27. Ипостась.
День рождения Нико. Два года. Целая жизнь, промелькнувшая в одно мгновение.
Машина Каспера бесшумно подкатила к знакомым кованым воротам особняка Манфреди. Сердце сжалось от странного чувства — будто возвращалась в свой сон, будучи уже окончательно проснувшейся. Я вышла, поправляя платье. Сзади охранники выгружали горы коробок — игрушки, одежда, всё, на что упал глаз в дорогих детских бутиках. Я скупила полмагазина, пытаясь заглушить этим подаркам ту пустоту, что образовалась внутри.
Каспер вышел следом. Его тёмный костюм выглядел чужеродно на фоне солнечного, уютного сада моего детства. Он молча предложил мне руку. Его прикосновение было прохладным и твёрдым, напоминая, кто я теперь и с кем я.
Мы вошли внутрь. Знакомый запах — старого дерева, воска для полировки и цветов, которые Кармела всегда расставляла в вазах — ударил в нос. Что-то в груди болезненно дрогнуло. Дом. Но почему-то сегодня он пах ещё и чужим. Или это я стала чужой? После всего, что было, после комнат с красным светом, после его взгляда, после убийств... я чувствовала себя грязной. Запятнанной. Даже когда я стреляла в Риккардо, даже когда хоронила Адриану, этого чувства не было. Оно пришло позже. С ним.
В гостиной было солнечно и тихо. Отец стоял у камина, он казался старше. Его взгляд встретился сначала с моим, в нём мелькнуло что-то сложное — боль, тоска, принятие? — а затем перешёл на Каспера и стал непроницаемым, холодным.
— Лючио, — произнёс Каспер первым, его голос прозвучал вежливо-нейтрально, но в нём чувствовалась сталь. Он не кивнул, не подал руки. Просто констатировал факт нашего присутствия.
— Каспер, — отец ответил тем же тоном.
Два патриарха, два мира, измеряющие друг друга взглядами.
Я порывисто подошла к отцу, встала на цыпочки и поцеловала его в щёку. Его кожа пахла привычным табаком и дорогим коньяком.
— Папа, — прошептала я.
Он молча положил тяжёлую руку мне на плечо, на мгновение задержав её там. Это было всё, что он мог позволить себе при нём.
Затем на пороге появилась Кармела. Она сияла, как всегда, своим внутренним светом, который, казалось, не могли погасить никакие тени. Увидев меня, она расплылась в улыбке и широко раскрыла объятия.
— Алессия!
Я утонула в её объятиях, в знакомом запахе ванили и детской присыпки. На секунду мне показалось, что я могу снова стать той, прежней.
— Привет, — я улыбнулась, отстраняясь и пытаясь не показать, как дрожат руки. — Где именинник?
— Сколько всего! Он будет в восторге! — она взглянула на горы подарков, а потом на меня, и её глаза стали влажными. — Сколько всего... Он скоро проснётся, только покормила. Не верю, что ему уже два года...
Она посмотрела на моего отца с такой безграничной любовью и нежностью, что у меня в горле встал ком. Это был взгляд на того, с кем делишь не только жизнь, но и все её горести и радости.
Отец откашлялся, нарушая момент.
— Наверное, пусть девушки будут вместе, — произнёс он, его взгляд скользнул между мной и Кармелой, — а мы, Каспер, уйдём в мой кабинет. Обсудим дела.
Его тон не допускал возражений. Это был не вопрос, а приглашение, от которого нельзя отказаться.
Каспер медленно перевёл взгляд на меня. В его глазах на мгновение промелькнуло что-то — предупреждение? Напоминание? — прежде чем он кивнул Лючио с той же холодной вежливостью.
— Конечно, Лючио.
Он отпустил мою руку, и его пальцы на мгновение задержались на моей коже, оставляя лёгкое, почти неощутимое жжение. Напоминание. Я здесь. Я всё вижу.
