28. Мечта.
Я повернулась к нему. В полумраке комнаты его лицо было смутным силуэтом, но я чувствовала на себе тяжесть его взгляда. Я нашла его глаза — два бледных, холодных озера в темноте — и удержала их, не отводя взгляда.
И затем я сделала это.
Я сама закрыла расстояние между нами. Медленно, почти не дыша. Мои губы нашли его губы.
Это был не нежный, не вопросительный поцелуй. Это было действие. Поступок. Заключение договора. Признание. Капитуляция. Всё сразу.
Он замер. Его губы под моими были неподвижны, холодны и удивлённо мягки. Он не ответил сразу. Он позволил мне вести. Позволил мне быть инициатором этого малого, но такого огромного акта.
Я чувствовала вкус его — холодный, с оттенком дорогого виски и чего-то неуловимого, что было просто его сутью. Я чувствовала лёгкое колючее прикосновение его щетины. Слышала, как его дыхание, ровное и глубокое всего секунду назад, замерло, а затем вырвалось из груди чуть слышным, сдавленным звуком.
Я сама. Я сама это сделала.
И тогда его рука медленно, почти нерешительно, поднялась и коснулась моего лица. Его пальцы впились в мои волосы, не грубо, а с какой-то новой, непривычной осторожностью. И только тогда он начал отвечать.
Его поцелуй не был яростным или властным. Он был... удивлённым. Исследующим. Глубоким. Как будто он впервые по-настоящему чувствовал меня, а не просто принимал то, что я ему отдавала.
Когда мы наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, в тишине комнаты звучало только наше прерывистое дыхание. Его глаза в темноте горели странным, новым огнём — не холодным пламенем обладания, а чем-то более сложным и глубоким.
— Вот это, — прошептал он, и его голос был хриплым, почти неузнаваемым, —Было неожиданно.
И в его тоне не было насмешки. Было лишь тихое, безмолвное потрясение. Потрясение от того, что я, наконец, перешла ещё одну невидимую грань. Добровольно.
Я лежала на спине, уставившись в тёмный потолок. Между нами сохранялась дистанция в несколько сантиметров прохладных простыней. Его дыхание было ровным, но я знала — он не спит.
— Расскажи мне что-нибудь, — попросила я шёпотом, не поворачивая головы в его сторону.
Тишина затянулась, такая густая, что я уже начала думать, что он проигнорирует просьбу.
— Что рассказать? — наконец отозвался он. Его голос в темноте звучал низко и глухо, без эмоций.
— Не знаю. Что-то смешное. Из детства, — настаивала я, всё так же глядя в потолок, как будто разговор был обращён к нему, а не к человеку рядом.
Он тяжело вздохнул. Послышался лёгкий шелест ткани — он, кажется, провёл рукой по лицу.
— Ладно, — он произнёс это слово с лёгкой, почти что усталой уступчивостью. — Однажды... мне было лет десять. Я решил, что могу летать.
Я не повернулась, но моё внимание полностью сфокусировалось на его голосе.
— У меня был... зонтик. Шёлковый, с резной ручкой. Дорогущий, из кабинета отца. — Он сделал паузу, и в его голосе послышалась тень чего-то, что могло бы сойти за иронию. — Я забрался на крышу. Трёхэтажную. Раскрыл его и прыгнул.
Я задержала дыхание, представив себе это зрелище.
— Зонтик, само собой, вывернулся наизнанку мгновенно. Я приземлился в кусты самшита. Очень колючие кусты, — его тон был ровным, будто он докладывал о погоде. — Слуги вытаскивали меня оттуда с полчаса. Весь в царапинах. А отец... — он снова замолчал, и на этот раз пауза была тяжелее. — Отец потом месяц заставлял меня чинить тот зонтик. Сам. Говорил, если сломал — умей чинить. С тех пор ненавижу самшит.
Он закончил. История была рассказана без смеха, без ностальгии. Сухие факты. Но для него и это было откровением.
Я молчала, переваривая услышанное. Это был не просто анекдот из детства. Это было ключом к пониманию всей его системы координат: риск, расчёт, неизбежное падение и суровое, практичное наказание вместо утешения.
— Спасибо, — наконец выдохнула я в тишину.
Он не ответил. Но через мгновение я услышала, как он перевернулся на другой бок, спиной ко мне. Разговор был окончен. Дверь в его прошлое, приоткрывшаяся на миллиметр, снова захлопнулась. Но щель осталась.
Я лежала на спине, вглядываясь в узоры теней на потолке. Его история висела в воздухе — суровая, как удар ремнём, без намёка на теплоту. И вдруг мне захотелось бросить в эту мглу что-то хрупкое. Что-то своё.
