29. Безопасность.
На следующий день. Я позвонила Виолетте.
Телефон прозвоил несколько раз, прежде чем она ответила. Я прижала трубку к уху, глядя в окно на серый городской пейзаж.
— Привет, — я улыбнулась, стараясь, чтобы в голосе звучала бодрость.
В ответ послышался хриплый, сиплый кашель, а затем:
— Алессия, привет, — прозвучал её усталый, провалившийся голос. Казалось, она еле держит трубку.
— Ты заболела? — спросила я, и моя наигранная веселость мгновенно улетучилась, сменившись беспокойством.
— Ну... — она вздохнула, и этот вздох перешел в новый приступ кашля. — Ладно если я, но Логан из-за температуры вообще не может нормально спать. Мне так его жалко, бедный малыш, весь горит.
В её голосе слышалась материнская тревога и бессилие. Я представила её бледной, с красным носом, бегающей между кроватями.
— Выздоравливайте скорее, — искренне пожелала я. — Нужно чем-то помочь?
— Спасибо, нет, справимся. А что у тебя? Как там у тебя с Каспером? — по голосу было слышно, что она перевернулась на подушке, пытаясь устроиться поудобнее для сплетен, ведь даже болезнь не могла убить в ней любопытство.
Вопрос застал меня врасплох. Щёки моментально вспыхнули румянцем.
— Эм, ну... — я запнулась, бесцельно водя пальцем по столешнице. — Вообще... я, кажется, вошла в его ад. И этот ад оказался комнатой похоти, которую он с невозмутимым видом называет «храмом». И там такое происходит.
— О-о-о, — протянула она, и в её хриплом голосе тут же проснулся живой интерес. Кашель будто отступил на секунду. — Мне уже очень интересно. Рассказывай всё, подробно!
Я сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями.
— Ну, было уже два круга. Смирение и осознание. Смирение — это было на огромной кровати, а потолок над ней... он весь в зеркале. Ты представляешь? Видеть всё. Себя. Его. Каждый твой унизительный вздох. А осознание... — я замялась на секунду, но потом выпалила: — Это когда я должна была ласкать себя, а он просто смотрел. Только смотрел. Без единого слова.
В трубке на секунду воцарилась тишина, а затем раздался её сдавленный, хриплый :
— Ого... — Она хихикнула, и смех тут же перешел в затяжной кашель. — То есть все-таки я была права. Он не лёд, Алессия. Он огонь. Самый настоящий, обжигающий огонь. Просто скрытый за толстой стеной льда.
— Недавно вообще в кино звал, — продолжила я, снова краснея. — На фильм «Романтика». И я, дура, подумала, что это... ну, знаешь, попытка сближения. Но никакой романтики не было! Все те... действия... которые были между нами, оказывается, были записаны на камеру. И мы сидели и смотрели это на большом экране. Как какое-то артхаусное кино.
— Да у вас там не страсть, а настоящий триллер с элементами порно! — крикнула она хрипло, и я даже услышала, как она шлепнула рукой по одеялу от восторга. — Я хвораю, а у тебя там такие страсти кипят! Ты влюбляешься в него?
Я замерла. Влюбляюсь? Я влюбляюсь в него?
Слова Виолетты прозвучали как удар обухом по голове. Они повисли в тишине, громкие и неоспоримые, заставляя мое сердце бешено колотиться о ребра. Я почувствовала, как жар разливается по шее и поднимается к щекам.
— Алессия? — голос Виолетты вернул меня к реальности. — Ты там? Если ты не знаешь ответа, но ищешь к нему хоть какие-то оправдания, хоть какие-то способы хоть как-то сблизиться, то, скорее всего, ты уже влюбляешься. Если ты просыпаешься и засыпаешь с мыслями о нём, то да, мой друг, ты влюбляешься.
Я сглотнула комок в горле, пытаясь найти рациональное объяснение этому хаосу внутри меня.
— Я бы не назвала это «влюбляюсь», — выдохнула я, стараясь, чтобы голос звучал убедительно. — Это... Скорее всего, просто похоть. Химия. Инстинкты. Ничего больше.
В этот момент в трубке послышались приглушенные шаги и низкий мужской голос на заднем фоне. Энтони что-то говорил, неразборчивое, о лекарствах или воде.
— Энтони, подай, пожалуйста, таблетки и стакан воды, — проговорила Виолетта, отвлекаясь от нашего разговора. А затем ее внимание снова было приковано ко мне, ее тон стал назидательным, несмотря на хрипоту. — Так что, Алессия, делай выводы. Скорее всего, ты влюбляешься. Или уже влюбилась. И отрицание — это лишь первая стадия.