И два самых могущественных мужчины в моей жизни молча вышли из гостиной, оставив меня наедине с Кармелой и с давящей тишиной, которая стала ещё громче после их ухода.
Тишина в гостиной после ухода мужчин стала густой и звонкой. Я бессознательно теребила складки платья, всё ещё чувствуя на коже холодное прикосновение Каспера.
— Виолетта не приедет? — спросила я, чтобы разрядить обстановку, глядя в окно на ухоженный сад.
Кармела покачала головой, её лицо омрачилось лёгкой заботой.
— Она занята Логаном, — вздохнула она. — Он приболел. Температура, капризничает. Энтони тоже там, на взводе, с ним. Весь в отце, не отходит ни на шаг.
— Ну ничего, — я сделала усилие, чтобы улыбнуться, почувствовав лёгкий укол разочарования. Мне не хватало её резкого, но такого живого присутствия. — Выздоравливают пусть.
Кармела подошла ближе, её глаза заискрились любопытством и материнской тревогой.
— А теперь рассказывай, — она присела на край дивана, пристально глядя на меня. — Как он? Прям сильно холоден? А то я помню, как ты была почти без жизни месяц назад. Бледная, молчаливая... Я боялась за тебя.
Её слова ударили прямо в цель. Перед глазами моментально всплыли образы: багровый свет, холод металла, его всевидящий взгляд, моё собственное отражение в зеркале в моменты полнейшего подчинения и... стыдного наслаждения. Жар ударил в лицо, по шее, разлился по груди. Я почувствовала, как горит каждая щёчка.
Кармела не пропустила и секунды моего смущения. Её лицо расплылось в коварной, понимающей улыбке.
— Вижу этот румянец, — прошептала она, подмигнув. — Значит, не всё так плохо в датском королевстве? Холоден-то холоден, но... не всегда?
— Кармела! — я ахнула, чувствуя, как пылаю ещё сильнее. Я опустила глаза, пытаясь скрыть предательское смущение. — Всё... Всё не так просто.
— О, милая, с мужчинами ничего простого не бывает, — она откинулась на спинку дивана с видом искушённой женщины. — Они либо ломают, либо... раскрывают. И судя по тому, как ты сейчас вся вспыхнула, как будто тебя в первый раз поцеловали... Я бы сказала, он явно нашёл к тебе подход. Дьявольский, но подход.
Она поднялась и подошла ко мне, положив тёплую руку мне на плечо.
— Главное, чтобы тебе было хорошо. Ну, или... не совсем уж плохо, — уточнила она с хитрой улыбкой. — А теперь пошли, Нико, наверное, уже проснулся.
Мы пошли по коридору и поднялись на второй этаж. Зашли в детскую и Нико правду в уже проснулся. Его карие глаза смотрели на нас.
Я подошла к кроватке. Нико сидел, опершись на пухлые ручки, и серьёзно разглядывал новую погремушку. Увидев меня, его большие, тёмные, как у отца, глаза широко распахнулись.
— Привет, мой любимый младший брат, — прошептала я, и сердце сжалось от внезапной нежности. Я бережно взяла его тёплое, упругое тельце на руки. Он пах молоком, детским кремом и чем-то бесконечно родным. — Мой лапочка.
Нико не заплакал. Напротив, он уткнулся курносым носиком мне в шею и что-то радостно залопотал на своём тайном языке.
— Он так тебя любит, даже если забыл наверное, — посмеялась Кармела, наблюдая за нами с теплотой. — Дети чувствуют хороших людей.
Я не стала её разубеждать. Если бы она только знала. Если бы она знала, какие «хорошие» люди сейчас находятся в кабинете моего отца, и к кому на самом деле прижимается её сын.
Но в этот момент всё это не имело значения. Я унесла Нико в центр комнаты и опустилась с ним на мягкий ковёр, заваленный новыми игрушками. Он с радостным визгом принялся хватать яркие пластиковые кольца, трясти погремушкой, пытаясь засунуть её в рот.
