26. Романтика.
Я сидела на краю кровати, телефон прилип к уху. После той тишины и гула в собственной голове голос Кармелы прозвучал как глоток свежего воздуха. Наивного, простого, нормального.
— Привет, — я сама услышала, как по губам поползла улыбка. Настоящая, не вымученная. — Как ты?
— Алессия! Милая. Я хорошо, а ты как там? Не умерла ещё? — её голос прозвучал живо, с лёгкой, знакомой тревогой. Она всегда волновалась.
— Нет. Я жива, — выдохнула я, и это было правдой. Более чем. Каждая клетка моего тела помнила, что значит быть по-настоящему живой после вчерашнего. — Как папа? Как Нико?
— Лючио в порядке, ходит хмурый, как всегда, спрашивает про тебя. Нико постоянно плачет и спит. Такой проказник, — она посмеялась, и этот звук был таким домашним, таким далёким от всего, что происходило здесь. — Не хочешь приехать? Повидаться?
— Ой, я даже не знаю, — вздохнула я, и мои пальцы непроизвольно сжали край простыни. Приехать? Ворваться в тот мир с запахом домашней выпечки и детских смесей после... этого? Я бы не смогла. Не сейчас. — Наверное, точно не сегодня.
— Да, да, понимаю, — в её голосе послышалась лёгкая грусть, но она не стала давить. — Ты знала, что Шарлотта и Шон теперь вместе полностью живут?
— Серьёзно? — я искренне удивилась. — Нет, не знала. А разве они до этого не жили вместе?
— Ну, как Виолетта говорила, они так... как-то странно. И сейчас тоже странно, — Кармела снизила голос до доверительного шёпота, как будто кто-то мог подслушать. — Шарлотту бесит, что он её опекает. Хотя чего ждать от человека из мафии и который привык защищать.
— Ого, — я тихо посмеялась. Их проблемы казались такими земными, такими решаемыми после кругов касперова ада.
— Скоро у Нико день рождения, ты ведь помнишь? — её голос снова зазвучал радостно. — Мы с Лючио отпразднуем с семьёй, он не хочет наводить снова суету.
— Хорошо, я приеду, если смогу, — пообещала я, сама не зная, смогу ли вырваться из-под этой власти, из-под этого притяжения.
— Я буду ждать, — на фоне раздался требовательный, капризный плач. — Всё, проснулся, я побежала.
— Люблю, — сказала я почти шёпотом, но она уже не слышала — на том конце щёлкнуло.
Я опустила телефон на колени. Тишина в спальне снова оглушила меня. Но теперь она была другой. В ней звенел отголосок другого мира — простого, светлого, где есть детский плач, заботливая Кармела и дни рождения. Он был так близок и в то же время бесконечно далёк. Как снимок из прошлой жизни, которую я уже никогда не смогу проживать так же просто. Потому что теперь я знала, что где-то есть комнаты с алым светом, и что значит — смотреть в глаза демону, кончая под его взглядом.
Я сидела за кухонным столом, механически пережевывая еду, но не чувствуя её вкуса. Мысли были где-то далеко, в фиолетовом свете той комнаты, в памяти о его взгляде. Внезапная тишина была нарушена шагами.
В проеме кухни возник Ноэль. Он остановился, его бесстрастный взгляд скользнул по мне, оценивающе и холодно.
— Босс сказал, что у вас есть около часа, чтобы собраться и выйти на улицу, — произнес он ровным, лишенным всяких эмоций тоном, как будто объявлял расписание погоды.
Я просто кивнула, не удостоив его словами. Договорилась. Отложила вилку, встала и, не глядя на него, вышла из кухни.
В своей комнате я двинулась на автопилоте, но с чёткой целью. Час. Это не просто «выйти». Это — быть готовой к чему-то. К тому, что он запланировал.
Я надела узкие чёрные брюки, облегающие, но не сковывающие движения. Затем — тёмно-бордовый шёлковый топ на завязках, которые оставляли открытой спину и завязывались на шее. Эффектно, но не кричаще.
