Венец из пепла

Сегодня у меня день рождения. Мне исполняется двадцать шесть. Воздух в особняке был густым от смеси дорогих духов, аромата цветов и приглушенного гула голосов. Гостей — море. Половина города, кажется, пришла выразить почтение Касперу Риццо через его жену. Я парила по залу в белом платье-футляре, что струился по фигуре и пенился у ног тяжелым шелком. Темные волосы были уложены в сложную укладку с мягкими волнами, макияж — безупречный, подчеркивающий глаза и алые губы. Я чувствовала себя куклой. Прекрасной, дорогой и немного отстраненной.

Я держалась рядом с Каспером, отвечая на поздравления кивками и заученными улыбками, но глазами безнадежно искала в толпе два родных лица — Виолетту и Кармелу. Искала островок нормальности в этом море показной роскоши и скрытых угроз.

Сначала в толпе мелькнуло знакомое хмурое лицо с острыми скулами и холодными глазами. Энтони Скалли. Он стоял немного в стороне, с бокалом в руке, наблюдая за всем с привычным неодобрением. И рядом с ним...

Рядом с ним сияла она. Белокурая, как первый снег, в платье цвета лаванды, она что-то оживленно рассказывала, жестикулируя изящными руками. Виолетта! Живая, сияющая, настоящая.

Мое сердце радостно екнуло. Все церемонии, все эти игры сразу же стали невыносимы.

— Я сейчас, — бросила я Касперу, даже не глядя на него, и, подобрав тяжелый подол платья, почти побежала через зал, лавируя между гостями.— Виолетта! — выдохнула я, подлетая к ним.

Она обернулась, и ее карие глаза расширились от восторга.

— Алессия! Боже, ты выглядишь просто... неземно! — она схватила меня за руки, отступив на шаг, чтобы оценить весь наряд. — Белое тебе так идет! Прямо как невеста! Только еще прекраснее!

Энтони сдержанно кивнул мне, его взгляд скользнул по моему плечу куда-то вглубь зала — вероятно, выискивая Каспера и оценивая обстановку на предмет угроз.

— С днем рождения, — произнес он своим глубоким, немного хриплым голосом.

— Спасибо, — улыбнулась я ему, но сразу же вернулась к Виолетте. — Ты не представляешь, как я рада тебя видеть! Здесь полно людей, а поговорить не с кем.

— О, я понимаю! — она закатила глаза, но сияла от радости. — Одни сплошные «синьоры»  с каменными лицами. Я уже думала, что попала на собрание акционеров, а не на день рождения. Где же именинница? Нужно же выпить за тебя!

В этот момент с другой стороны ко мне подлетела еще одна волна энергии в черном асимметричном платье.

— А я вот нашла шампанское! — прозвенел знакомый голос, и Кармела с двумя бокалами в руках вписалась в нашу группу, беззастенчиво потеснив Энтони. — Кажется, это единственное, что здесь не отравлено скукой. С днем рождения! Выглядишь на миллион. Нет, на миллиард!

Она протянула мне один бокал, другой оставив себе, и звонко чокнулась со мной. Виолетта, фыркнув, тут же перехватила бокал у своего мужа.

Мы стояли втроем, образуя свой маленький, шумный и живой островок посреди этого мерцающего, формального моря. Я смеялась, наконец-то по-настоящему, чувствуя, как каменная маска именинницы постепенно тает, обнажая просто счастливую девушку в красивом платье, окруженную подругами. И на мгновение забыла о Каспере, о его вечном надзоре, о всех этих играх и кругах ада. Было просто хорошо.

— Льдинка, это моя выпивка, — проговорил Энтони, его голос был ровным, но в нем чувствовалась привычная усталость от выходок жены.

— Найди себе другую, — Виолетта построила ему глазки и улыбнулась своей самой очаровательной улыбкой. — Тебе жалко?

— Когда-нибудь я тебя убью, — вздохнул он, что я не смогла сдержать улыбку. Он покачал головой и направился к столу с напитками.

Я тихо посмеялась, наблюдая за ними. Кармела, стоявшая рядом, тоже ухмыльнулась, а затем перевела взгляд на меня.

— Кстати, как там Нико? — спросила я про своего младшего брата.

— Отлично, — она улыбнулась. — Растет и растет.

— А папа?

— Лючио сегодня не смог приехать. Проблема с испанцами.

— Испанцы — та еще жопа, — проговорила с искренним отвращением Виолетта, вернувшаяся к нам с пополненным бокалом.

— Ты что-то знаешь? — спросила я.

— Война обостряется все больше и больше. Их новый босс вместо Варгаса еще хуже. Намного хуже. Как Энтони говорит, что война будет до тех пор, пока голову Энтони не привезут. Ведь это я убила Варгаса.

