я улыбнулась в ответ, чувствуя, как на душе становится светло и спокойно. Я подошла ближе. — Привет, Логан.
Малыш внимательно, без тени стеснения, уставился на меня своими бездонными голубыми озерами, а потом радостно замахал ручками, издавая довольный булькающий звук.
— Можно? — я спросила у Виолетты, уже протягивая руки.
— Конечно, — она кивнула, с легкостью передавая мне свое сокровище.
Я взяла Логана на руки. Он был удивительно плотным и теплым, пах молоком и детской кожей. Он не заплакал, а наоборот, с любопытством ухватился маленькой ручонкой за прядь моих волос.
— Ой, — я рассмеялась, — Какой ты уже большой. И сильный совсем.
Он что-то пробормотал на своем тайном языке, сжав кулачок вокруг моих волос, и ткнулся мокрым носиком мне в шею.
Виолетта смотрела на нас, подперев рукой щеку, с мягкой, материнской улыбкой.
— Да, он у нас уже настоящий богатырь. Только вот папины гены во всем победили — ни светлых волос, ни карих глаз. Один Энтони на него смотрит, — она вздохнула с наигранной скорбью, но в глазах сияла гордость.
Я покачала Логана на руках, а он продолжал с интересом изучать мое лицо, мои сережки, мою улыбку. В этой простой, бытовой сцене, в тепле маленького тела, в светлой улыбке подруги была такая нормальность, такой покой, что на мгновение показалось, будто все безумие моей жизни с Каспером — просто сон.
Но это был не сон. И где-то там, в глубине души, я уже знала, что даже этот светлый мирок Виолетты и Энтони теперь навсегда связан с тем, другим миром — миром алого света, стальных взглядов и всепоглощающей страсти. И я стояла на пороге обоих, держа на руках их самое чистое и невинное воплощение.
Мы прошли в гостиную, утопающую в мягком свете и уюте. Я все еще не могла расстаться с Логаном, он с любопытством терся щекой о мою кофту, мурлыча что-то беззвучное. Я устроилась в глубоком кресле, а Виолетта опустилась напротив на диван, поджав под себя ноги. Ее лицо светилось нетерпением и лукавством.
— Ну, рассказывай, — она хихикнула, потирая руки, словно готовясь к самому сочному сплетничанию в ее жизни. Ее карие глаза буквально сверкали.
Я смущенно улыбнулась, глядя на белокурую макушку Логана.
— Да я уже, вроде, все рассказала. По телефону. Когда ты болела.
Виолетта фыркнула, отмахнувшись, будто это было несущественно.
— Это было по телефону! Там я полудохлая была, кашляла, Логан температурил... Я ничего нормально не прочувствовала! А тут ты, вся такая сияющая. Глаза горят. Вид другой. Так что не отлынивай. Начинай с самого начала. Что там у вас после моего гениального диагноза произошло?
Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, как вдруг Виолетта наклонилась вперед, ее голос стал тише и серьезнее, вся игривость мгновенно ушла.
— Хотя... стоп. Сначала ответь на главное. Тот самый вопрос. Мой диагноз подтвердился? — она пристально смотрела на меня, не моргая.
Я почувствовала, как по щекам разливается горячая краска. Я опустила глаза на Логана, который увлеченно жевал свой кулачок, и тихо выдохнула:
— Да.
В воздухе повисла пауза, которую Виолетта нарушила долгим, выразительным свистом.
— Вот видишь! А ты мне тогда: «похоть, химия, инстинкты»! — она снова рассмеялась, но теперь в ее смехе звучало торжество и искренняя радость за меня. — Ну, и? Как оно? Влюбиться в опасного человека? В ледяного мафиозного босса, у которого комната пыток вместо будуара?
Ее слова были такими прямыми и бесстыдными, что мне стало и смешно, и неловко одновременно.
— Виолетта! — попыталась я сделать строгий вид, но сдержать улыбку не получилось.