Села перед туалетным столиком. Быстрыми, точными движениями собрала волосы в небрежный, но на самом деле идеально продуманный пучок, выпустив несколько прядей, обрамляющих лицо. Макияж — лёгкий, но подчёркивающий: лёгкие смоки айс, чтобы усилить глубину взгляда, и почти незаметный румянец на щеках. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы сказать о неуверенности.
Я взглянула на свое отражение. В глазах всё ещё читалась лёгкая тревога, но в целом — образ был собран, элегантен и готов встретить всё, что уготовил ей этот день и этот человек. Я была готова.
Я вышла из комнаты, ощущая каждый шаг по паркету. Легкие брюки шелестели, шёлковый топ холодком касался кожи. На первом этаже я взяла с вешалки свою кожаную куртку, накинула её на плечи, не продевая руки в рукава, и вышла на улицу.
Воздух был прохладным и свежим после спёртой атмосферы особняка. Я сделала глубокий вдох, но не успела им насладиться.
У подножия лестницы, словно тень, ждала длинная, чёрная, матовая машина. Её линии были агрессивными и бесшумными. Возле задней двери стоял тот же безмолвный охранник, что и в прошлый раз. Он молча открыл дверь.
Я наклонилась и запрыгнула внутрь, на прохладную кожу сиденья. И сразу же ощутила его присутствие.
Каспер уже сидел там, откинувшись в углу салона. Он был в своём привычном тёмном костюме, но без пиджака, только жилетка, подчёркивающая ширину плеч. В его длинных пальцах он лениво вертел матовую зажигалку, не глядя на неё. Его взгляд, тяжёлый и всевидящий, был прикован ко мне с той самой секунды, как дверь начала открываться.
Он не сказал ни слова. Просто смотрел. Оценивал мой вид, мой собранный образ, лёгкую нервозность, которую я пыталась скрыть. В салоне пахло дорогой кожей, его парфюмом с нотками холодного дыма и чего-то ещё — металлической напряжённости, витающей между нами.
Машина тронулась с места абсолютно бесшумно.
Я устроилась на кожаном сиденье, стараясь не касаться его плечом. Напряжение в салоне было густым, как сироп.
— Куда мы едем? — спросила я, глядя в затемнённое стекло, в котором отражался его профиль.
Он не повернул головы, продолжая смотреть вперед. Уголок его рта дрогнул.
— Кино, — ответил он ровно, как будто это было самое обычное дело в мире.
Я невольно обернулась к нему, брови удивлённо поползли вверх.
— Какое ещё кино? — в моём голосе прозвучало неподдельное недоумение. После вчерашнего, после комнаты, после всего... кино?
Он наконец повернулся ко мне. В полумраке салона его глаза казались ещё более пронзительными.
— Тебе понравится, — заверил он, и в его низком голосе послышалась лёгкая, почти неуловимая усмешка. — Что-то вроде романтики.
Он произнёс это слово с лёгкой, издевательской интонацией, будто в кавычках. «Романтика» по-касперовски. От этой мысли по спине пробежали мурашки. Это не мог быть простой поход в многозальный кинотеатр на мелодраму с попкорном. Его «кино», его «романтика» — это что-то другое. Что-то, что заставит меня снова почувствовать себя на краю, под пристальным взглядом, в центре его личного, срежиссированного спектакля.
Я молча откинулась на спинку сиденья, глядя на мелькающие за тонированным стеклом улицы. Тревога и жгучее любопытство смешались в единый клубок где-то под ложечкой. Что он задумал на этот раз?
Машина бесшумно остановилась не у какого-нибудь многолюдного кинотеатра с неоновыми вывесками, а у массивного стеклянного здания в стиле модерн, больше похожего на штаб-квартиру крупной корпорации или частный клуб. В окне мелькнули огни Манхэттена, и я невольно вздохнула — привычный мир остался где-то там, снаружи.