— Что ты сделала?! — воскликнула Кармела, ее глаза округлились от шока.

Мы с Виолеттой замерли. Она же не знала. Мы не рассказывали. Воздух вокруг нас сгустился, став тяжелым и звенящим. Шум праздника вокруг внезапно стал казаться далеким и ненужным.

— Я убила Варгаса, — повторила Виолетта, ее голос стал тише, но твёрже, будто она сбрасывала с плеч неподъемный груз. — Мы с Алессией убили Адриану. Убили несколько человек охраны. Она, — кивок в мою сторону, — убила Риккардо.

Кармела стояла, как вкопанная. Её лицо побледнело, бокал в её руке задрожал, и я инстинктивно протянула руку, чтобы он не упал. Она не отреагировала, её широко раскрытые глаза были прикованы к Виолетте, а затем ко мне, с немым вопросом и нарастающим ужасом.

— Почему вы молчали? — её шёпот был едва слышен сквозь гул вечеринки, но он резал воздух острее крика.

Виолетта опустила взгляд, её пальцы сжали край своего платья. Когда она снова подняла глаза, в них читалась смесь вины и непоколебимой уверенности в своей правоте.

— Потому что ты была беременна, Кар, — выдохнула она, и в её голосе прозвучала та самая, редкая для неё, усталая нежность. — Потому и молчали. Каждый день. Каждый раз, когда ты делилась радостью, жаловалась на токсикоз, спрашивала совета по поводу детской... мы молчали.

Она сделала шаг к Кармеле, которая инстинктивно отпрянула.

— Мы не могли взвалить это на тебя. Не могли рисковать твоим состоянием. Твоим... ребёнком. — Виолетта посмотрела на меня, ища поддержки, и я молча кивнула, чувствуя, как камень вины давит на грудь ещё сильнее.

— Это было наше бремя, — тихо добавила я. — Наша война. А ты должна была оставаться в стороне. Быть в безопасности. Ради Нико.

Кармела медленно покачала головой. Шок на её лице начал сменяться болью, обидой и горьким пониманием.

— Вы... вы решили за меня? — прошептала она. — Вы держали меня в неведении, пока я... пока я жила своей жизнью, ничего не подозревая? Вы думали, я не справлюсь?

— Мы думали о том, чтобы ты выжила, — жёстко парировала Виолетта. — Чтобы твой сын родился и рос, не зная, что его мать окружена смертью и кровной местью. Это был не наш выбор, Кар. Это была необходимость.

Тишина, повисшая между нами, была гуще и тяжелее любого шума на празднике. Веселье дня рождения окончательно умерло, похороненное под грузом страшной правды, которая наконец вырвалась на свободу.

Ко мне подошел Каспер, его появление было беззвучным и внезапным, как всегда. Он еще ничего не успел сказать, как рядом с Виолеттой, словно из самой тени, материализовался Энтони. Его движение было плавным и стремительным, его рука легла ей на талию — жест одновременно защитный и властный.

— Нам надо идти, Алессия, — проговорил Каспер, его голос был ровным, но он тут же замолчал, его взгляд, быстрый и аналитический, мгновенно считал напряжение, витающее в воздухе между нами тремя. Его глаза сузились, переведя фокус с меня на бледное, взволнованное лицо Кармелы и сжатые губы Виолетты.

— Вы молчали! — воскликнула Кармела, ее голос дрожал от обиды и гнева, она не обращала внимания на появившихся мужчин. — Все это время!

— Кармела, мы хотели как лучше, — попыталась смягчить ситуацию Виолетта, но ее голос звучал напряженно.

— Как лучше? Да плевать, что я была беременна! Вы были в опасности! Я могла бы... я не знаю, что я могла бы сделать, но я была бы рядом!

— Слушай, — голос Энтони прозвучал холодно, резко, как удар хлыста, разрезая эмоциональный накал. Все взгляды непроизвольно обратились к нему. — Они правильно поступили, что ничего не сказали. — Его пальцы слегка сжали талию Виолетты, будто приковывая ее к месту. — Лючио приказал Алессии молчать. А я приказал Виолетте. Они лишь выполняли приказ. Вопрос исчерпан.

Его тон не допускал возражений. Он говорил не как муж, защищающий жену, а как босс, закрывающий тему и восстанавливающий субординацию.

— Энтони, не вмешивайся, — прошипела Виолетта, пытаясь вырваться из его хватки, но он даже не взглянул на нее, его холодные глаза были прикованы к Кармеле, заставляя ее отступить на шаг под давлением его взгляда.

Каспер, все это время молча наблюдавший, слегка наклонился ко мне.

