Венец из пепла

Он вёл меня по незнакомому коридору, в ту часть дома, куда мне ещё не доводилось заходить. Воздух здесь был другим — более спёртым, холодным, пахнущим старым камнем и пылью. Сердце колотилось у меня в груди как сумасшедшее, готовое вырваться наружу, а его железная хватка на моём запястье не оставляла шансов на побег.

Он остановился перед неприметной, массивной дверью из тёмного дерева. Он толкнул её и дверь поддалась,  открывая за собой узкую, круто уходящую вниз каменную лестницу. Оттуда потянуло холодным, влажным воздухом, пахнущим землёй и чем-то еще металлическим.

Он без лишних слов поволок меня за собой вниз. Ступни цеплялись за холодные, неровные ступени. Я едва успевала за его длинными шагами, спотыкаясь в полумраке, который освещали лишь тусклые встроенные светильники в стенах.

Внизу открылся ещё один коридор — низкий, сводчатый, выложенный грубым камнем. Он был похож на склеп. Он провёл меня по нему и остановился перед очередной дверью. На этот раз обычной, деревянной. Он толкнул её, и она со скрипом открылась.

Моё сердце пропустило удар.

Комната внутри была освещена алым, приглушённым светом, исходящим от скрытых источников по периметру потолка. И этого света было достаточно, чтобы увидеть всё.

Это была не просто комната. Это был храм порока. Бархатные стены цвета спелой вишни. Несколько хромированных шестов, уходящих в потолок. Стеллажи, уставленные странными приспособлениями из кожи и металла, чьё назначение я могла только смутно догадываться. В центре — массивное кожаное ложе с ремнями и кольцами по углам. Зеркала на потолке и одной из стен, призванные и без того сюрреалистичную картину.

Воздух был густым, тяжёлым, пахнул дорогой кожей, ладаном и чем-то сладковато-пряным.

— Блять, — выдохнула я, и это было не ругательство, а констатация ужасающего факта. — Это комната... ходячая комната для секса. Похоти.

Он, наконец, отпустил моё запястье. Он повернулся ко мне, и в алом свете его лицо казалось чужим, загадочным, почти демоническим.

— Это комната, — поправил он меня, и его голос был низким и ровным, идеально гармонируя с окружающей обстановкой, — Где иллюзий не остаётся. Где всё — правда. И где я получаю то, что хочу. Такой, какой есть.

— И что... — я начала говорить, но голос сорвался, потерявшись в гулкой, стерильной тишине комнаты.

Каспер не слушал. Он подошёл к странному сиденью, которое стояло чуть в стороне от кровати. Оно было сделано из того же матового чёрного металла, с высокой спинкой и подставками для рук. И на этих подставках — холодные, стальные наручники. Ремень для фиксации бёдер. Конструкция была пугающе узнаваемой, словно кресло гинеколога, но переосмысленное в эстетике какого-то холодного, технологичного будущего.

— Садись, — проговорил он. Его голос был ровным, без эмоций, как у хирурга, готовящего инструмент.

— Погоди... — попыталась я возразить, но протест звучал слабо, почти беззвучно.

— Садись. Ты проиграла, — повторил он, и в этих словах не было злорадства. Лишь констатация условия нашего пари.

Я медленно, на ватных ногах, подошла к креслу. Сердце бешено колотилось, его стук отдавался в ушах оглушительным грохотом. Я опустилась на холодную поверхность, кожа моментально покрылась мурашками.

Он стоял передо мной, и его тень в отражении на потолке казалась огромной, всепоглощающей.

— Это не комната для похоти, Алессия, — его голос снова зазвучал, тихий и безжалостно чёткий, пока его пальцы обхватили моё запястье. — Это комната для истины. Здесь нет места играм. Только факты. Только я. И только ты. Такая, какая ты есть на самом деле. Без прикрас. Без лжи.

Металл наручников был ледяным. Он пристегнул моё левое запястье с лёгким, сухим щелчком. Затем перешёл к правому. Движения были точными, быстрыми, лишёнными всякой нежности. Я была зафиксирована, руки лежали на подлокотниках, ладонями вверх, в полной уязвимости. Он отступил на шаг, изучая свою работу, и его взгляд был таким же холодным и аналитическим, как сталь, сковывающая мои руки.