У меня перехватило дыхание. Мысль о том, что Энтони слышит каждое наше слово, заставила меня сгорать со стыда.
— Ты зачем это всё говоришь перед Энтони?! — прошипела я, чувствуя, как становлюсь пунцовой, прямо как спелый помидор. Мне казалось, что мое лицо излучает жар, который можно почувствовать даже через телефон.
Виолетта флегматично хмыкнула, и я услышала, как она глотает таблетку.
— Да расслабься ты. Он же всё равно всё знает. У меня в этой комнате, кажется, прослушка нахер стоит, я скоро его самого побью за это, — она махнула рукой, и в ее голосе сквозь болезнь прорвалось привычное сорвиголовное веселье.
Я чуть не взорвалась. Смех и ужас смешались во мне в один клубок. Эта девушка была абсолютно непредсказуема.
— Виолетта! Это же твой муж! Ты не можешь просто так...
— А он не может просто так подслушивать! — парировала она, и снова закашлялась. — Короче, наслаждайся своим адом с ангельским лицом. А мне надо выживать здесь с больным ребенком и шпионом-мужем. Держи в курсе! Пока!
Она бросила трубку, оставив меня наедине с оглушительной тишиной и еще более оглушительной мыслью, которая теперь пульсировала в висках: А что, если она права?
Я вышла из своей комнаты и пошла к Касперу в кабинет. Сердце бешено колотилось, смесь ярости, стыда и какого-то странного возбуждения толкала меня вперед. Я не раздумывала, не строила планов. Рука сама распахнула тяжелую дверь без стука.
Он сидел за массивным дубовым столом, погруженный в экран ноутбука. Он не вздрогнул, не поднял глаз. Казалось, он ожидал этого вторжения.
— У меня есть в телефоне прослушка? — выпалила я, едва переведя дух. Вопрос повис в воздухе, острый и обвиняющий.
Только тогда он медленно поднял на меня взгляд. Его ледяные глаза были спокойны, почти скучающи.
— Да, — ответил он просто, одним сокрушительным словом, как будто мы обсуждали погоду.
Я готова была взорваться как переспелый помидор. Жар хлынул ко мне в лицо, сдавил виски. Предательская дрожь пробежала по рукам.
— Зачем? — прошипела я, делая шаг к столу, впиваясь пальцами в столешницу.
Он откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди. В его позе не было ни смущения, ни оправдания. Лишь холодная, непререкаемая уверенность.
— Для твоей же безопасности, — произнес он ровным, мертвым тоном, который звучал как приговор.
Мозг отказался верить. Это было слишком чудовищно.
— И жучок?! — в голосе прозвучал надлом. Я уже почти не сомневалась в ответе.
Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. Без единой тени раскаяния.
— Да. Всё есть. Жучок, прослушка, — он перечислил это, будто рассказывая меню на завтрак. — Трекер в телефоне, конечно.
Мир сузился до размеров его кабинета, до его невозмутимого лица. Казалось, стены сдвигаются, давя на меня.
— Так нельзя! — выкрикнула я, и голос сорвался на высокой ноте, полный беспомощной ярости.
Он медленно поднялся из-за стола. Его высота и ширина плеч вдруг снова стали подавляющими. Он сделал всего один шаг в мою сторону, но его присутствие заполнило собой все пространство.
— Можно, — возразил он тихо, и в его тихом голосе сквозь лед прорвалась сталь. — Боже, Искорка, — он произнес мое прозвище с легким, почти отеческим снисхождением. — Я мафиозный босс Риццо. Мне можно. Всё, что я считаю нужным для защиты того, что принадлежит мне. А ты... — его взгляд скользнул по мне, от макушки до пят, властный и безраздельный, — Пока что принадлежишь мне. И твоя безопасность — моя ответственность. И мои правила.
Его пальцы, холодные и твёрдые, подняли моё лицо за подбородок, заставляя встретиться с его взглядом. В его бледно-голубых глазах не было ни намёка на утреннюю расслабленность — только та самая знакомая, всепоглощающая интенсивность, которая предвещала бурю.
Второй рукой он медленно, почти с нежностью, убрал непослушную прядь волос с моего лица, заправив её за ухо. Его прикосновение обжигало холодом.
— Готова к третьему кругу ада, Искорка? — его голос прозвучал тихо, но каждое слово упало, как отточенная сталь, разрезая тишину.