— Мы действительно идем, — произнес он тихо, но уже с другой интонацией. Не предложение, а констатация факта. Он видел, что ситуация вышла из-под контроля, и его задача сейчас — удалить меня из эпицентра бури. Его пальцы мягко, но неумолимо обхватили мой локоть, готовый увести меня.

— Кармел, мы правда хотели как лучше, — проговорила я, и голос мой прозвучал тихо, сдавленно, полный искреннего раскаяния и растерянности. Я протянула к ней руку, но было уже поздно.

Кармела даже не взглянула на меня. Её лицо было каменным, глаза пустыми. Она просто поставила свой бокал с шампанским на ближайший столик — точным, почти механическим движением — и развернулась. Не побежала, не бросилась прочь. Она пошла. Медленно, прямо, сквозь толпу гостей, расступавшихся перед ней, чувствуя исходящую от неё ледяную волну. Она шла к выходу, не оглядываясь, унося с собой нашу тайну, нашу вину.

Я сделала порывистое движение, чтобы броситься за ней, но железная хватка Каспера на моем локте мгновенно остановила меня.

— Нет, — его голос прозвучал тихо, но с той самой стальной интонацией, что не оставляла пространства для дискуссий. Он не держал меня грубо, но его пальцы были непоколебимы.

Я обернулась, чтобы что-то сказать ему, умолять, но мой взгляд упал на Виолетту и Энтони.

Они стояли в стороне, в тени огромной колонны. Энтони наклонился к ней, его лицо было мрачным, губы сжаты в тонкую белую линию. Он что-то говорил ей быстро и тихо, его глаза горели холодным гневом. Виолетта же... Виолетта уже, кажется, забила хер на всё это. Её плечи были расслаблены, она смотрела куда-то поверх его плеча, на какую-то картину на стене, с легкой, отстраненной ухмылкой на губах. Она слушала его вполуха, уже погрузившись в свою собственную, новую стычку с мужем. Ей было уже плевать на нашу с Кармелой драму. Её мир снова сузился до неё и Энтони, до их вечной, страстной войны.

Я замерла, чувствуя, как ледяная пустота заполняет меня изнутри. Каспер мягко, но настойчиво потянул меня за собой, ведя в сторону от людского потока, в более уединенный угол зала. Я шла покорно, как автомат, не видя ничего вокруг, кроме удаляющейся спины Кармелы и равнодушного профиля подруги.

Он был прав. Бежать за Кармелой сейчас было бесполезно. Праздник был окончен.

После всего, что случилось в тот вечер, после взрыва с Кармелой и ледяного молчания, его комната казалась единственным убежищем. Единственным местом, где шум праздника и гул невысказанных обид окончательно стихали, уступая место тяжелой, знакомой тишине.

Я не стала стучать. Просто толкнула массивную дверь и вошла внутрь. Воздух здесь всегда пахло им — холодным одеколоном  и чем-то неуловимо металлическим, словно от старинного оружия, висевшего на стене.

Он стоял у окна, спиной ко мне, затягиваясь сигаретой. Его профиль в лунном свете казался высеченным из мрамора — твердый, отстраненный, неприступный.

Я молча подошла к его огромной кровати, откинула тяжелое одеяло и легла на свою привычную уже сторону. Прохладный шелк простыни коснулся кожи. Я была в простых шортах и тонком топике — моя единственная броня против него и против всего мира сегодня.

И я смотрела на него. На широкие плечи, натянутые под темной шелковой пижамой, на линию напряженной спины. Смотрела и ждала. Не звала. Не просила. Просто ждала, заполняя собой пространство его комнаты, его кровати, его молчания.

Он должен был почувствовать. Должен был обернуться.

— Ты снова яблоко мне не принесла? — его голос прозвучал из темноты, низкий, с легкой, едва уловимой усмешкой. Он стоял у окна, силуэтом вырисовываясь на фоне лунного света.

— Ты не просил, — улыбнулась я, зарываясь носом в его подушку. Она пахла им — холодным одеколоном и чем-то неуловимо острым.

— Ты даже не предупредила меня снова, что придешь. Знал бы — так попросил бы, — он сделал последнюю затяжку и затушил сигарету о подоконник. Затем развернулся ко мне. Его пальцы потянулись к пуговицам шелковой пижамы.

Он снял ее без всякой суеты. Шелк бесшумно соскользнул с его плеч и упал на пол. Затем — штаны. Он стоял передо мной полностью голый, освещенный лунным светом. Совершенно не стесняясь, как будто это было самым естественным делом в мире.

— Что? — он поднял бровь, заметив мой взгляд. — Может, хоть сок? Или тебя надо заранее в специальный график внести? «Во вторник Алессия приходит в комнату, пожалуйста, подготовьте яблоки к её прибытию».