— Что «Виолетта»! Я жду подробностей! Он цветы тебе дарит? Стихи читает? Нет, стоп, не он... Стал помягче? Допустил до себя? Показал хоть что-то человеческое?
Я уже открыла рот, чтобы начать свой сбивчивый рассказ, как вдруг дверь в гостиную распахнулась.
— Где мой сын? — раздался низкий, холодный голос.
В проеме стоял Энтони. Его взгляд, тяжелый и подозрительный, скользнул по Виолетте, а затем упал на меня. На его лице не было ни капли гостеприимства, лишь привычная настороженность и легкая, почти незаметная тень неодобрения. Атмосфера в комнате мгновенно изменилась, будто внезапно подул холодный ветер.
— Дайте, я его заберу, — произнес он уже не вопросом, а констатацией факта. Его тон не оставлял пространства для возражений.
Он уверенными шагами подошел ко мне. Я, не сопротивляясь, поднялась с кресла и аккуратно передала ему Логана. Малыш, почувствовав знакомые сильные руки, радостно заулыбался и захлопал в ладоши, залопотав: «Па-па!».
Энтони почти не взглянул на меня. Его внимание было всецело приковано к сыну. Он ловко подхватил его, устроив на своем плече, так, что Логан мог смотреть на нас сверху, продолжая весело дрыгать ножками.
— Идем, солдат, — тихо, но твердо сказал Энтони, обращаясь уже только к Логану. — Маме нужно отдохнуть, а не сплетничать.
И, не удостоив нас больше ни словом, ни взглядом, он развернулся и вышел из гостиной, твердо захлопнув за собой дверь.
Я стояла, чувствуя себя слегка ошарашенной этой внезапной интервенцией и ее ледяной атмосферой. Виолетта лишь вздохнула, качнув головой.
— Не обращай внимания. Он у меня такой гиперопекающий. Особенно после того, как мы переболели. Считает, что я должна только отдыхать и молчать в тряпочку. А уж любые разговоры о твоем ледяном аде... — она криво улыбнулась, — Он считает вредными и опасными сплетнями. Ну его! — она снова устроилась поудобнее. — Так что, пока папочка купает наследника, у нас есть время. Начинай. И не пропускай ни одной пикантной детали.
Я стала рассказывать ей все заново, с самого начала. Про третий круг, про плети, которые были не болью, а музыкой, про его властные прикосновения и про зеркала на потолке, в которых я увидела не только свое отражение, но и что-то новое в себе. Виолетта слушала, затаив дыхание, то кусая губы, чтобы не засмеяться слишком громко, то издавая сдавленные, восторженные хихиканья.
— Ну вот и всё, Искорка, — парировала она, когда я закончила, делая драматическую паузу и разводя руками. — Поздравляю с окончательным и бесповоротным пленением. Птичка в клетке уже давно, и, похоже, даже не пытается найти выход. А, судя по всему, ей там о-о-очень нравится.
Я сгоряча добавила, стараясь перевести тему с самых пикантных подробностей:
— Ещё он спросил как-то... про мечту. Совсем невзначай. Я сказала, что всегда хотела свой салон красоты или спа-салон. Маленький, уютный.
Виолетта тут же перестала улыбаться. Она посмотрела на меня с таким глубоким, преувеличенным пониманием, что стало почти смешно.
— И он сказал, что просто спросил? — она медленно, скептически покачала головой, словно я сообщила ей, что вода мокрая.
— Ты откуда знаешь? — попыталась я защититься, но в глубине души уже почувствовала щемящий, сладкий укол предвкушения.
— У таких людей, как Каспер Риццо, — она произнесла его имя с почтительным ужасом, — Ничего не бывает «просто так». Ни одного слова, ни одного взгляда, ни одного вопроса. Это все ходы. Расчетливые и точные. Он не спрашивает о мечтах просто для поддержания светской беседы.
Она наклонилась ко мне через столик, ее голос стал тихим и доверительным, полным заговорщического восторга.