Я не смогла бы отвести взгляд, даже если бы захотела. Его глаза держали меня в плену, видя каждый мой страх, каждое колебание, каждую искру неподдельного, животного возбуждения, которое всегда рождалось от его власти.
Я чувствовала, как дрожь пробегает по всему телу, но это была не дрожь страха. Это была дрожь предвкушения. Признания. Принятия.
— Да, — выдохнула я, и мой шёпот прозвучал громче любого крика в гулкой тишине коридора.
Это было не поражение. Это было согласие на условия игры. На его игру. На его ад.
Его губы тронула едва заметная, победоносная улыбка. Он не сказал больше ни слова.
Он взял меня за руку — его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья стальным обручем, не причиняя боли, но и не оставляя ни малейшего шанса на сопротивление — и повёл из кабинета. Мы молча прошли по длинному коридору, затем спустились по широкой лестнице на первый этаж. Наши шаги глухо отдавались на мраморном полу. Он вел меня уверенно, без колебаний, как будто вещь, которая ему принадлежала.
Мы прошлись по тому самому безликому коридору в глубине особняка, где всё всегда пахло стариной и тайной. Остановились около той самой неприметной двери, за которой скрывался его «храм». Он достал ключ, повернул его в замке с тихим щелчком, и створки бесшумно отворились.
Мы спустились вниз по узкой лестнице, прошли короткий, слабо освещенный коридор, и он распахнул последнюю дверь.
Красный свет, густой, как кровь, и бархатный, как страсть, мгновенно обволок меня, поглотил, лишил ориентации в пространстве. Воздух снова запах дорогими сигарами, кожей и чем-то неуловимо электрическим, возбуждающим. Я снова была здесь. В его логове. В его святилище. Готовая к следующему кругу.
Я посмотрела на тот самый Х в углу, и меня пробила дрожь. Холодная, острая волна страха и запретного любопытства пробежала по позвоночнику, заставив пальцы непроизвольно сжаться. В фиолетовом свете конструкция казалась еще более грозной и окончательной, обещая абсолютную, безоговорочную капитуляцию.
— Не переживай, я же говорил, что это ты выберешь уже сама, — его голос прозвучал ровно, без давления, словно он комментировал погоду. Но в его глазах, затянутых дымкой холодного наблюдения, читалось знание. Знание того, что рано или поздно этот выбор состоится.
Я отвела взгляд от металлических балок, чувствуя, как жар стыда и возбуждения пылает на щеках. Мой взгляд упал на него, ища хоть какую-то опору в этом море непонятных, пугающих ощущений.
— И что мы сейчас будем делать? — прошептала я, и мой голос дрогнул, выдав всю мою неуверенность.
Он медленно, с хищной грацией, закрыл расстояние между нами. Его пальцы, холодные и твердые, приподняли мой подбородок, заставляя встретиться с его ледяным взглядом.
— Сейчас, Искорка, — его голос был тихим, но каждое слово падало с весом свинца, — мы продолжим твое образование. Ты прошла Смирение. Познала Осознание. Теперь пришло время Искушения.
Одной рукой он мягко, но неумолимо развернул меня спиной к себе. Его ладони легли на мои плечи, и он медленно, почти ритуально, повел меня не к жуткому кресту в углу, а к центру комнаты, к массивному кожаному ложу.
— Ложись, — скомандовал он, и в его тоне не было места для пререканий.
Я повиновалась, ощущая, как прохладная кожа дивана холодит мою разгоряченную кожу. Он стоял надомной, загораживая свет, его фигура казалась огромной и всепоглощающей в мерцающем сиянии.
— Искушение — это не про боль и не про принуждение, — начал он, его пальцы скользнули по кромке моей майки, едва касаясь кожи. — Это про обещание. Обещание такого наслаждения, перед которым невозможно устоять. Которое заставит молить о большем. И которое я дам... только когда буду уверен, что ты его заслужила.
Он наклонился, и его губы почти коснулись моей шеи. Дыхание было горячим, обжигающим на контрасте с холодом комнаты.
— Сегодня ты будешь учиться просить. Не потому, что я прикажу. А потому, что твое тело не сможет иначе. Ты будешь умолять меня о том, чтобы я остановился... и о том, чтобы я никогда не останавливался.
Его рука скользнула ниже, ладонь легла на мой живот, и я почувствовала, как все внутренности сжались в тугой, дрожащий комок от этого властного, обещающего прикосновения.
— Готовься, Алессия, — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то темного, сладкого и опасного. — Этот круг будет самым долгим.