Его пальцы зацепили пояс моих красных трусов. Он не стал их срывать — он снял их с меня одним медленным, почти ритуальным движением, обнажая кожу под холодным, безжалостным воздухом комнаты. Затем он взял мои ноги — я не сопротивлялась, я была парализована стыдом и странным, леденящим ожиданием — и закинул мои лодыжки на специальные металлические скобы по бокам кресла.

Холодный металл впился в кожу. Последовали два тихих, но оглушительных в тишине щелчка. Наручники. Теперь и мои ноги были зафиксированы, разведены и подняты, открывая меня взгляду полностью, бесповоротно, без возможности укрыться.

Я была открыта. Душой и телом. Стыд пылал на моих щеках, жглым пятном растекался по груди. Я пыталась сжать ноги, но холодная сталь не давала и сантиметра для движения. Я была его пленницей. Экспонатом. Объектом.

Он подошёл ко мне так близко, что я почувствовала тепло его тела и запах его кожи — чистый, холодный, без намёка на возбуждение. Он наклонился, и его губы почти коснулись моего уха.

— Ад начинается, Искорка, — прошептал он, и его голос был тихим, ровным, как чтение приговора. — Первый круг ада — это эта комната. Смирение.

Он выпрямился, и его глаза, холодные и ясные, без тени насмешки или злорадства, скользнули по моему полностью обнажённому и зафиксированному телу.

— Здесь ты научишься принимать то, кто ты есть. Без масок. Без защит. Просто плоть. Просто правда. И только когда ты примешь это, только тогда мы сможем двигаться дальше.

Его поцелуй был не лаской, а атакой. Внезапный, жёсткий, властный, он захватил мои губы, лишив воздуха и воли. В тот же миг его пальцы — точные, холодные, знающие — врезались в меня. Один палец резко, без прелюдий, вошёл внутрь, а большой палец прижался к клитору, вызывая не боль, а шоковую волну острого, почти невыносимого ощущения.

Я вздрогнула и непроизвольно попыталась откинуть голову, вырваться из этого одновременного натиска на рот и на тело, но его свободная рука уже была у меня на затылке. Его пальцы вцепились в мои волосы, жёстко удерживая мою голову на месте, не позволяя отвести взгляд от его лица. Его глаза, ледяные и абсолютно ясные, смотрели прямо в мои, видя каждый мой испуг, каждый стыд, каждую зарождающуюся искру неподконтрольного удовольствия.

Я выгнулась в дугу, спина оторвалась от холодной кожи кресла, бесполезно пытаясь закрыться, но наручники впились в запястья и лодыжки, держа меня в жестокой, унизительной открытости. Из горла вырвался сдавленный, хриплый звук.

И тогда он убрал пальцы. Пустота длилась всего долю секунды.

В следующее мгновение его член, твёрдый и требовательный, заменил их. Он вошёл одним резким, мощным движением, заполняя меня до предела, заставляя меня вскрикнуть — уже не от шока, а от этого грубого, всепоглощающего вторжения. Он не дал мне опомниться, не дал привыкнуть. Его руки отпустили мою голову и схватили меня за бёдра, притягивая ещё ближе к краю кресла, чтобы он мог войти ещё глубже.

И он начал двигаться. Не с страстью, а с холодной, неумолимой яростью. Каждый толчок был точным, глубоким, лишённым всякой нежности, будто он не трахал меня, а проводил болезненную, необходимую операцию, вскрывая всё моё нутро, чтобы добраться до той самой «истины», о которой он говорил. И самое ужасное было в том, что моё тело, предательское и запутанное, начало отзываться на эту ярость, на эту боль, на этот абсолютный контроль, отвечая ему встречными движениями и глухими, постыдными стонами.

Я закусила губу, пытаясь загнать обратно громкий, постыдный стон, когда он одним точным, безжалостным движением ударил в самую глубокую, самую чувствительную точку внутри меня. Волна удовольствия, острая и почти болезненная, смыла все остатки сопротивления. Стон всё же вырвался — громкий, сдавленный, полный отчаяния и неподдельного наслаждения.