— А я как-то раз была маленькая, — начала я, и голос прозвучал странно громко в тишине. Я говорила не ему, а в потолок, в прошлое. — Не помню, сколько мне было. Мама ещё была жива. И Риккардо... старший брат. Наверное, лет шесть.
Воздух рядом со мной сдвинулся. Он не повернулся, но я почувствовала, как его внимание стало острым, как лезвие.
— Отец вёл важные переговоры в кабинете. С какими-то очень серьёзными людьми в чёрных костюмах. — я сделала паузу, собираясь с духом. — А мы с Риккардо играли в прятки. Я залезла в кабинет... в самый большой ящик его письменного стола. Тот, что с громоздкими папками.
Я на миг закрыла глаза, снова ощущая пыльный запах старых бумаг.
— И застряла. Не могла выбраться. Риккардо меня искал, а я сидела в темноте и боялась пошевелиться. А потом... — я чуть не засмеялась сейчас, вспоминая, — Потом отец открыл этот ящик, чтобы достать документ. А там я. Сижу, вся в пыли, и реву.
В голосе прозвучала смешинка, но в горле стоял комок.
— Эти важные дяди такие... остолбенели. А отец... — я сглотнула, — Он не стал ругаться. Просто посмотрел на меня так... с таким обречённым видом. Вытащил меня за руку, отряхнул и сказал этим людям: «Господа, познакомьтесь. Моё самое ценное дело». Все засмеялись. Даже серьёзные дяди. А Риккардо потом месяц меня «секретным документом» называл.
Я замолкла. Эхо того смеха затихло, оставив после себя лишь пустоту. Смешная и нелепая история. Почему я это сказала?
Он не засмеялся. Не съязвил. Тишина стала густой и тяжёлой.
Внезапно он перевернулся. Не на меня. На спину. Простыня зашуршала.
— Глупо, — прошептала я в подушку, уже жалея о своей слабости.
— Нет.
Его голос прозвучал тихо, но с такой неожиданной твёрдостью, что я вздрогнула.
Затем его рука легла мне на живот. Не на бедро, не на талию. Именно на живот. Ладонь была плоской, тёплой и неподвижной. В этом не было ни ласки, ни желания. Это было что-то другое. Молчаливое принятие. Печать. Знак, что он услышал. Что эта хрупкая, нелепая история имеет право на существование. Здесь. Сейчас. Между нами.
Мы лежали так в темноте, и его рука на мне весила больше любого произнесённого слова. Это было страшнее и интимнее любой близости.
— Спасибо, — произнёс он после паузы.
И тогда я почувствовала это.
Не просто тепло его ладони на моём животе. Нечто большее. Глубокое, неистовое тепло, которое исходило не от его кожи, а из самого центра его существа. Оно проходило сквозь ткань моей футболки, сквозь кожу, мышцы, достигая чего-то самого сокровенного внутри меня.
Это было не физическое ощущение. Это было.... Мост, внезапно перекинутый через пропасть между нашими мирами. Его молчаливое «спасибо» было тяжёлым и настоящим, как слиток золота. Он принял моё воспоминание. Принял тот кусочек моей боли и нежности, который я ему доверила. И этим теплом он плавил лёд, который всегда витал вокруг него.
Я задержала дыхание, боясь спугнуть этот хрупкий, невероятный момент. Его пальцы не шевелились, но казалось, что они не просто лежат на мне, а держат что-то бесценное и хрупкое.
Он не сказал больше ни слова. Не нужно было. Это тепло говорило громче любых слов. Оно говорило о том, что где-то под всеми этими слоями льда, власти и расчёта всё ещё тлеет что-то человеческое. Что-то, что может быть тронуто историей о маленькой девочке, застрявшей в отцовском столе.
Я медленно выдохнула, и моё тело наконец расслабилось под его тяжёлой, тёплой ладонью. Мы лежали в тишине, и это тепло становилось нашим общим секретом. Самым ценным из всего, что у нас было.
Я не заметила, как заснула.
Это случилось не вдруг. Это пришло постепенно, как тёплая волна, накатывающая на берег. Сначала дыхание Каспера стало ровным и глубоким, сливаясь с ритмом моего собственного. Тяжёлая, тёплая ладонь на моём животе перестала быть отметиной, границей, напоминанием. Она стала просто весом. Тёплым, тяжёлым, почти успокаивающим якорем, удерживающим меня в настоящем моменте.
Мысли о прошлом, о Риккардо, о матери, медленно расплылись, утратили свою остроту. Образы стали мягкими, неясными, как рисунки на воде. Напряжение, что всегда жило в моих плечах, в сжатых челюстях, начало таять, уступая место приятной тяжести.