Мы вышли. Холодный ветерок пробежался по коже, но Каспер, не замедляя шага, направился ко входу. Двери сами собой раздвинулись перед ним.
Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь мягкой подсветкой пола и стен. Воздух был прохладным и стерильным, пахло озоном и дорогими духами. Без лишних слов он повёл меня по широкой мраморной лестнице наверх. Ни касс, ни толпящихся людей — только гулкая, почти звенящая тишина.
Он открыл неприметную дверь, и мы вошли в небольшой, идеально тёмный зал. В центре стояли всего два огромных кожаных кресла, похожих на троны, развёрнутые к гигантскому, во всю стену, экрану. Больше ничего. Ни души.
Я замерла на пороге, оглядывая это странное, интимное пространство.
— Серьёзно, кино? — выдохнула я, и мой голос прозвучал громко в давящей тишине.
Он прошёл к креслам, провёл рукой по спинке одного из них.
— Да, — ответил он просто, как будто это была самая обычная обстановка для просмотра фильма. — Садись.
Его спокойствие было пугающим. Это не было похоже на романтическое свидание. Это было похоже на очередной акт его режиссуры, где я была и зрителем, и участником одновременно.
Я опустилась в кресло. Кожа приняла форму тела, мягко обволакивая, но расслабиться было невозможно. Каждое нервное окончание было настороже. В зал бесшумно вошел официант в белых перчатках, поставил перед нами низкие столики с хрустальными бокалами, графином с темно-рубиновым вином и несколькими закусками, которые выглядели как произведения искусства. И так же бесшумно исчез.
Я потянулась за бокалом, чтобы занять дрожащие руки, но поймала на себе взгляд Каспера. Он разминал шею, и его пальцы на секунду задержались на напряженных мышцах. Потом его глаза, уже привыкшие к полумраку, устремились на меня.
— Ты напряжена, — констатировал он. Это не был вопрос.
Вино в бокале слегка подрагивало, выдавая мою дрожь. Я поставила его обратно на столик.
— Конечно, после всего того, что было... — я сделала паузу, сглотнув комок в горле. — Ты внезапно зовешь меня в кино? Это выглядит как передышка перед бурей. Я не верю в твои внезапные порывы романтики, Каспер.
Уголок его губ дрогнул, но улыбкой это назвать было нельзя. Скорее — тенью усмешки.
— Ну да, — он пожал плечами, движение было нарочито небрежным, но его глаза продолжали сверлить меня с прежней интенсивностью. — А что, по-твоему, должно следовать за «всем тем, что было»? Непрерывная экзекуция? У меня тоже бывают выходные, Алессия. Иногда я просто хочу посмотреть хорошее кино. С хорошей компанией.
Он откинулся на спинку кресла, его поза стала расслабленной, но в этой расслабленности была та же хищная грация, что и всегда.
— Расслабься. Сегодня никаких кругов ада. Только... — он кивнул в сторону гаснущего экрана, на котором уже проявлялось изображение, — Искусство.
Свет в зале окончательно погас, погрузив нас в абсолютную, давящую темноту. На гигантском экране проявилось изображение. Оно было нечётким на первых порах, зернистым, будто снятым на старую плёнку.
Камера дрожала, показывая узкую, грязную улочку где-то в самом низу города. Ночью. Шёл дождь, и асфальт блестел под жёлтыми, мигающими неоновыми вывесками с непристойными надписями. Это не был Манхэттен. Это было его дно, его изнанка.
Затем кадр сменился. Мы оказались внутри какого-то подпольного клуба. Воздух там был густым от дыма и пота. Камера пробиралась сквозь толпу, выхватывая лица — уставшие, опустошённые, развратные. Играла тяжёлая, давящая музыка, бит которой отдавался в висках.
И тут я её увидела.