— На меня смотри, — его голос прозвучал не как просьба, а как холодный, железный приказ, разрезающий воздух.

Я заставила себя поднять взгляд, встретиться с его глазами. Они были тёмными, бездонными, и в них не было ничего, кроме абсолютной концентрации и той самой ледяной ярости, что двигала его телом. Я стонала, не в силах сдержаться, и смотрела прямо на него. Видела, как его зрачки расширяются, видя мою покорность, мою агонию, мою потерю контроля.

Это, казалось, подстегнуло его ещё сильнее. Он ускорился, его движения стали ещё более резкими, ещё более неистовыми, каждый толчок заставлял кресло скрипеть, а меня — издавать всё более громкие, разбитые стоны.

Затем он снова наклонился ко мне. Его губы снова нашли мои, но на этот раз поцелуй был не атакой. Он был... поглощающим. Глубоким, влажным, почти что одержимым. Он пил мои стоны прямо из моих губ, забирая себе каждую частичку моего звука, моего дыхания, моего унижения.

Я стонала прямо в его рот, моё тело трепетало под его напором. Слёзы — от переизбытка чувств, от стыда, от этого шокирующего, нежеланного, но такого мощного удовольствия — потекли по моим вискам. Я всхлипывала, захлёбываясь собственными звуками и его поцелуем, полностью разбитая, полностью принадлежащая ему в этом первом кругу его ада, который он назвал смирением.

Он остановился внезапно. Его дыхание было тяжёлым, но движения оставались выверенными и точными. Без лишней спешки он отстегнул наручники с моих запястий, затем с лодыжек. Металл отщёлкнулся, и кожа под ним онемела, проступали красные полосы.

Прежде чем я успела осознать свободу, его руки подхватили меня. Он легко поднял меня на руки, как будто я не весила ничего, и понёс через комнату к той самой массивной кровати-платформе. Я запрокинула голову, и мои глаза широко раскрылись.

Потолок. Весь в зеркалах. В отражении я увидела нас — его мощную фигуру, несущую моё обмякшее, покорное тело, мои длинные растрёпанные волосы, свисающие вниз, мою кожу, покрытую испариной и следами его пальцев.

Он уложил меня на прохладную поверхность простыни. Ткань была гладкой, как шёлк, и холодной.

— Посмотри на себя, — его шёпот прозвучал прямо над ухом, пока он сам стоял надомной, загораживая часть зеркального вида. — Такая открытая.

Я повернула голову и посмотрела в ближайшее отражение. В алом, приглушённом свете моё тело казалось иным — загадочным, скульптурным, откровенным до боли. Я видела изгибы своих бёдер, плоский живот, грудь, быстро вздымающуюся от дыхания, и самое сокровенное — всё ещё влажное, приоткрытое, полностью обнажённое для любого взгляда.

Затем он отошёл от кровати. Лёг на спину рядом со мной, его взгляд был прикован к зеркальному потолку, изучая наше отражение.

— Ложись спиной на меня, — скомандовал он тихо, но чётко. — Ноги в стороны.

Я, всё ещё парализованная стыдом и странным волнением, повиновалась. Я перекатилась на него, ощущая под спиной твёрдый, горячий торс. Его кожа обжигала мою спину. Затем я раздвинула ноги, позволив им упасть по разные стороны от его бёдер.

Теперь я была полностью открыта. Не только ему. Мне самой. Зеркала на потолке отражали нас с жестокой, беспристрастной точностью — его лежащего, как на троне, и меня, распростёртую на нём, как жертву на алтаре. Вся моя самая интимная анатомия была выставлена напоказ, увековечена в тёмном стекле, и от этого зрелища перехватывало дыхание. Он не касался меня, но его власть была абсолютной. Он заставлял меня видеть. Видеть себя такой, какой он меня видел. Принимать эту правду.