— Он сканирует. Ищет, что можно дать. Чем можно привязать еще крепче. Но не потому, что он такой щедрый, а потому, что хочет владеть всем, что имеет к тебе отношение. Даже твоими мечтами. Скорее всего, жди подарок. И не в виде подарочного сертификата в ближайший салон, а в виде... ну, я не знаю... — она откинулась на спинку дивана, снова хихикая, — Целого помещения в центре города с ремонтом «под ключ» и табличкой «Салон Искорки» на двери.
Мое воображение тут же нарисовало именно эту картину. Элегантную вывеску, стильный интерьер, пахнущий свежей краской и аромамаслами. И его, Каспера, стоящего в дверях с его ледяным, довольным взглядом, наблюдающего, как я вхожу во владение не просто помещением, а еще одним звеном в цепи, что связывала меня с ним.
— Перестань, — сдавленно выдохнула я, чувствуя, как горит лицо. — Ты сейчас такое напредсказываешь...
— А я не предсказываю, я констатирую факты! — возразила Виолетта, сияя. — У таких мужчин, как они, — она имела в виду и Каспера, и Энтони, — Любовь проявляется не в словах. А в действиях. Часто в действиях... ну, очень конкретных. И дорогих. Энтони, допустим купил мне машину. Назвал в честь меня свою яхту на Мальдивах. Не потому что я просила! Потому что он так чувствовал. Так что готовься, моя дорогая. Твой ледяной босс, похоже, раскошеливается. И это, считай, признание в любви. В его стиле.
— Зачем ему это вообще? — вырвалось у меня, и голос прозвучал почти наивно, по-детски растерянно. Я до сих пор не могла до конца поверить в такую возможность. Это было слишком грандиозно, слишком нереально.
Виолетта посмотрела на меня с легкой жалостью и бесконечным пониманием. Она откинулась на спинку дивана, играя с кончиком своей белокурый пряди.
— Чтобы привязать тебя еще сильнее, Алессия, — произнесла она мягко, но с непререкаемой уверенностью. — Это же очевидно. Ты думаешь, они просто так дарят яхты и салоны красоты? Нет. Это самый надежный якорь, какой только можно придумать.
Она сделала паузу, давая мне осознать ее слова.
— Они покупают не вещи. Они покупают эмоции. Самые сильные. Шок. Растерянность. Невероятную, оглушающую благодарность, которую невозможно выразить словами. — Ее глаза блестели. — Им нравится это. Видеть, как у тебя отключается мозг, как ты пытаешься найти слова и не можешь. Как ты стоишь с открытым ртом и широкими глазами, полностью беспомощная перед их «щедростью». Это дает им чувство... Бога. Творца. Они создают для тебя реальность, в которой ты существуешь на их условиях. И каждый такой подарок — это еще один кирпич в стене между тобой и старым миром. Твоим миром.
Виолетта вздохнула, и в ее вздохе звучала не горечь, а странная, почти гордая покорность.
— Энтони... когда он подарил мне ту яхту, он смотрел не на нее. Он смотрел на мое лицо. И я видела в его глазах то же самое, что, уверена, будет и в глазах твоего Каспера. Не любовь в нашем, сладком понимании. А холодное, хищное удовлетворение рыбака, который чувствует, как крупная рыба наконец-то села на крючок. И чем дороже наживка, тем сильнее засела.
Она посмотрела на меня прямо.
— Так что да, готовься. Он не просто подарит тебе салон. Он подарит тебе целую бурю чувств, с которой ты не будешь знать, что делать. И именно этого он и ждет. Чтобы ты навсегда запомнила, кто может одним движением руки перевернуть твой мир с ног на голову. Чтобы ты никогда не усомнилась в его власти. И в своей зависимости от него. Это и есть их любовь, Алессия. Владеть. Всецело. Безраздельно. И быть за это благодаренной.