Я не боролась со сном. Не вжималась в подушку, пытаясь сохранить бдительность. Не прислушивалась к каждому его движению, ожидая подвоха. Я просто... отпустила. Позволила тёплой тьме накрыть себя.
Это был не побег. Это была капитуляция другого рода. Полное, абсолютное доверие к тишине, к темноте, к тому, что он не нарушит этот хрупкий мир. Его дыхание было ровным фоном, его рука — гарантией, что я не улечу в кошмарах.
И я заснула. Глубоко. Без снов. Без страха. Без той вечной напряжённости, что съедала меня изнутри с тех пор, как я переступила порог его дома. Впервые за долгое время моё тело и разум полностью расслабились, найдя неожиданное, немое успокоение в присутствии своего тюремщика.
Утро застало меня врасплох. Я проснулась не от резкого звука или внутренней тревоги, а мягко, постепенно, как будто выплывая со дна тёплого, спокойного моря.
Сознание возвращалось медленно. Первым, что я ощутила, был вес. Тяжёлая, тёплая рука была закинута на меня, лежала на моём боку, владея бесцеремонно и в то же время удивительно естественно. Я не отдернулась. Не замерла в панике.
Я лежала, прислушиваясь к его дыханию — ровному, глубокому, спокойному. Он всё ещё спал. Его лицо в утреннем свете, пробивавшемся сквозь щели штор, казалось другим — без привычной маски холодной собранности, черты были размягчены.
И тогда я сделала это почти непроизвольно, повинуясь какому-то глубинному, сонному импульсу. Я чуть придвинулась к нему, ища тепла. Моё движение было едва заметным, но его тело отреагировало мгновенно, даже во сне.
Его рука, лежавшая на мне, не убралась. Она обняла меня крепче, увереннее, притянула ближе. Я не сопротивлялась. Я позволила этому случиться. И сама уткнулась лицом в его грудь.
Его кожа пахла сном, чистотой и им — его уникальным, холодным, пряным запахом, который теперь казался мне не угрозой, а... чем-то знакомым. Почти своим. Я чувствовала под щекой ритмичный, мощный стук его сердца. Твёрдые мышцы его груди. Это не было страшно. Это было... надёжно.
Мы лежали так в тишине утра — он, всё ещё спящий, крепко держащий меня в объятиях, и я, прижавшаяся к нему, как к единственной скале в бушующем море. Никаких игр. Никакой борьбы. Никаких кругов ада. Просто два тела, нашедшие неожиданный покой в близости друг друга. И в этом была странная, пугающая и всепоглощающая правда.
Я вздохнула тихо и начала аккуратно, с величайшей осторожностью, выбираться из-под его руки. Его пальцы на мгновение сжались, будто не желая отпускать, даже во сне. Но затем хватка ослабла, и я смогла высвободиться. Он не проснулся, лишь повернулся на другой бок, его лицо снова ушло в тень. Я встала с кровати, босиком выскользнула из его комнаты и прошла по холодному паркету в свою. Воздух здесь пахёл по-другому — нейтрально, безопасно. Я взяла с стула чистое бельё, лёгкие штаны и простую футболку, и направилась в ванную.
Дверь закрылась с тихим щелчком. Я включила воду в душе, почти обжигающе горячую, и встала под сильные струи, позволив им смыть с кожи остатки его запаха, ощущение его рук, призрачное тепло совместной ночи. Я мылась тщательно, но без нервной ярости, как накануне. Процесс был почти механическим — смыть, очиститься, вернуть себе ощущение собственных границ.
Завернувшись в полотенце, я вернулась в свою комнату, оделась, быстро высушила волосы полотенцем и собрала их в небрежный хвост. Никакого макияжа. Никаких масок.
На кухне царила тишина. Я налила себе кофе из стоявшей на плитке турки, нашла в холодильнике йогурт. Села за стол у окна, глядя на проснувшийся город. Кофе был горьким и обжигающим. Йогурт — холодным и нейтральным.
Я завтракала в одиночестве, и это одиночество после утренней близости казалось особенно громким. Я не слышала его шагов. Он, видимо, ещё спал. И в этой тишине, за этим простым завтраком, я чувствовала себя не пленницей, не жертвой, а просто женщиной, пытающейся собрать осколки своей жизни в нечто новое, пугающее и непонятное. Одинокой женщиной за завтраком, с памятью о тепле его тела на своей коже.
Дверь на кухню открылась бесшумно. Вошёл Каспер. Его волосы были слегка влажными от душа, он был в простых чёрных тренировочных штанах и такой же футболке. Он пах мятой и свежестью, и от этого его привычная аура холода казалась ещё более пронзительной. Он молча подошёл к кофемашине, заварил себе эспрессо, не глядя на меня.