Молодую девушку. Лет восемнадцати. Она танцевала на маленькой, липкой сцене, но её движения были не соблазняющими, а отчаянными. Механическими. Её глаза, подведённые дешёвой подводкой, были пустыми, смотрели куда-то внутрь себя. На шее у неё был тонкий, потускневший серебряный кулон в виде птицы.
Камера приблизилась к её лицу, поймала каплю пота, скатившуюся по виску. А потом резко перевелась на другую сторону зала.
Туда, где в тени, за столиком, сидел он.
Каспер. Но не тот, которого я знала. Это был он лет на десять моложе. Лицо ещё не огрубело до нынешней маски. Он смотрел на танцующую девушку не с похотью, а с холодным, аналитическим интересом, как хищник, высматривающий самую слабую жертву в стаде. В его пальцах он так же, как сейчас в машине, вертел матовую зажигалку.
Я замерла, вцепившись в подлокотники кресла. Это было не кино. Это была хроника. Его хроника.
Романтика по-касперовски.
Кадр дрогнул и сменился.
Экран заполонило знакомое алое сияние. Я увидела себя. Крупно. Мои глаза, широко раскрытые, полные смеси ужаса и шока, смотрящие куда-то вверх, вероятно, на зеркальный потолок. Камера дрожала, будто снятая скрытой камерой. Потом резкий переход.
Тёмный подвал. Я в том самом кресле, но ещё не пристёгнутая. Я что-то говорю. Глухой звук, лишь движение губ — он вырезал мой голос, оставив лишь немую картинку, мою наигранную храбрость.
Ещё смена. Теперь я в своей спальне в особняке. Стою у окна, обняв себя за плечи, смотрю в ночь. В позе читалась усталость, растерянность, одиночество. Кадр был снят откуда-то из угла, будто за мной наблюдали.
Я вцепилась в подлокотники кресла, ногти впились в кожу. Это было невыносимо. Он не показывал какую-то прошлую жертву. Он показывал меня. Мои самые, самые уязвимые моменты. Снятые без моего ведома. Смонтированные в этот жуткий, сюрреалистичный коллаж.
Кадры мелькали быстрее, нарезанные в такт моему учащённому сердцебиению: моя спина, когда я шла по коридору; моя рука, дрожащая на дверной ручке; моё лицо в момент оргазма в той комнате, искажённое наслаждением, которое я сама от себя пыталась скрыть.
В зале раздался тихий, леденящий душу звук — Каспер, сидящий рядом, отхлебнул вина. Он смотрел на экран с холодным, аналитическим интересом.
— Обычное кино, — его голос прозвучал тихо, разрезая тишину, словно он комментировал погоду. — Разве нет?
Моё дыхание перехватило. Горло сжалось так, что я не могла издать ни звука. Я просто смотрела на него, на этого человека, который спокойно попивал вино, наблюдая за самым сокровенным, что у нас было, вывернутым на всеобщее обозрение на гигантском экране.
— Зачем? — наконец вырвалось у меня хриплым, сдавленным шёпотом.
Он медленно повернул ко мне голову. В тусклом свете, отражающемся от экрана, его лицо казалось высеченным из льда.
— Это не круг. Не переживай, — произнёс он с убийственным спокойствием. — Просто смотрим то, что у нас пока что есть. Нашу историю.
— Ты... — я задыхалась, пытаясь найти слово, которое могло бы описать весь ужас происходящего.
— Я не извращенец, — он отрезал, и в его голосе впервые зазвучала лёгкая, опасная усталость, будто он объяснял очевидное непонятливому ребёнку. — Разве я не могу смотреть то, что делаю со своей женой?
Слова ударили меня с новой силой, заставив вздрогнуть.
— Как ты меня назвал? — прошептала я, не веря своим ушам.
Он не ответил. Его взгляд снова прилип к экрану, и его губы тронула едва заметная улыбка.
— Алессия, смотри на экран.
Я нехотя, почти против своей воли, повернула голову. И застыла.