Через час я вернулась в особняк, все еще находясь под впечатлением от слов Виолетты. Голова была забита образами будущих салонов и ее теориями о «якорях». Я так углубилась в свои мысли, что, толкая тяжелую входную дверь, не заметила стремительно приближающуюся из глубины холла тень.
Я ударилась обо что-то твердое и упругое, как скала. Словно врезалась в движущуюся стену. Послышался глухой стук, и я отшатнулась, инстинктивно хватаясь за переносицу, по которой уже разливалась горячая волна.
— Куда так летишь?! — выкрикнула я, больше от неожиданности и испуга, чем от боли, морщась и протирая слезящиеся глаза.
Передо мной, не шелохнувшись от столкновения, стоял Каспер. Его лицо было напряжено, в ледяных глазах читалась не привычная скука, а какая-то сдержанная, стремительная энергия. Он выглядел так, будто собирался на важнейшую в жизни встречу, а не прогуливался по холлу своего же дома.
— К тебе лечу, — отрезал он, и в его голосе сквозь привычную язвительность пробивалась та самая стремительность, что висела в воздухе. Никаких извинений, никаких вопросов, все ли со мной в порядке.
Прежде чем я успела что-то возразить или хотя бы убрать руку с носа, его пальцы обхватили мое запястье. Взгляд быстрым, оценивающим сканером скользнул по мне с ног до головы — цела, вменяема, можно двигаться дальше.
— Пошли, — его голос не терпел возражений. Он уже развернулся и потащил меня за собой обратно к выходу, его шаги были длинными и резкими, заставляя меня почти бежать, спотыкаясь о пороги.
— Каспер! Куда?! — попыталась я вырвать руку, но его хватка лишь усилилась, став железной.
Он не ответил, лишь одним движением распахнул переднюю дверь, впуская внутрь вечерний прохладный воздух. У подъезда, словно вырастая из самого асфальта, уже стоял его черный, бесшумный автомобиль с работающим двигателем.
— К семье, — бросил он через плечо, наконец обронив короткое, ничего не объясняющее пояснение. Он распахнул пассажирскую дверь и буквально впихнул меня внутрь на холодную кожаную обивку, не дав опомниться.
Я вздохнула, беспомощно откинувшись на спинку сиденья, и машина тут же тронулась с места с почти бесшумным рывком. Я смотрела на его профиль, освещенный мерцанием приборной панели. Его челюсть была напряжена, пальцы сжимали руль так, что кости выступали белыми пятнами. Он был сосредоточен, но не на дороге. Он был поглощен какой-то своей целью, и я была лишь частью плана, который нужно было немедленно исполнить.
Машина резко затормозила у подъезда знакомого белоснежного особняка. Я узнала эти колонны, этот безупречный газон — родовое гнездо Риццо. Сердце ёкнуло от неожиданности. Каспер выскочил из машины, его движения были резкими, порывистыми. Он почти вытащил меня за руку на гравийную дорожку и, не отпуская запястья, поволок к парадному входу.
Дверь открылась сама собой, словно его ждали. Мы промаршировали через холл, мимо темного дуба и смотрящих со стен строгих портретов, прямо в столовую.
И там они были. Все трое. Уже сидели за огромным столом, уставленным яствами, и смотрели на нас. Три пары одинаковых голубых глаз, смягченных теплым светом люстры и явным любопытством.
— Алессия, привет, — улыбнулась Катерина, и в ее улыбке было столько неподдельного тепла, что мое собственное напряженное лицо невольно ответило ей.
— Здравствуйте, — я тоже улыбнулась, чувствуя, как странно и неловко звучит мой голос в этой торжественной тишине.
— Господи, я давно тебя не видела, ты так поменялась, — хихикнула Элеонора, ее взгляд скользнул по мне с неподдельным, живым интересом.
Я хотела что-то сказать, поблагодарить или пошутить в ответ, но мое внимание перехватил Каспер. Он все еще не отпускал мою руку, его пальцы были обручем на моем запястье.
— Каспер, почему мы так спешили? — выдохнула я, наконец повернувшись к нему.