Тишина повисла густая, как сливки. Я смотрела на него, на его сосредоточенную спину, и решила нарушить её.
— Доброе, — проговорила я, и мой голос прозвучал хрипловато от утренней тишины.
Он обернулся, опёрся о столешницу и поднял свою чашку. Его ледяные глаза встретились с моими.
— Утро, — добавил он просто, отхлебнув кофе.
Он подошёл к столу и сел напротив меня. Утренний свет падал на его лицо, делая его черты ещё более резкими. Он смотрел на меня, не отрываясь, и этот взгляд был тяжёлым, изучающим.
— Какая у тебя мечта? — внезапно спросил он. Его голос был ровным, без намёка на шутку.
Я поперхнулась кофе.
— Что? — не поняла я, отставляя кружку.
— Говорю. Какая у тебя мечта, — повторил он, не меняя интонации. Его пальцы медленно вращали чашку на столе.
Я замерла, пытаясь понять, в какую ловушку он меня заманивает на этот раз. Но в его глазах не было насмешки. Был лишь холодный, деловой интерес.
— А... мечта? — я растерянно провела рукой по волосам. — Наверное... открыть свой салон красоты. Или же салон СПА. Быть там главной. И не быть... — я запнулась, но решила дожать, — не быть трофейной женой.
Его губы дёрнулись. Не в улыбку. Скорее, в подобие усмешки, но беззвучной. Он медленно поставил кружку на стол, словнув её от себя.
— Хочешь быть боссом? — уточнил он, и в его голосе послышалась та самая опасная, хищная нотка, которая всегда предвещала либо боль, либо нечто невообразимое.
— Ну да, — я неуверенно улыбнулась, чувствуя, как учащается пульс. — Мне охота что-то своё. Маленькое, но своё.
Он не ответил сразу. Он смотрел на меня, и в его глазах что-то вычислялось, строились планы, оценивались риски.
— Интересно, — наконец произнёс он, и это слово прозвучало как приговор и обещание одновременно. Он отпил последний глоток кофе и поднялся. — Хорошо.
И, не добавив больше ни слова, он развернулся и пошел к выходу из кухни, оставив меня наедине с недосказанностью, стуком собственного сердца и странным чувством, что я только что заключила сделку с дьяволом, даже не поняв её условий.
— Каспер! — крикнула я ему вслед и, сорвавшись со стула, побежала за ним. — Постой! Что ты задумал?
Он остановился в дверном проеме, не оборачиваясь, лишь слегка повернул голову, давая понять, что слушает. Его спина была напряжена, словно у хищника, готового к прыжку.
— Ничего, — его голос прозвучал ровно, без единой эмоции, и от этого стало еще тревожнее.
— Не верю! Нет, ты точно что-то задумал! — я схватила его за рукав, заставив наконец обернуться. — Говори, быстро!
Он медленно перевел взгляд с моей руки на мое лицо. Его ледяные глаза сузились, в уголках губ заплясали знакомые колкие искорки.
— Ты мне приказываешь, Искорка? — он произнес мое прозвище с легким, почти неслышным шипением, которое заставляло кожу покрываться мурашками.
Я выпрямилась во весь рост, не отпуская его рукава, и посмотрела ему прямо в глаза, бросая вызов.
— Да. — в моем голосе прозвучала сталь, которой я сама от себя не ожидала.
Он замер на мгновение, будто оценивая эту новую, дерзкую версию меня, а затем тихо, почти сдавленно вздохнул. В этом вздохе была тень усталости, может быть, даже раздражения, но не гнева.
— Я правда ничего не задумал, — произнес он уже мягче, но все так же непроницаемо.
— Тогда зачем спросил? — не сдавалась я, чувствуя, как по нервам ползут мурашки. — Просто так?
Он наклонился чуть ближе, и его взгляд стал пристальным, пронзительным.
— Для чего ты попросила меня ночью рассказать что-то из детства? — перевел он вопрос в мою сторону.
Я отступила на шаг, смущенная внезапным поворотом.
— Просто... — я пожала плечами, уходя от прямого ответа. — Ну, и чтобы что-то узнать о тебе.
Тут же я пожалела о сказанном, ожидая колкости. Но вместо нее он ткнул меня пальцем в лоб. Жест был внезапным, но безобидным, почти снисходительным. Я непроизвольно поморщилась, отшатнувшись.
— Я тоже спросил, — его голос прозвучал тихо и четко, пока я терла уязвленное место, — Чтобы что-то узнать.
Он развернулся и вышел, оставив меня в полной тишине кухни с новыми вопросами и странным ощущением, что только что проиграла очередной раунд в нашей молчаливой войне.