Венец из пепла

Я смотрела ему в глаза, пытаясь разглядеть в этих ледяных глубинах хоть крупицу тепла, обещание безопасности. Его взгляд был всевидящим, пронизывающим, но в нем не было жестокости. Была лишь бездна непоколебимой воли.

— Ты не сделаешь мне больно? — прошептала я, и мой голос прозвучал так тихо, что его едва можно было различить в гуле моего собственного сердца.

Он не ответил сразу. Его пальцы, все так же лежавшие на моем животе, слегка сжались, не причиняя дискомфорта, а лишь акцентируя свое присутствие. Он наклонился еще ближе, и его губы почти коснулись моих.

— Нет, — выдохнул он, и это слово было не просто отрицанием. Оно было обетом. Тихим, но несокрушимым, как скала. — Боль — это примитивно. Грубо. Она ломает, но не открывает. А я хочу открыть тебя, Искорка. До самой сердцевины.

Его рука медленно, почти с нежностью, провела по моему боку, заставляя кожу вспыхнуть тысячей мурашек.

— То, что будет сейчас... это не будет больно. Это будет... интенсивно. Невыносимо. Нестерпимо. Ты будешь дрожать, ты будешь плакать, ты будешь умолять. Но не от боли. — Его глаза поймали мой взгляд и удерживали его, не давая отвести. — Ты будешь умолять от переизбытка ощущений, которые твое тело просто не в состоянии будет вместить. От ясности, которая будет жечь сильнее любого огня. От того, насколько глубоко я смогу заглянуть в тебя.

Он коснулся кончиками пальцев моего виска.

— Я не причиню вреда твоему телу. Но твои нервы, твои чувства, твое восприятие... им придется выдержать шторм. И я буду тем, кто проведет тебя через него. Целой и невредимой. Но совершенно другой.

Его губы все-таки коснулись моих — не поцелуй, а легкое, мимолетное прикосновение, обжигающее холодом и обещанием.

— Доверься мне. И позволь себе почувствовать всё.

Я кивнула. Словно парализованная его волей и собственным странным, всепоглощающим доверием. Это был не просто жест согласия; это было опустошение, капитуляция. Стены рухнули, оставив лишь голую, трепещущую надежду на его обещание.

Мой кивок был едва заметным движением, но он уловил его мгновенно. В его ледяных глазах вспыхнула та самая искра — не торжества, а бездонного, хищного удовлетворения. Молчаливый приказ был услышан и принят.

Он не стал медлить. Его движения были выверенными и безжалостно эффективными. Двумя пальцами он зацепил тонкий ремешок моего топа и медленно, с невероятной интимностью этого жеста, стянул его с меня. Ткань скользнула по коже, и холодный воздух комнаты обжег обнаженные плечи, соски, живот. Я замерла, чувствуя, как стыд и предвкушение смыкаются в тугой узел под ложечкой.

Затем его руки скользнули к пряжке моих джинсов. Металл отстегнулся с тихим щелчком, который прозвучал в тишине громче любого выстрела. Он не стал стаскивать их резко. Он сделал это медленно, почти ритуально, снимая слой за слоем мою защиту, обнажая кожу дюйм за дюймом, пока я не осталась лежать перед ним лишь в тонких шелковых трусиках, жалких и беспомощных против его всевидящего взгляда.

Он отступил на шаг, чтобы окинуть меня взглядом. Его глаза, холодные и аналитические, скользили по моему телу, изучая каждую родинку, каждый мурашек, каждую непроизвольную дрожь. Под этим взглядом я чувствовала себя не человеком, а картой, которую он читал с пугающей легкостью.

— Закрой глаза, — скомандовал он тихо, но так, что любое неповиновение было немыслимо.

Я повиновалась. Зрение отключилось, и мир сузился до звуков, запахов и тактильных ощущений. Я услышала, как он отошел к стеллажу, легкий скрежет металла, тихое шуршание кожи.

И тогда я почувствовала это.

Первое прикосновение было не его руки.