— Потому что, — буркнул он в ответ, его взгляд скользнул по столу, избегая встречи с моим. В этом коротком, ничего не значащем ответе было столько его привычного своенравия, что я почти вздохнула с облегчением. Это был все тот же он.
Он, наконец, разжал пальцы, позволив мне высвободить онемевшую руку, и кивком указал на свободный стул рядом с собой. Действие было закончено. Он привез меня. Представил. Теперь можно было ужинать.
Мы сели. Атмосфера за столом тут же смягчилась, наполнилась тихим звоном приборов и непринужденной беседой. Катерина начала расспрашивать о каких-то общих вещах — о погоде, о том, нравится ли мне город. Антонио подхватывал ее нить, вставляя свои замечания. Элеонора то и дело бросала на меня лукавые, оценивающие взгляды, но беззлобно.
Я ела автоматически, почти не чувствуя вкуса, все еще пытаясь прийти в себя после этой бешеной гонки и внезапного погружения в самое сердце его семьи. Я украдкой смотрела на Каспера. Он сидел прямо, его манерам нельзя было отказать в изысканности, но во всей его позе читалась привычная напряженность, будто он был на деловой встрече, а не на семейном ужине. Он почти не участвовал в разговоре, лишь изредка вставлял короткие реплики или кивал.
И тогда до меня дошло. Он не просто привез меня познакомиться. Он что-то доказывал. Это было не про спешку. Это было про то, чтобы не дать мне передумать.
И сейчас, под мягким светом люстры, в окружении его семьи, которая смотрела на меня с доброжелательным, но жгучим любопытством, я чувствовала себя не гостьей. Я чувствовала себя экспонатом. Живым доказательством какой-то его тайной, очень важной мысли.
Мы поужинали, и атмосфера за столом наконец-то начала напоминать что-то теплое и семейное, а не допрос со светской беседой. Я уже почти расслабилась, когда Элеонора, с хитрой ухмылкой подкравшаяся ко мне, нарушила идиллию.
— А ты любишь гонки? — выпалила она, ее голубые глаза сверкали азартом.
— Что? — я опешила, оторвавшись от десертной ложки.
— Элеонора, — раздался холодный, предостерегающий голос Каспера. Он даже не повернул головы, продолжая смотреть прямо перед собой. — Моя жена не будет гоняться по ночным трассам как угорелая.
— Ой, уже «жена»? — Элеонора фыркнула, скрестив руки на груди и бросая вызывающий взгляд брату. — А не та, что просто по бумаге? — она язвительно напомнила о прошлом, формальном статусе. — Ладно, очень жаль. Ну а клубы? Там классный диджей в эту субботу...
— Я не... — начала я, чувствуя, как нарастает раздражение от того, что за меня все решают.
— Она не пойдет, — окончательно отрезал Каспер, его тон не оставлял пространства для дискуссий.
Я нахмурилась и повернулась к нему, отложив ложку с тихим, но выразительным стуком.
— С чего это вдруг? — спросила я, и в моем голосе впервые за весь вечер прозвучала сталь.
Он медленно повернул ко мне голову. Его ледяные глаза встретились с моими. В них не было злости, лишь спокойная, непоколебимая уверенность.
— Я так решил.
В столовой повисла напряженная тишина. Катерина перестала перебирать салфетку, Антонио замер с бокалом у губ. Все смотрели на нас.
— А ты теперь мой кто? — выпалила я, поднимаясь с места. Голос дрожал от возмущения. — Цензор? Надзиратель?
Он тоже поднялся. Не спеша. Его движения были плавными и опасными.
— Муж, — произнес он тихо, но так, что слово прозвучало громче любого крика. Оно повисло в воздухе, тяжелое и безапелляционное.
— Ты не в праве мне запрещать, — прошипела я, сжимая кулаки. — Ты не можешь просто вот так, щелчком пальцев, решать, куда мне можно ходить, а куда нет! Я не твоя собственность!