Я фыркнула.

— Составлю официальное заявление. На бланке. С печатью. «Прошу обеспечить наличие одного яблока к моему визиту в спальню босса».

Он коротко усмехнулся — низкий, грудной звук — и повалился на кровать рядом. Матрас ахнул под его весом.

— Утром передам секретарше. Внесет в повестку дня после совещания по оружию и перед заслушиванием отчетов по отмыванию денег.

— Приоритеты ясны, — я повернулась к нему на бок, подпирая голову рукой. — Сначала яблоки, потом уже преступный мир.

— Именно, — он повернулся ко мне, и его рука легла мне на талию. Его прикосновение было теплым и твердым. — Не смейся. Это вопрос выживания. Без фруктов силы нет. А без сил кто будет управлять моим преступным миром?

— Ужас, — я сделала серьезное лицо. — Надо срочно организовать отдел закупки фруктов. С вооруженной охраной.

— Уже организован, — ответил он.

Я рассмеялась уже по-настояшему, чувствуя, как остатки напряжения покидают тело. Он смотрел на меня, и в уголках его глаз залегли лучики морщинок — редкие свидетельства его настоящей, не показательной улыбки.

— Ладно, — он потянулся и щелкнул выключателем на прикроватной лампе, погружая комнату в темноту. — Прощай, яблоко. До завтра.

— Спокойной ночи, босс, — прошептала я, устраиваясь поудобнее и чувствуя, как его рука на моей талии становится тяжелее, расслабленнее.

В темноте его губы коснулись моего виска.

— Завтра первым делом — яблоки.

Осознание накатило не сразу. Словно эхо, догнавшее меня через несколько ударов сердца.

Его рука. Она лежала на моей талии. Не просто касалась. А лежала. Тяжелая, теплая, владеющая. А еще... еще было что-то. Призрачное ощущение на коже. У виска.

Он поцеловал меня.

Не в порыве страсти. Не в качестве награды. А просто. Так, между делом. Между шуткой про яблоки и приказанием гасить свет. Как что-то само собой разумеющееся. Как будто он делал это всегда.

И он тоже это понял.

Я почувствовала это по едва уловимому изменению в его дыхании. По почти незаметному замиранию мышц его руки на моем боку. Он не отдернул ее. Не скомкал момент колкостью. Он просто... позволил тишине повиснуть между нами, густой и звонкой, наполненной этим новым, непривычным жестом.

Это было страшнее любой его ярости. Страшнее любого урока в «храме». Потому что это было настоящее. Не игра, не проверка, не ритуал. А спонтанный, тихий порыв, который он не смог — или не захотел — контролировать.

Я не смела пошевелиться, боясь спуговать этот хрупкий, невероятный миг. Боясь, что он очнется и отступит за свои привычные баррикады.

Но он не отступил. Его рука осталась на месте. А его сердце  сердце билось ровно и громко где-то под моей щекой. И в этом ритме не было ни капли привычного льда.

Я воспользовалась моментом. Повинуясь порыву, который оказался сильнее всякого страха и расчета, я приподнялась на локте. Лунный свет серебрил его лицо — сомкнутые ресницы, резкую линию скулы, расслабленный, незнакомо мягкий рот.

Я наклонилась и коснулась его губ своими.

Это был не страстный поцелуй, не требующий, не доминирующий. Это было прикосновение. Тихое, вопрошающее, благодарное. Прикосновение к нему настоящему. К тому, кто скрывался подо льдом, кто только что проявился в этом спонтанном, нежном жесте.

Он не ответил сразу. Его губы под моими оставались неподвижными, и на мгновение меня пронзил ледяной ужас — я ошиблась, я переступила какую-то невидимую черту, и сейчас последует взрыв.

Но потом он ответил. Не агрессивно. Не с той всепоглощающей яростью, что была в его «храме». Его губы сдвинулись под моими — медленно, почти неуверенно, словно он вспоминал забытый язык. Это был робкий, исследующий отклик. Его рука на моей талии не сжалась, а напротив, разжалась, его ладонь легла плашмя на мою спину, прижимая меня ближе с такой осторожной нежностью, что у меня перехватило дыхание.

Мы целовались так, словно оба боялись разбить хрустальную хрупкость момента. Без спешки, без борьбы за власть, без скрытого подтекста. Просто губы, встречающиеся в темноте, два одиноких острова, нашедшие друг друга посреди бушующего океана.

Когда мы наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, он не отстранился. Его лоб остался прижатым к моему, его дыхание, теплое и неровное, смешивалось с моим. В темноте его глаза были широко раскрыты и смотрели на меня без привычной брони, с немым, шокированным удивлением, как будто он и сам не мог поверить в то, что только что произошло.