Что-то мягкое, шелковистое и на удивление прохладное коснулось внутренней поверхности моего бедра. Перо. Огромное, пушистое страусиное перо. Оно скользило по коже с невыносимой медлительностью, едва касаясь, вызывая не зуд, а странное, щекочущее ощущение, от которого все нервы натягивались как струны.

Я вздрогнула, едва сдерживаясь, чтобы не выдать реакцию. Перо двинулось выше, описало плавную дугу по низу живота, задело чувствительную кожу у края шелка, заставив меня непроизвольно сглотнуть.

Затем его сменило нечто другое. Холодное, гладкое, твердое. Полированный кусок черного обсидиана или стекла. Он провел им по моему ребру, и ледяной холод обжег кожу, заставив меня ахнуть. Контраст между теплом моего тела и холодом камня был шокирующим.

Но это было только начало.

Он менял инструменты с методичной, почти научной точностью. Шелковая перчатка, грубая мохнатая рукавица, кисточка из верблюжьей шерсти, холодная металлическая цепочка, которую он медленно, звено за звеном, провел по моей ключице и далее вниз, к груди.

Каждое прикосновение было новым, неожиданным, тщательно подобранным, чтобы воздействовать на разные рецепторы, чтобы сводить с ума от невозможности предугадать, что будет дальше. Он не касался эрогенных зон напрямую. Он издевался над периферией, доводя каждую клетку моего тела до пика чувствительности.

Я лежала с закрытыми глазами, погруженная в сенсорный хаос. Дыхание сбилось, превратилось в прерывистые, короткие вздохи. Тело извивалось под этими пытково-нежными ласками, не в силах ни выдержать их, ни захотеть, чтобы они прекратились. Это была агония ощущений, чистых, нефильтрованных, оголенных.

— Проси, — его голос прозвучал прямо над ухом, низкий и властный, врезаясь в тот самый момент, когда кусочек меха сменился ледяным касанием мраморного шарика.

Я не поняла сразу. Мозг отказывался обрабатывать слова, захлебываясь в водовороте чувств.

— Проси продолжить, — уточнил он, и мраморный шарик замер у самого чувствительного места, обещая и угрожая одновременно. — Или проси остановиться. Выбор твой. Всегда твой.

И тогда я осознала суть этого круга. Это и было Искушение. Не в том, чтобы соблазнить меня болью или наслаждением. А в том, чтобы заставить мое тело, мои нервы, мою волю вынести это. И сломаться. И попросить.

Стон, тихий и разбитый, вырвался из моих губ. Я не знала, чего я прошу. Продолжения? Остановки? Я уже не отличала одно от другого.

И тогда он убрал все инструменты.

Наступила тишина. Пустота. Лишь гулкая тишь комнаты и бешено стучащее сердце. Кожа повсюду горела, кричала от неожиданного отсутствия стимулов, требуя продолжения этого безумия.

И только тогда его пальцы — голые, теплые, живые — наконец коснулись меня. Легко, почти невесомо, положили ладонь на мое вздымающееся от дыхания живота.

Это простое, человеческое прикосновение после бури искусственных ощущений показалось самым пронзительным, самым милосердным и самым жестоким из всего, что было до этого.

Слезы, которых я даже не чувствовала, потекли по вискам.

Второй круг — Осознание — был пройден. Третий — Искушение — только что начался. И я уже тонула в нем.

— Прошу... — выдохнула я, и голос сорвался на полуслове, потерянный в гуле крови в висках.

Мои ноги дрожали. Мелкая, предательская дрожь, с которой я не могла совладать. Казалось, еще мгновение — и я рухну на холодный камень пола.

Он не ответил. Не двинулся. Лишь наблюдал. Его взгляд, тяжелый и всевидящий, скользил по моему телу, фиксируя каждый вздох, каждый стыдливый рубец от наручников, каждую каплю пота на висках.

Затем, не сводя с меня ледяных глаз, он медленно, почти церемониально, протянул руку к стеллажу. Его пальцы обхватили не перо, не гладкий камень. Они сомкнулись вокруг рукояти. Длинной, гибкой, отполированной до темного блеска.