Он сделал шаг ко мне, сократив расстояние до минимума. Его взгляд был таким интенсивным, что мне захотелось отступить, но я устояла.
— Именно в праве, — его голос был низким и опасным. — Именно что могу. И буду. Потому что твоя безопасность — моя ответственность. А ночные гонки и переполненные клубы — это небезопасно. Точка.
— Это смехотворно! Ты сам...
— Я знаю, что я сам, — он перебил меня, и в его глазах мелькнуло что-то темное, что заставило меня на мгновение замолчать. — Именно поэтому я и знаю, какие там опасности. И не позволю тебе в них соваться.
Мы стояли друг напротив друга, как два враждующих лагеря. Воздух трещал от напряжения. Элеонора смотрела на нас с восторгом и ужасом, Катерина с беспокойством, Антонио с молчаливым пониманием.
Каспер не отводил взгляда. Он видел мой гнев, мое неповиновение, и в его собственных глазах читался не гнев, а что-то иное, странная смесь одержимости, заботы и непоколебимой воли.
Он не запрещал это из желания контролировать. Он запрещал, потому что видел в каждом темном углу, в каждой незнакомой толпе потенциальную угрозу. И его способ оградить меня от этого был таким же абсолютным и бескомпромиссным, как и все, что он делал.
— Прости, Элеонора, — я вздохнула, смиряясь с неизбежным, но все еще чувствуя легкий укол обиды за себя и досады за нее. — Я не смогу с тобой сходить.
— Ну и ладно, — она пожала плечами, но в ее голубых глазах все еще танцевали чертики. Она взгляд поверх моего плеча в сторону Каспера. — Я всегда знала, что мой брат жгучий собственник.
— Ты бы рот закрыла, — проговорил Антонио, откладывая вилку. Его голос был спокоен, но в нем слышалась усталая привычность к таким стычкам.
— Ты сам закройся! — тут же парировала Элеонора, поворачиваясь к нему всем телом. — Тоже мне защитник семейной чести выискался. Ты тоже на гонки ездишь, и что?
— Каспер сейчас босс, — Антонио произнес это ровно, без вызова, просто констатируя факт. — И ты так с ним разговариваешь?
— Он мой брат это в самую первую очередь! — выпалила Элеонора, ткнув пальцем в сторону Каспера. — И всегда им был! А уже потом все остальное!
— Он твой босс. Вот что в первую очередь, — не сдавался Антонио, его челюсть напряглась.
Напряжение снова нарастало, грозя превратить семейный ужин в поле боя. Я уже хотела что-то сказать, попытаться сгладить углы, но вмешался он.
— Вы оба рты закройте, — раздался голос Каспера. Тихий, низкий, безразличный. В нем не было злости, лишь холодная, усталая власть. И этот тон подействовал сильнее любого крика. И Элеонора, и Антонио мгновенно замолчали, отводя глаза.
В наступившей тишине прозвучал спокойный, размеренный голос Катерины. Она не повышала тона, просто констатировала, подводя итог:
— Так. Втроем рты закрыли. — Она посмотрела по очереди на обоих своих вздорных детей, а затем ее взгляд смягчился, и она обратилась ко мне: — Прости, дорогая, у нас иногда такие... семейные дискуссии. Ничего личного.
Я не смогла сдержаться. Сначала это был просто сдавленный выдох, затем тихий смешок, а потом меня прорвало. Я рассмеялась, громко и искренне, закрывая лицо ладонью. Это был смех облегчения, смех от абсурдности всей этой ситуации, от этой сумасшедшей, скандальной, но такой живой семьи.
— Ничего страшного, — выдохнула я, вытирая слезу. — Это даже... мило.
Каспер посмотрел на меня. И в уголке его рта дрогнула та самая, редкая, почти невидимая улыбка. Не торжествующая, не собственническая. А какая-то... спокойная. Как будто этот взрыв нормальности и хаоса был именно тем, чего он и хотел.