Никто не сказал ни слова. Слова были бы лишними. Они разрушили бы эту новую, хрупкую реальность, которую мы только что создали одним простым, настоящим поцелуем.

Я не могла остановиться. Не могла позволить этому моменту растаять, как дым. Едва оторвавшись от его губ, я снова прильнула к ним, уже не с робкой нежностью, а с тихим, настойчивым требованием.

Мой язык кончиком коснулся линии его губ — вопрошая, но не принуждение. Он замер на мгновение, и я почувствовала, как под моими пальцами, лежащими на его щеке, дрогнула мышца. А затем его губы разомкнулись, позволив мне войти.

Это было не вторжение. Это было приглашение, принятое с той же осторожной, потрясенной торжественностью.

Мой язык скользнул внутрь, встречая его. Не в борьбе, как бывало раньше, а в медленном, почти робком танце. Он был вкуса кофе, дорогого виски и чего-то неуловимо своего, чистого, того, что скрывалось под всеми слоями власти и контроля.

Моя рука на его щеке нежно провела по коже, ощущая легкую колючесть вечерней щетины. Я чувствовала, как он замирает под моим прикосновением, как его собственное дыхание сбивается, теряя свой фирменный, отлаженный ритм.

Он ответил. Его язык встретил мой — сначала неуверенно, почти несмело, а затем с нарастающей, глубокой интенсивностью, которая заставляла все внутри меня трепетать. Это был не голод, не жажда владения. Это было узнавание. Глубинное, первобытное узнавание двух одиноких душ, нашедших друг друга в кромешной тьме.

Его рука с моей спины скользнула вверх, в мои волосы, его пальцы впутались в пряди, притягивая мое лицо еще ближе, углубляя поцелуй, но без привычной грубости. Это было необходимость. Потребность быть ближе, это хрупкое чудо, что разворачивалось между нами.

Мы целовались так, словно у нас было впереди целая вечность и одновременно лишь одна-единственная, украденная у судьбы секунда. И в этой секунде не было ни Каспера Риццо, мафиозного босса, ни Алессии, его пленницы. Были только он и я. И поцелуй, который говорил громче любых слов.

Мое дыхание стало срываться, превращаясь в короткие, прерывистые вздохи. Я прижалась к нему всем телом, чувствуя каждым нервом твердый жар его кожи сквозь тонкую ткань топика. Мне было мало этого поцелуя, пусть и самого настоящего в моей жизни. Мне нужно было больше. Не урок, не ритуал, не владение.

Мне нужен был он. Настоящий. Без масок, без льда, без этой душащей власти. Тот, чье сердце сейчас билось так же бешено, как мое, под моей ладонью.

Моя рука с его щеки сползла вниз. Пальцы скользнули по мокрой от пота шее, ощутили яремную впадину, где пульс отдавался частыми, тяжелыми ударами. Затем — твердая плоскость ключицы. И наконец — грудь.

Я прикоснулась к ней ладонью. Он вздрогнул всем телом, и его губы на миг оторвались от моих. Его дыхание вырвалось хриплым, обожженным звуком. Он смотрел на меня в полумраке, и в его глазах бушевала буря — шок, недоверие и та самая, голая, животная нужда, которую он всегда так тщательно скрывал.

Я не останавливалась. Мои пальцы скользили по его груди, ощупывая каждую выпуклость мышц, каждую неровность старого шрама. Я чувствовала, как под моим прикосновением его тело напрягается, не в сопротивлении, а в немом, шокированном принятие.

— Алессия... — его голос прозвучал хрипло, это было не предупреждение, а скорее стон, мольба, признание.

— Молчи, — прошептала я в ответ, подражая его любимой команде, и накрыла его губы своим поцелуем снова, глубже, отчаяннее.

Моя рука поползла дальше вниз, по упругому прессу, к тому, что скрывалось под простыней. К тому, что уже давно, твердо и властно, заявляло о своем желании.

— Я прошу тебя только об одном, Каспер, — мой шёпот был горячим, влажным от его дыхания на моих губах. Я едва оторвалась, чтобы сделать вздох. — Возьми меня будучи живым.

Он замер. Не просто замолчал. Всё его тело остановилось, будто мои слова были кодовой фразой, обездвиживающей его. Даже бешеный ритм его сердца под моей ладонью, казалось, споткнулся и затих.

В его глазах, так близко, бушевала настоящая война. Я видела в них отражение всех его ролей — ледяного босса, безжалостного наставника, хищника — и видела, как эти маски трескаются и осыпаются, не выдерживая простой, огненной силы моей просьбы.