На экране была его спальня. Я видела себя — злую, отчаянную, — как я с рыком набрасываюсь на него, пытаясь его ударить, выместить всю свою ярость. А потом... он. Его реакция была молниеносной. Он не просто уклонился. Он поймал мои запястья одной сильной рукой, легко и почти без усилий, обездвижив меня. Моя атака захлебнулась, так и не начавшись. На экране было идеально видно, как моё лицо искажается от осознания полного бессилия, как гнев сменяется шоком, а затем — зарождающимся, животным страхом.
И он не отпускал. Он перевернулся, навис надо мной, снова загораживая всё своим телом. В его глазах на экране не было ни злости, ни насмешки. Была лишь та самая холодная, всепоглощающая концентрация, которую я теперь узнавала с полусмысла.
— Ты же говорил, что нет камер в твоей спальне, — выдохнула я, и голос мой дрогнул.
Он не ответил. Он просто смотрел. На себя. На меня. На нашу борьбу, которую он превратил в кино.
Я резко вскочила с кресла. Кожа сиденья с глухим шорохом отпустила меня.
— Вырубите это! — мой голос сорвался на крик, гулко отдавшийся в пустом зале. Он прозвучал чужим, полным истерики и отвращения.
На экране в этот момент крупным планом было моё лицо — запрокинутое, с полуприкрытыми глазами и приоткрытыми в немом стоне губами.
Каспер медленно, с преувеличенной небрежностью, отставил бокал. Он не поворачивался ко мне, продолжая смотреть на экран.
— Портишь мне кайф, — произнёс он с лёгкой, игривой укоризной, как будто я отобрала у него любимую игрушку.
В груди что-то оборвалось. Вся ярость, весь шок вырвались наружу.
— Ты гонишь?! — я почти закричала, сжимая кулаки. — Это же просто бред, Каспер! Это больно! Это ненормально!
Он замолчал. Тишина в зале стала вдруг оглушительной, нарушаемой лишь тихим гулом проектора.
Потом он поднялся. Медленно, неспешно. Это не был резкий бросок. Это было вставание хищника, которого потревожили, но который ещё не решил, стоит ли тратить силы на добычу.
Он повернулся ко мне. В полумраке его лицо было скрыто тенями, но я чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, не моргающий.
— Ненормально, — повторил он моё слово тихим, задумчивым голосом, будто пробуя его на вкус. — Интересное определение. А что для тебя «нормально», Алессия? Притворяться? Прятаться? Играть в удобные для тебя роли, которые ты сама же и придумала?
Он сделал шаг вперёд. Я непроизвольно отступила назад, наткнувшись на своё кресло.
— То, что на экране, — это и есть нормально. Это — правда. Самая чистая. Без прикрас. И если она тебе кажется «бредом», значит, ты ещё не готова её принять. Жаль.
Я стояла, обняв себя за плечи, пытаясь хоть как-то защититься от этого леденящего ужаса. Слёзы текли по щекам, но я даже не пыталась их смахнуть.
— Почему? — мой голос срывался, превращаясь в шёпот, полный надлома. — Зачем ты это показываешь? Зачем? Зачем ты это снимал вообще...
Каспер не двигался. Он стоял, погружённый в тень, лишь слабый свет от экрана подсвечивал его силуэт. Он смотрел на меня, и в его позе не было ни угрозы, ни злорадства. Была лишь всепоглощающая, неумолимая серьёзность.
— Потому что ты должна видеть, — его голос прозвучал тихо, но с той самой металлической плотностью, что прорезала любое сопротивление. — Видеть себя настоящую. Без той лжи, которую ты носишь как вторую кожу.
Он сделал шаг вперёд, выходя из тени. Его лицо было спокойным, почти отрешённым.
— Ты всё время играешь. Сердитую кошечку. Обиженную принцессу. Жертву обстоятельств. — Он медленно покачал головой. — Но это не ты. Ты — это то, что на экране. Дикая, страстная, готовая на всё, чтобы получить то, что хочет. Готовая подчиниться, чтобы обрести настоящую силу. Готовая пасть на самое дно, чтобы оттуда выйти уже другой.