Плети.

Не одной. В его руке оказалось несколько тонких, похожих на черные усики ночи, хвостов. Они мягко шелестели, касаясь друг друга, обещая не боль, а нечто иное.

Он сделал шаг ко мне. Беззвучно. Тень от его фигуры накрыла меня целиком.

— Ты просила, — его голос был тихим, как скольжение стали по шелку. — Но ты не уточнила, о чем.

Левой рукой он мягко, но неумолимо развернул меня спиной к себе. Его ладонь, холодная и твердая, легла мне между лопаток, заставляя чуть прогнуться, выставить тело вперед, приготовиться.

— Этот круг — не о боли, Искорка. Он — о музыке.

Первый удар был не ударом вовсе. Это было прикосновение. Легкое, почти невесомое скольжение кончиков плети по моей обнаженной спине. Шелковистое, щекочущее, заставляющее вздрогнуть от неожиданности. По коже побежали мурашки.

Второй — чуть сильнее. Не больно. Точно, с отточенным расчетом. Кончики хлестнули по коже, оставляя за собой не жгучую полосу, а волну странного, разливающегося тепла. Как от глотка крепкого вина.

Я замерла, пытаясь понять, принять эти ощущения. Но он не давал опомниться.

Удары посыпались один за другим. То слева, то справа, то чуть ниже лопаток, то по мягким местам у самого основания спины. Ни один не был по-настоящему сильным, жестоким. Но каждый — точен. Каждый попадал в нервный узел, в напряженную мышцу, заставляя ее вздрагивать, сжиматься и тут же — расслабляться под этим странным, стимулирующим воздействием.

Это не было больно. Это было... интенсивно. Невыносимо. Каждый «хлест» отзывался не жгучей болью, а глухой волной, которая раскатывалась по всему телу, добиралась до самых пальцев ног, заставляла сжиматься живот и перехватывать дыхание.

Он вел свою симфонию молча. Без слов. Лишь свист воздуха и тихий, бархатный шлепок кожи о кожу. Он видел, как мое тело откликается на каждый удар — не судорожным вздрагиванием от боли, а глубокой, внутренней дрожью, волной, идущей из самого нутра.

Я не стонала. Я дышала. Коротко, прерывисто, захлебываясь этим странным, пьянящим коктейлем из стыда, страха и нарастающего, дикого возбуждения. Тело, еще несколько минут назад напряженное и сопротивляющееся, теперь жило своей собственной жизнью, выгибалось навстречу каждому касанию, жаждало следующей волны.

Он чувствовал это. Чувствовал каждой клеткой своего существа.

И тогда он изменил ритм.

Удары стали чаще, легче, они сыпались как теплый, колючий дождь по всей поверхности спины, ягодиц, задней поверхности бедер. Это уже не была музыка. Это был хаос. Прекрасный, всесокрушающий хаос ощущений.

Я зажмурилась, и мир сузился до этого ковра из щелчков, до жара кожи, до дрожи в коленях. И до его тяжелого, властного присутствия за моей спиной.

И тогда он остановился.

Тишина обрушилась оглушительной волной. Я стояла, вся кожа пылала, гудела, будто по ней прошлись не плетью, а тысячей игл, каждая из которых несла в себе заряд огня.

Его пальцы, холодные на разгоряченной коже, легли на мои плечи, разворачивая меня к себе. Его глаза были темными, почти черными, и в них плясали отблески того самого огня, что он высек на моей коже.

— Вот она, — прошептал он, и его голос звучал хрипло, — музыка твоего тела. Готова ли ты к следующей части?

— Да, — прошептала я. И это было уже не просто согласие. Это был обет. Выдох, в котором растворились последние остатки страха, последние крупицы сопротивления.

Он не просто взял меня на руки. Он поднял меня, как невесомую трофейную добычу, одним плавным, мощным движением. Моя голова запрокинулась, и в поле зрения поплыл алый свет, бархатные стены, его решительное, затененное лицо. Я обвила его шею руками, чувствуя, как под пальцами напрягаются стальные мышцы.