Быть живым. Не функцией. Не тираном. Не воплощением власти. А человеком. Со своим страхом, своей болью, своим желанием. Со своей уязвимостью.

Он не ответил словами. Но его руки поднялись и обхватили моё лицо. Его большие, сильные ладони, знавшие только боль и контроль, теперь держали меня с такой невыразимой нежностью, что у меня перехватило дыхание. Его большой палец провёл по моей нижней губе, смахнув слезу, о которой я сама не подозревала.

И тогда он поцеловал меня. Но это был уже не просто поцелуй. Это было причастие. Глубокое, медленное, бездонное. В нём не было ничего, кроме него. Настоящего. С его дрожью. С его сдавленным, прерывистым стоном, вырвавшимся из самой глубины груди. С той абсолютной, обнажённой правдой, что всегда жила в нём подо льдом.

Он перевернул нас, оказавшись сверху, но это не было захватом власти. Его вес прижал меня к матрасу, но в этом не было тяжести, лишь ощущение полного, тотального присутствия. Он смотрел на меня в темноте, и его глаза блестели влагой.

— Хорошо, — выдохнул он, и это было не слово, а клятва, вырванная из самой сердцевины его существа. — Хорошо.

Его руки скользнули вниз. Одной он продолжал придерживать моё лицо, словно боясь, что я исчезну. Другая опустилась к моим шортам. Его пальцы нашли пуговицу, расстегнули её одним точным, привычным движением. Затем — молния. Тихий, властный звук в тишине комнаты. Он не срывал одежду. Он стянул шорты вместе с моим нижним бельём вниз по моим бёдрам, помогая мне освободиться от них. Движения были медленными, намеренными, почти ритуальными, лишёнными привычной спешки.

И он вошёл в меня. Не как шторм, не как наказание. А как возвращение домой. Медленно, глядя мне в глаза, позволяя мне чувствовать каждое мгновение, каждое движение, каждую дрожь, пробегающую по его телу. Он был здесь. Полностью. Совершенно. Живой.

И в этом была не просто страсть. Это было освобождение.

Его рука скользнула под меня, ладонь — широкая, горячая, влажная — легла на мою поясницу, а затем опустилась ниже, обхватив ягодицу. Он приподнял меня с невероятной, но бережной силой, изменив угол, и вошел глубже. Гораздо глубже.

Воздух вырвался из моих легких тихим, сдавленным стоном. Мои глаза, широко раскрытые, были прикованы к его глазам. В них не было привычной ледяной стены. Была лишь темная, бездонная глубина, в которой отражалось мое собственное отражение — потерянное, покорное, жаждущее.

Он начал двигаться. Сначала медленно, почти невыносимо вымеряя каждое движение, каждый толчок, заставляя меня прочувствовать всю его длину, всю полноту его внутри меня. А затем — чуть быстрее. Ритм нарастал, становясь более настойчивым, но не яростным. Это было не владение. Это было единение.

Я не выдержала. Переизбыток ощущений, его взгляд, проникающий в самую душу, заставили меня зажмуриться. Слишком интенсивно. Слишком...

— Нет, — его голос прозвучал прямо у моего уха, хриплый, с непривычной, колючей ноткой мольбы. — Не закрывай, пожалуйста.

Я застыла на мгновение. Не от страха. От шока. Он сказал «пожалуйста». Он. Каспер Риццо.

Я заставила себя открыть глаза. И снова утонула в его взгляде. Он смотрел на меня с такой интенсивностью, с, незащищенной нежностью, что по моей коже пробежали мурашки. Он не просто хотел видеть мое удовольствие. Он хотел видеть меня. Здесь и сейчас. Полностью. Без укрытий.

И я смотрела. Смотрела, как его лицо искажается от наслаждения, как его губы приоткрываются в беззвучном стоне, как на его лбу проступают капельки пота. Я смотрела и отвечала ему встречными движениями, тихими, прерывистыми стонами, которые он пил с моих губ своими поцелуями.

Мы не сводили глаз друг с друга. Это был самый откровенный, самый страшный и самый прекрасный разговор в нашей жизни. Без единого слова.

Он поцеловал меня. Его губы нашли мои в темноте, не прекращая тех глубоких, размеренных движений, что связывали наши тела. Это был не жадный, поглощающий поцелуй собственника. Это было что-то другое. Медленное, влажное, бесконечно нежное. Поцелуй-откровение. Поцелуй-признание.

Мы занимались не сексом. Это слово было слишком грубым, слишком примитивным для того, что происходило между нами в этой постели. Он не «трахал» меня. Не доказывал свою власть, не проводил урок, не снимал напряжение.

Он любил меня.