Я забыла о Каспере, о его ледяных глазах, о том, что ждёт меня после этого визита. Я ползала за Нико по ковру, смешила его, целовала его пухлые щёки, слушала его беззубый смех. Это было просто. Искренне. Чисто. Это был островок нормальности в моём новом, безумном мире.
Я строила ему башню из кубиков, а он с восторгом её рушил. Я показывала ему, как заводится механическая собачка, а он смотрел на неё с благоговейным ужасом, потом осторожно трогал пальчиком.
В эти минуты я была просто Алессией. Старшей сестрой. Крёстной. А не той, чьё тело помнило прикосновение холодного металла и чья душа была заложником в опасной игре, правила которой диктовал её муж.
Но даже здесь, в лучах его беззаботного смеха, я чувствовала на себе незримую тяжесть взгляда из-за двери кабинета. Он давал мне эту передышку. Позволял играть в прежнюю жизнь. Но я знала — это лишь антракт. Спектакль ещё не окончен.
Мы валялись с Нико на мягком ковре, заваленном яркими игрушками. Я дула ему в пухлый животик, а он заливался счастливым, беззубым смехом, дрыгая ножками. Кармела, сидя рядом, смеялась вместе с нами, подкидывая ему мягкий мячик. В этот миг не было ни прошлого, ни будущего, только этот чистый, светлый момент.
И тут дверь в гостиную открылась.
Первым вошёл отец. Увидев нас, его строгое лицо смягчилось, и на губах появилась тёплая улыбка. Он словно на мгновение сбросил с себя груз лет и забот.
— Вот где у нас веселье, — проговорил он, и в его голосе звучала нежность.
Но мой взгляд сразу же переметнулся на второго вошедшего.
Каспер замер на пороге. Его лицо, обычно представляющее собой идеальную маску холодного спокойствия, на мгновение стало совершенно пустым. Он смотрел на меня. На то, как я, растрёпанная, с размазанной помадой, смеюсь, сжимая в объятиях маленького ребёнка. Его взгляд скользнул по моим рукам, обнимающим Нико, по моему лицу, сияющему непритворной, детской радостью, которую я уже давно забыла, как скрывать.
В его ледяных глазах что-то дрогнуло. Не умиление, нет. Что-то более сложное и глубокое. Что-то похожее на... нежность. Узнавание. Как будто он увидел впервые не ту Алессию, которую он приручал и ломал, а кого-то другого. Кого-то настоящего. И это зрелище на секунду выбило его из колеи, снесло все защитные барьеры.
Он стоял недвижимо, и тишина вокруг него стала густой и звенящей. Даже отец почувствовал это напряжение и бросил на него короткий, оценивающий взгляд.
Затем мгновение прошло. Каспер медленно перевёл дыхание, и его привычная маска безразличия вернулась на место, но что-то в его взгляде осталось — тень, глубокая трещина.
— Кажется, мы прервали самое важное мероприятие дня, — произнёс он наконец. Его голос был ровным, но в нём слышалась лёгкая, непривычная хрипотца. Он сделал шаг вперёд, его глаза всё ещё были прикованы ко мне. — Ты... умеешь с ними обращаться.
Это была не похвала. Это была констатация неожиданного, возможно, даже нежелательного факта. Он видел ещё одну грань меня, ту, о которой не знал. И это открытие, судя по его взгляду, было для него куда более шокирующим, чем любое проявление страсти или покорности.
Я медленно поднялась с ковра, бережно прижимая к себе тёплый, упирающийся в меня комочек — Нико. Он с любопытством уставился на нового человека своими огромными, тёмными глазами.
— Нико, смотри, кто тут есть, — прошептала я ему, покачивая на руках. — Надо вас познакомить.