Он перенес меня к массивному кожаному ложу и опустил на прохладную поверхность. Кожа встретила разгоряченное тело ледяным прикосновением, заставив вздрогнуть. Он положил меня бережно, почти что с нежностью, что контрастировало с жестокостью недавней «симфонии».

И тогда я посмотрела вверх.

Зеркала на потолке.

В алом, густом свете они были бездонными, как запекшаяся кровь. И в них отражалась я. Вся. Раскинувшаяся на темной коже, как жертва на алтаре. Моя кожа, покрытая легким румянцем и тончайшей испариной, сияла. Волосы растрепались и разметались вокруг головы темным ореолом. Глаза были огромными, темными, полными немого потрясения и животной, дикой признательности.

И он. Он стоял надомной, загораживая часть света, его тень ложилась на меня властным пятном. Его руки медленно, с невероятным, почти ритуальным спокойствием, снимали с себя одежду. Я видела, как обнажается его торс — бледный, мощный, испещренный тенями от играющих мышц. Каждое движение было выверенным, лишенным суеты, полным абсолютной уверенности в своем праве на меня, на это место, на все, что происходит.

Он наклонился, и его губы снова нашли мои. Но это был уже не захват. Это было закрепление договора. Глубокий, влажный, медленный поцелуй, в котором было обещание чего-то большего, чем просто физическое соединение.

— Смотри, — его голос прозвучал приглушенно, прямо у моих губ. — Смотри на нас.

Я заставила себя отвести взгляд от его лица и снова устремила его в потолок. В зеркале наша картина была сюрреалистичной и невероятно эротичной. Он, могучий и властный, нависающий надо мной. Я, маленькая, растрепанная, полностью открытая его взгляду и своему собственному. Его руки лежали на моих бедрах, его пальцы впивались в кожу, оставляя легкие, победные отметины.

И тогда он вошел в меня.

Не резко. Не грубо. Медленно, неумолимо, заполняя собой каждую клеточку, каждый закоулок сознания. Мои глаза сами собой закатились, и в поле зрения поплыли темные пятна, но я силой воли вернула фокус на зеркало.

Я должна была видеть. Видеть это.

В отражении я видела, как его тело двигается, как мышцы спины и ягодиц напрягаются в едином, идеальном ритме. Видела, как мое собственное тело отзывается на каждый его толчок — встречным движением бедер, дрожью в животе, тихим, прерывистым стоном, вырывающимся из приоткрытых губ.

Он ускорился. Его движения стали более резкими, требовательными. Он держал мои бедра, не давая мне убежать, заставляя принимать всю глубину, всю силу. А я смотрела. Смотрела, как наша плоть соединяется и разъединяется, как его тело владеет моим, как я полностью отдаюсь этому владению.

Стыд сгорал в этом огне, оставляя лишь чистое, обжигающее осознание происходящего. Я видела себя со стороны. Видела свое лицо, искаженное наслаждением, свои беспомощно раскинутые руки, свою полную, безоговорочную капитуляцию.

И это зрелище, эта собственная унизительная откровенность стали последней каплей.

Волна нарастала откуда-то из самых глубин, сметая все на своем пути. Я не могла больше смотреть. Закрыла глаза, но он тут же властно скомандовал:

— Открой. Смотри.

Я повиновалась. И увидела в зеркале, как мое тело вздымается в немом крике, как оно содрогается в конвульсиях абсолютного, сокрушительного оргазма. Увидела, как его лицо искажается низким, животным рыком, и он, наконец, достигает своего пика, наливая меня теплом.

Тишина. Лишь наш прерывистый, тяжелый храп. В зеркале мы были спутанным, блестящим от пота существом. Он рухнул на меня, и его вес, горячий и тяжелый, пригвоздил меня к ложу. Я обвила его руками, все еще не в силах отвести взгляд от потолка, от нашего отражения.

Он не сделал мне больно. Он сделал меня другой. И заставил увидеть это своими глазами.