Каждым движением, каждым вздохом, каждым касанием своей кожи к моей. Он входил в меня не как завоеватель на территорию, а как странник, возвращающийся домой после долгой разлуки. Его руки на моем теле не сковывали и не доминировали — они ласкали, исследовали, запоминали каждую линию, каждую родинку, как будто боялись забыть.

И я все больше тонула в нем. Не в мафиозном боссе, не в моем тюремщике и мучителе. А в человеке. В том, кто скрывался за льдом. В том, чье сердце билось в унисон с моим, чье дыхание сбивалось, чьи глаза смотрели на меня без защиты, полные того же изумления, той же надежды, того же страха.

С каждым его нежным толчком, с каждым тихим стоном, сорвавшимся с его губ мне в рот, какая-то часть меня отдавалась ему безвозвратно. Стены, которые я так тщательно выстраивала, рушились, не выдерживая силы этого простого, человеческого соединения.

Я не просто отдавала ему свое тело. Я отдавала ему себя. И принимала его. Всего. Со всеми его демонами, с его болью, с его жестокостью и с этой внезапной, оголенной нежностью, что была страшнее и прекраснее всего на свете.

И я понимала, что это уже не игра, не зависимость. Это было что-то гораздо более глубокое и необратимое.

Я все больше влюблялась в него. Не в мифа, не в образ. А в настоящего Каспера. Со всеми его противоречиями. И в этом осознании не было страха. Была лишь тихая, всепоглощающая уверенность, как при падении в пропасть.

Из моих губ вырвался глубокий, сдавленный стон, когда он прижал меня к себе ещё сильнее, почти стирая последние крохи воздуха и расстояния между нами. Его движения ускорились, ритм сменился с нежного и размеренного на более настойчивый, властный, но в нём по-прежнему не было ничего от той холодной, разрушительной ярости, что была в его «храме».

Одной рукой он мягко, но уверенно обхватил бедро и приподнял его, аккуратно положив мою ногу себе на плечо. Жест был интимным, открывающим, но лишённым грубости. Это было не для унижения, а для большего соединения.

И он вошёл глубже. Так глубоко, что у меня перехватило дыхание, а перед глазами поплыли тёмные пятна. Казалось, он касался самой моей сути, самого ядра моего существа. Каждый нерв, каждая клетка взрывались ослепительными вспышками удовольствия, смешанного с чем-то большим — с чувством полного, абсолютного растворения в нём.

Я вцепилась пальцами в его спину, чувствуя, как под моими ладонями играют мышцы, как его кожа покрывается испариной. Его лицо было так близко, его дыхание, горячее и прерывистое, смешивалось с моим. Его глаза не отпускали меня, и в них я читала то же самое потрясение, ту же самую потерю контроля, то же самое благоговейное удивление от происходящего.

Его губы обожгли мою шею влажным, томным поцелуем, а затем я почувствовала лёгкий, но отчётливый укус. Острый, как вспышка, он пронзил меня, смешивая крошечную боль с огненным наслаждением. Я впилась зубами в собственную губу, пытаясь загнать обратно тот дикий, животный стон, что рвался из самой глубины моей груди.

Но было уже поздно.

Оргазм накрыл меня не волной, а целой лавиной — внезапной, всесокрушающей, безмолвной. Всё внутри напряглось до предела, мир сузился до белых вспышек за веками и до его тела, прижатого ко мне. Я не кричала. Я замерла, выгнувшись, захлёбываясь этим ощущением, пока оно перетекало через край, смывая все мысли, все страхи, оставляя лишь чистое, ослепительное ничто.

И в эту самую секунду он тоже сорвался с края.

Его тело напряглось надо мной в последнем, мощном толчке, его пальцы впились мне в бёдра, и из его горла вырвался низкий, сдавленный, почти болезненный стон —  настоящий, какого я никогда от него не слышала. Он кончил одновременно со мной.

Мы застыли так, сплетённые воедино, пока дрожь не стала понемногу отступать, сменяясь тяжёлым, синхронным дыханием и оглушительной тишиной, наполненной лишь стуком наших сердец.

Он не отстранился сразу. Он медленно, почти невесомо, опустился рядом, его рука осталась лежать на моём животе влажной, тяжёлой ладонью. Его губы прикоснулись к моему плечу — не поцелуй, а скорее безмолвное, усталое причастие, последняя точка в нашем немом диалоге.

Мы лежали молча. И в этой тишине не было ни стыда, ни неловкости. Лишь хрупкое, новое, невероятно важное понимание, витавшее в воздухе между нами, густое, как запах наших тел, и такое же реальное. Что-то сломалось. И что-то родилось. И мы оба это знали.

Я посмотрела на него. Его лицо в полумраке постепенно возвращалось к привычной маске — отстраненной, холодной, почти суровой. Следы той обнаженной нежности, что были на нем минуту назад, таяли, как дым. Будто и не было ничего.