Я подняла взгляд, скользнув по лицам троих взрослых в комнате. На лице отца — привычная сдержанная маска, но в глазах читалась лёгкая растерянность. Кармела смотрела с материнской нежностью и лёгким беспокойством. И Каспер... Его лицо было невозмутимым, но в глазах, тех самых ледяных озёрах, бушевала настоящая буря. Он смотрел на ребёнка на моих руках как на сложнейшую головоломку, которую необходимо решить.
— А кем считается Каспер для Нико? — спросила я, обращаясь ко всем троим сразу. Мой голос прозвучал на удивление спокойно, но внутри всё замерло.
Воцарилась краткая, но очень густая пауза. Кармела замерла, отец сдвинул брови, явно не ожидая такого вопроса.
Каспер первым нарушил тишину. Он сделал шаг вперёд. Его движение было плавным, но каждый мускул был напряжён. Он остановился в шаге от нас, его взгляд поднялся с ребёнка на меня.
— Кем? — он произнёс это слово тихо, растягивая его, будто пробуя на вкус. Его глаза сверлили меня, ища скрытый смысл в моём вопросе. Затем его губы тронула едва заметная, холодная тень улыбки. — Я — муж его старшей сестры. Пока что этого более чем достаточно.
Он не стал говорить «друг», «дядя». Он выбрал самое точное, самое неоспоримое определение, чётко обозначив свою позицию и свою связь. Через меня. Его взгляд, всё ещё прикованный ко мне, словно добавлял: «И это всё, что ему нужно знать. Пока».
Он протянул руку, но не к ребёнку, а ко мне. Его пальцы коснулись моей спины, едва ощутимо, почти по-отечески. Но в этом прикосновении читалось и что-то другое — собственнический инстинкт, напоминание.
— Не стоит перегружать ребёнка сложными терминами, — добавил он, и его голос приобрёл лёгкий, почти что насмешливый оттенок. — У него всё ещё впереди.
Я почувствовала, как под взглядом Каспера по спине пробежали мурашки. Его молчание было тяжелее любых слов. Но я сделала шаг вперёд, нарушив хрупкую тишину.
— Нико, смотри. Это мой муж, — проговорила я, и голос мой прозвучал тише, чем я хотела. Я посмотрела прямо на Каспера, в его ледяные, ничего не выражающие глаза. — Каспер, возьми моего брата.
Воздух в комнате застыл. Кармела замерла, прижав руку к губам. Отец выпрямился, его взгляд стал острым, готовым в любой момент вмешаться.
Каспер медленно перевёл взгляд с меня на ребёнка, потом на отца. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но в уголке глаза дрогнула крошечная мышца.
— Бери, — проговорил Лючио, и его низкий, властный голос разрезал напряжение. — Я разрешаю.
Это было больше чем просто согласие. Это был вызов. Передача ответственности. Признание прав Каспера в этом доме, какими бы мрачными они ни были.
Каспер кивнул, один раз, коротко и чётко. Затем он повернулся ко мне и протянул руки. Его движения были неожиданно плавными, лишёнными привычной резкости.
Я осторожно передала ему Нико. Малыш нахмурился, его маленькое личико сморщилось от недовольства при переходе с моих тёплых рук в холодную, непривычную твердость Каспера. Он завозился, издав недовольный звук.
Каспер принял его с удивительной аккуратностью. Его большие, сильные руки, привыкшие к грубости металла и кожи, теперь держали хрупкое тельце с почти невероятной осторожностью. Он не прижал его к себе, не начал укачивать. Он просто держал, изучая это маленькое существо с тем же интенсивным, аналитическим взглядом, с которым он изучал всё в этом мире.
Нико замолк, уставившись на незнакомое лицо. Его большие глаза были полны детского любопытства и лёгкой тревоги.
И в его глазах, в этих вечных льдах, на секунду мелькнуло что-то неуловимое. Не нежность. Не умиление. Нечто более глубокое и сложное. Признание хрупкости жизни. И тень той самой ответственности, о которой я спрашивала.