Мы лежали. Его вес давил на меня, тяжелый, влажный, реальный. Дыхание выравнивалось, сердцебиение замедлялось, возвращаясь к обычному ритму. В ушах все еще стоял оглушительный гул, но сквозь него начали пробиваться обрывки мыслей.

Я смотрела в зеркальный потолок. Видела наше спутанное отражение — его мощную спину, мои тонкие руки, обвившие его, мои ноги, все еще бессильно раздвинутые. Видела свое лицо. Запрокинутое. Запятнанное слезами и тушью. И в этих глазах, огромных и темных, я увидела не ужас, не стыд, не отчаяние.

Я увидела покой.

И тогда это пришло. Не ударом, а тихим, ясным осознанием, которое вплыло из самых глубин измученной, очищенной души.

Я поняла, что, видимо, я влюбляюсь в него.

Мысль была настолько простой и очевидной, что от нее перехватило дыхание. Не «боюсь его», не «ненавижу», не «зависима от него». А именно — влюбляюсь.

Видимо, да. Видимо, Виолетта была права.

Ее слова, произнесенные хриплым голосом сквозь кашель, прозвучали сейчас в памяти с пугающей четкостью.

«Если ты просыпаешься и засыпаешь с мыслями о нём... то да, мой друг, ты влюбляешься».

Она была права. Но она не поняла самой сути. Я влюбляюсь не из-за его действий. Не из-за тех унизительных, возносящих до небес пыток, что он для меня устраивал. Не из-за редких, оброненных сквозь зубы слов, в которых никогда не было нежности.

Я влюбляюсь на фоне страсти и правды.

Эта комната, этот «храм», его ад... это и была единственная правда, которую он мне когда-либо предлагал. Без прикрас. Без лжи. Без сладких сказок о романтике. Только сталь, только оголенные нервы, только животная, шокирующая откровенность.

И именно в этой правде, жестокой и прекрасной, я и узнала его. И себя. Он не надевал масок. Он требовал, чтобы и я сбросила свои. И в этом оголенном, сыром виде, среди стыда и экстаза, и проросло это странное, колючее чувство.

Я влюбляюсь в него после того, как сама согласилась зайти в его ад.

В этом был ключ. Он никогда не силком тащил меня сюда. Он открыл дверь и ждал. Я сделала шаг сама. Я сказала «да» его правилам, его власти, его тьме. И в этом добровольном отказе от себя, в этом акте предельного, безумного доверия и родилась эта адская, прекрасная привязанность.

Это не была любовь из романов. Это было что-то древнее, примитивное, выкованное в огне страсти и отточенное лезвием правды. Любовь не к принцу, а к демону. Не к спасителю, а к тюремщику. К тому, кто не обещал рая, а показал ад и сделал так, что я захотела в нем остаться.

Он пошевелился, приподнялся на локтях, чтобы посмотреть на меня. Его ледяные глаза изучали мое лицо, выискивая следы испуга, отторжения. Он искал бы все что угодно, но только не то, что было на самом деле.

Я встретила его взгляд. И не отвела. И в глубине моих, вероятно все еще полных слез, глаз он должен был увидеть это. Не покорность. Не страх. А тихое, шокирующее принятие. Признание.

Его собственный взгляд на миг дрогнул, в нем мелькнула тень чего-то недоуменного, почти человеческого. Он что-то понял. Что-то уловил в тишине, витавшей между нами, в том, как я смотрела на него.

Он медленно, почти нерешительно, провел большим пальцем по моей щеке, смахивая слезу. Жест был неожиданно нежным.

— Что? — тихо спросил он. Всего одно слово. Но в нем был вопрос не хозяина к вещи, а человека к человеку.

Я лишь покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Потому что как сказать ему такое? Как сказать, что в этом аду, который он для меня создал, я нашла не только себя. Но и его. И что это меня губит и возносит одновременно.

Я прикрыла глаза, прячась от его пронзительного взгляда, и прижалась щекой к его груди, слушая ровный, мощный стук его сердца. Оно билось спокойно. В отличие от моего, которое было разбито на осколки и собрано заново уже в новой, чудовищной и прекрасной форме.

Форме, в которой было место ему. Только ему.