Он остановился в двух шагах от меня. Его глаза были прищурены.
— Я снимаю, потому что это — доказательство. Самый честный документ. Чтобы в тот день, когда ты снова начнёшь врать самой себе, я мог просто нажать кнопку «воспроизведение» и показать тебе правду. Чтобы ты помнила, кто ты. И главное — чья.
Он произнёс последние слова не с угрозой, а с холодным, безраздельным собственническим инстинктом. Как констатацию неоспоримого факта.
— Это не шантаж, Алессия. Это — напоминание. Самое честное, что я могу тебе дать.
Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони, оставив на коже влажные полосы. Голос мой всё ещё дрожал, но в нём появилась твёрдая нота. Я смотрела на него, пытаясь разглядеть в его каменном лице хоть какую-то искру, намёк на правду.
— Ты назвал меня «жена». — Я произнесла это слово чётко, вкладывая в него весь накопившийся вопрос. — Это что, шаг вперёд? Или просто удобная для тебя формулировка? Я же «жена» по бумаге. Разменная монета. Не более того.
Каспер не ответил сразу. Он медленно закрыл расстояние между нами. Его пальцы, холодные и твёрдые, приподняли мой подбородок, заставляя смотреть прямо в его ледяные глаза. В них не было насмешки. Была та самая, знакомая уже, всепоглощающая интенсивность.
— Бумага, — произнёс он тихо, и его голос был подобен шелесту стального лезвия, — Ничего не значит. Она лишь фиксирует факт. Как эта запись, — он кивнул в сторону тёмного теперь экрана.
Его пальцы слегка сжали мою кожу. Слова Виолетты дошли до него?...
— Ты была разменной монетой. Пока не спустилась вниз. Пока не вошла в первый круг. Пока не позволила мне увидеть ту самую «истину», что прячешь ото всех. — Он наклонился чуть ближе, и его дыхание коснулось моих губ. — С этого момента ты перестала быть монетой. Ты стала инвестицией. Самой ценной из всех, что у меня есть.
Он отпустил мой подбородок, но его взгляд продолжал удерживать меня на месте.
— «Жена» — это не шаг вперёд. Это констатация твоего нового статуса. Ты принадлежишь мне не по бумаге. Ты принадлежишь мне потому, что отдалась мне. Добровольно. И я принимаю это. Так что да. Теперь ты — моя жена. Вне всяких бумаг.
Я произнесла это тихо, но в тишине зала слова прозвучали оглушительно громко. Последний бастион, за который я цеплялась.
— Но не по любви.
Каспер медленно повернулся ко мне. Свет с экрана играл на его скулах, но глаза оставались непроницаемыми.
— Нет, — ответил он с ледяной простотой, без тени сомнения. — Не по любви.
Он сделал шаг вперёд, и пространство между нами сжалось.
— Любовь требует равенства. А у нас его нет и не будет. — Его голос был спокоен, как поверхность озера перед бурей. — Любовь предполагает выбор. А ты своего уже сделала, спустившись ко мне.
Его пальцы легли на моё запястье, ощущая бешеный пульс.
— То, что связывает нас, проще и сложнее любви. Это договор. Ты отдаёшь мне себя — всю, без остатка. Я даю тебе всё, что пожелаешь. Взамен получаю право быть твоей единственной правдой, твоим единственным судьёй и богом.
Он наклонился так близко, что я увидела в его глазах собственное отражение — испуганное, сломленное, но живое.
— Любовь со временем умирает. А наш договор — вечен. Потому что основан не на чувствах, а на фактах. Ты — моя. Я — твой. Всё остальное — просто слова.
Он отпустил мою руку, но его взгляд продолжал держать меня в невидимых оковах.
— Так что нет, Алессия. Не по любви. По правде.