Через час мы уехали.
Дверь особняка Каспера закрылась за нами с глухим, окончательным щелчком. Воздух внутри был прохладным, стерильным и безжизненным после уютного, наполненного смехом и запахом детской присыпки дома Манфреди. Контраст был настолько резким, что по коже пробежали мурашки.
Не говоря ни слова, я прошла по мраморному холлу к лестнице. Каспер не остановил меня. Он остался внизу, его молчаливая фигура растворилась в полумраке, но я чувствовала его взгляд на своей спине, пока поднималась наверх.
В ванной комнате я щёлкнула замком — бесполезный, чисто символический жест. Я сорвала с себя платье, словно оно вдруг стало мне тесно, и швырнула его на пол. Затем сбросила нижнее бельё, чулки. Всё это пахло чужим домом, чужим счастьем, к которому я больше не принадлежала.
Я залезла в душевую кабину и включила воду. Почти обжигающе горячая, она ударила по коже, смывая не только косметику и запах дня, но и призрачное ощущение той, прежней Алессии, которая на несколько часов ожила в обществе брата. Я стояла, закрыв глаза, позволяя воде течь по лицу, смешиваясь с солёными каплями, которые я наконец позволила себе пролить.
Я мылась быстро, почти яростно, трубя кожу мочалкой, как будто могла стереть память о его руках, державших Нико, о его ледяном, аналитическом взгляде, устремлённом на беззащитного ребёнка. О том странном, неуловимом выражении в его глазах, которое я не могла расшифровать.
Завернувшись в большое, мягкое полотенце, я вышла из ванной. Вода капала с моих волос на прохладный паркет. В спальне было темно, лишь лунный свет серебрил края мебели.
Я остановилась посреди комнаты, вдруг осознав всю сюрреалистичность ситуации. Всего час назад я смеялась на полу с братом. А теперь я стояла одна в огромной, холодной спальне.
Тишина давила. И в этой тишине я ждала. Ждала, когда же послышатся его шаги за дверью. Ждала, когда этот хрупкий, временный мир, в котором я была просто сестрой, просто крёстной, окончательно рухнет, и я снова окажусь в его реальности. В наших с ним реальности.
Решение созрело тихо и бесповоротно. Не как вызов, не как поражение. Просто — факт. Сегодня я сплю здесь.
Я надела мягкие хлопковые шорты и футболку. Без колебаний, я вышла в коридор и толкнула тяжёлую дверь его спальни.
Он лежал, опираясь на подушки, свет от телефона освещал его сосредоточенное лицо. Он не поднял глаз, когда я вошла. Я откинула одеяло и легла на свою сторону кровати. Просто легла. Не к краю, не вжимаясь в матрас. Я легла спокойно, почти что по-хозяйски, уставившись в тёмный потолок.
Тишина длилась ровно до тех пор, пока я не устроилась поудобнее.
Только тогда он медленно опустил телефон на грудь. Я чувствовала его взгляд на себе, тяжёлый и оценивающий, скользящий по контуру моего тела под тонкой тканью.
— Если бы знал, что ты сюда идёшь, — его голос прозвучал в темноте низко и размеренно, без намёка на удивление, — Попросил бы принести яблоко.
Я не повернулась к нему. Продолжала смотреть в потолок.
— С какой стати? — спросила я ровно.
— Чтобы съесть его, пока ты будешь лежать и молча на меня и злиться, — ответил он так же спокойно. — Или строить планы моего свержения. Или просто наслаждаться тишиной. В любом случае, яблоко было бы кстати.
Он повернулся на бок, и я ощутила его тепло.
— В следующий раз будешь предупреждать? — его вопрос прозвучал уже прямо у моего уха, тихо, без требовательных ноток. Просто вопрос.
— Нет, — так же тихо ответила я.
Он коротко, тихо фыркнул. Не смех, а нечто вроде одобрения.