Я повернулась на бок, чтобы видеть его лучше, и подняла руку. Кончики моих пальцев, дрожащие и нежные, коснулись его щеки. Кожа под ними была теплой, чуть шероховатой от щетины. Он не отстранился, но и не ответил на прикосновение. Его глаза, темные и непроницаемые, смотрели куда-то поверх меня, в потолок, в свои мысли.

На языке вертелись слова. Три простых, огромных, страшных слова: Я тебя люблю. Они жгли мне губы, требуя вырваться наружу, признаться, сорвать с себя эту последнюю защиту.

Но я их убрала. Проглотила. Затолкала обратно, в самый темный угол души, где они и должны были оставаться. Потому что он не был готов это услышать. А я не была готова к тому, что последует за этим.

И тут же, вслед за признанием, вскочил другой вопрос, колкий и ядовитый: Любишь ли ты до сих пор Вивиану? Он царапался изнутри, требуя ответа, который, я знала, может разрушить всё это хрупкое перемирие между нами.

Но я и его проглотила. Закусила губу до боли, заставила себя молчать.

Его взгляд медленно скользнул ко мне. Он видел борьбу на моем лице, видел не высказанные слова, дрожащие на моих губах. Его собственные губы сжались в тонкую тугую ниточку.

— Спи, Искорка, — произнес он тихо. Его голос был низким, усталым, и в нем не было ни ласки, ни грубости. Лишь плоская, окончательная констатация факта. Приказ. Отбой.

Он повернулся на спину, отсекая возможность любого дальнейшего разговора, любого прикосновения. Стена снова опустилась. Высокая, ледяная и непреодолимая.

Я осталась лежать на боку, смотря на его профиль, чувствуя, как тепло между нами медленно уступает место привычному холоду. И два несказанных вопроса, два признания, как камни, легли мне на грудь, не давая дышать.

— Каспер? — мой голос прозвучал в тишине комнаты, сорвавшись на неуверенный шёпот.

Он не ответил сразу. Лишь тихий, едва уловимый вздох выдал, что он не спит.

— Да, Искорка? — его голос был низким, приглушённым бархатом ночи, без привычной льдистости.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Я могу... придвинуться ближе к тебе?

Молчание. Густое, звонкое, пульсирующее в такт нашему сбившемуся дыханию. Он не шевелился. Казалось, даже воздух в комнате застыл в ожидании.

А потом он повернулся. Не отстраняясь, а разворачиваясь ко мне всем телом в темноте. Его движение было медленным, обдуманным. Он не сказал ни слова. Вместо этого его рука накрыла мою — ту, что я бессознательно сжала в кулак на подушке. Его пальцы, тёплые и твёрдые, разжали мои, вплетаясь между ними в немом ответе.

Затем он потянул меня к себе. Не грубо, не резко. Тянул медленно, неотвратимо, пока моё тело не прижалось к его вдоль всей длины. Его рука легла мне на спину, прижимая ещё ближе, а его подбородок упёрся в макушку.

— Спи, — его шёпот прозвучал прямо у моего уха, обжигающе тихий и, возможно, даже нежный. — Просто спи.

И это было больше, чем любое «да». Это было разрешение. Приглашение. Признание. И я прижалась к его груди, слушая, как под щекой бьётся его сердце, и зная, что никуда больше на свете мне сейчас не нужно.

— Сладких снов, Каспер, — прошептала я в темноту, уткнувшись губами в его кожу где-то между ключицей и плечом. Слова вышли тихими, липкими от почти что сна и той нежности, что все еще теплилась где-то глубоко внутри, несмотря на все бури.

Он не ответил сразу. Я уже подумала, что он не услышал или проигнорировал, как почувствовала, как его грудь под моей щекой медленно поднялась и опустилась в глубоком, размеренном вздохе. Не раздраженном. А каком-то... усталом. Очень глубоком.

— Доброй ночи, Искорка, — его голос прозвучал прямо над моей головой, низкий, приглушенный сном и темнотой, и в нем не было ни привычной насмешки, ни команды. Была лишь плоская, тяжелая констатация. Прощальный выдох перед погружением в забытье.

Его рука на моей спине не убралась. Его пальцы не сжались в захвате. Они просто лежали там — тяжелые, теплые, настоящие. Это не было объятием. Это было... позволением остаться.

И под этот шепот, под мерный ритм его сердца под моим ухом, под тяжесть его руки я и сама начала проваливаться в сон, унося с собой в глубины одно-единственное, тихое, непонятное чувство: что-то между нами в эту ночь все-таки сдвинулось. Не с грохотом, а с тихим, едва слышным вздохом.