— Честно. Мне нравится.
Я не повернулась к нему, продолжая смотреть в потолок, но его слова висели в воздухе между нами.
— Что тебе нравится? — спросила я, и мой голос прозвучал ровнее, чем я чувствовала.
Он помолчал, и я слышала, как его дыхание ровное и глубокое.
— Твоя нестабильность, — наконец произнёс он, и в его голосе не было насмешки. Была холодная, аналитическая констатация. — Ты разная. Каждый день, каждый час. Но внутри всегда одна и та же версия тебя. Та, что сдалась. Та, что приняла правила. А вот снаружи... — он сделал лёгкую паузу, — Снаружи ты то пугливая мышка, готовая прыгнуть в норку от моего взгляда, то дерзкая кошка, выпускающая когти. То строптивая до ужаса, готовая на всё, лишь бы доказать, что ты всё ещё можешь со мной бороться.
Я замерла, слушая. Его слова были точным скальпелем, вскрывающим мою суть.
— И тебе это нравится? — выдохнула я, почти не осознавая, что говорю.
— Да, — ответил он без тени сомнения, и его голос приобрёл низкий, бархатистый оттенок, который я слышала только в самые интимные моменты. — Это заводит, Искорка. Это до чёртиков заводит.
Я почувствовала, как по спине пробежала волна жара. Не от стыда, а от чего-то другого. От признания. От того, что моя борьба, мои попытки сохранить себя, мои метания — всё это не раздражало его, а наоборот, было тем, что удерживало его интерес.
— Видеть, как ты пытаешься быть сильной, зная, что в любой момент я могу сделать тебя слабой... — его голос притих, стал почти что шёпотом, губы почти касались моего уха, — Видеть, как ты строишь из себя недотрогу, зная, что однажды моя рука снова ляжет на твою шею, а ты лишь застонешь... Это лучше любого наркотика.
Он не тронул меня. Он просто лежал и говорил. И его слова были страшнее и возбуждающее любого прикосновения.
— Так что да, мне это нравится. Продолжай в том же духе.
Я лежала неподвижно, впитывая его слова, каждое из которых обжигало сильнее любого прикосновения. В его голосе не было лести — лишь холодная, неумолимая констатация факта, от которой по коже бежали мурашки.
— А если я не буду? — выдохнула я, бросая вызов в потёмки. — Если я стану предсказуемой? Смиренной? Если перестану меняться?
Он коротко, тихо фыркнул прямо у моего уха. Звук был низким, почти что ласковым, и от этого стало ещё страшнее.
— Тоже заводит, — признался он, и в его голосе послышалась та самая опасная, хищная нежность, которая всегда предвещала бурю. — Потому что это будет означать, что ты окончательно сдалась. И тогда я смогу лепить из тебя всё, что захочу. Тихая, покорная версия тебя... у неё свой шарм. Свой вкус.
Его пальцы, не касаясь меня, провели по воздуху. Я чувствовала каждый миллиметр этого расстояния как ожог.
— Но, — его голос опустился до интимного, густого шёпота, полного тёмного огня, — Искорка, ты вся. Вся меня заводишь. Каждая твоя ипостась. Каждая маска. Каждая попытка быть не той, кто ты есть на самом деле.
Он наконец коснулся меня. Всего лишь кончиками пальцев, проведя по линии моего позвоночника поверх тонкой ткани футболки. Я вздрогнула, но не отпрянула.
— Но вот та, что постоянно меняется, — его пальцы остановились у основания моей шеи, — И открывается по-настоящему только там, внизу, в нашем «храме»... под красным светом, перед зеркалами... — его голос стал хриплым, почти срывающимся, — Та, что кричит от стыда и кончает от моих приказов... эта версия тебя...
Он наклонился так близко, что его губы коснулись моей кожи.
— Заводит ещё больше. Потому что она — самая честная. И она — только моя.