Его руки легли на мои внутренние поверхности бёдер, и с тихим, властным давлением развели их ещё шире, до предела, обнажая меня полностью перед нашими собственными глазами в зеркальном потолке. Затем, без предупреждения, он вошёл в меня. Глубоко, единым плавным, но неумолимым движением, заполнив ту пустоту, что образовалась после его ухода.

Я непроизвольно обвила руками его плечи, впиваясь пальцами в твёрдые мышцы, ищу опоры в этом головокружительном падении. Громкий, сдавленный стон вырвался из моих губ, когда он начал двигаться — сначала медленно, почти вымеряя каждое движение, а затем всё быстрее, набирая ритм, который отзывался глухими ударами в самой моей основе.

— Смотри на потолок, — его голос прозвучал хрипло, прямо у моего уха, но с непоколебимой командной интонацией.

Я закинула голову назад, и мой взгляд прилип к зеркальной поверхности над нами. Картина была одновременно шокирующей и невероятно возбуждающей. Я видела его — мощного, владеющего ситуацией, и себя — растрёпанную, покорную, с разведёнными ногами, принимающую каждый его толчок. Я видела, как его тело двигается подо мной, как моя грудь вздымается в такт нашим соединённым дыханиям, как моё лицо искажается от нарастающего удовольствия.

Мои стоны участились, стали выше, отчаяннее, сливаясь в непрерывный, прерывистый поток, когда он ускорился ещё сильнее. Его руки сжали мои бёдра, помогая мне двигаться навстречу ему, задавая ещё более быстрый, ещё более жёсткий темп. Зеркало умножала это зрелище, создавая ощущение, что нас много, что это бесконечный танец тел, захваченных одним и тем же неистовым ритмом. Я не могла оторвать глаз, завороженная этим видом, этим стыдом.

Его слова прозвучали прямо в самое ухо, горячим, властным шёпотом, который перекрыл даже звук нашего тяжёлого дыхания и влажных шлепков тел.

— Давай же, Искорка, потрогай себя, — его голос был низким, хриплым, почти заклинанием. — Покажи мне свою истинную душу.

Одна его рука продолжала яростно держать моё бедро, впиваясь пальцами в кожу, в то время как другая отпустила меня и легла поверх моей, что вцепилась в его плечо. Он не стал направлять её силой. Он просто положил свою ладонь поверх моей, и этого было достаточно — молчаливого приказа, ожидания, которое висело в воздухе, густом от озона и нашего пота.

Я замерла на мгновение, глядя в его глаза в зеркале — тёмные, полные тёмного огня, требующие полной капитуляции. И я сдалась.

Моя рука, дрожащая и неуверенная, скользнула с его плеча, прошла по моей собственной груди, чувствуя, как под пальцами бешено колотится сердце, и опустилась ниже. К тому месту, где наши тела были соединены, к тому чувствительному, набухшему бугорку, что пылал от трения.

Я коснулась себя. Сначала робко, затем увереннее, найдя тот ритм, что заставлял моё тело выгибаться и стоны становиться громче, пронзительнее. Я смотрела в зеркало, смотрела, как мои собственные пальцы ласкают себя, в то время как он владел моим телом снизу, и это зрелище было самым развратным и самым откровенным, что я когда-либо видела.

— Вот она, — прохрипел он, его движения стали ещё более интенсивными, почти яростными, подстёгиваемыми зрелищем моей мастурбации. — Твоя душа. Голая. Жаждущая. Принимающая. Моя.

Я не могла больше сдерживаться. Волна нарастала с чудовищной силой, подпитываемая двойной стимуляцией — его внутри меня и моих пальцев снаружи, и его властным, одобряющим взглядом в зеркале. Моё дыхание превратилось в сплошной, прерывистый вой, а мир сузился до алого света, зеркального потолка и его тела подо мной.

Всё внутри меня напряглось до предела, а затем взорвалось. Волна экстаза накрыла с такой сокрушительной силой, что я издала громкий, протяжный стон, больше похожий на рыдание. Мои ноги дёрнулись в его железной хватке, всё тело затряслось в мощных, неконтролируемых конвульсиях, выгибаясь и прижимаясь к нему.

Но он не остановился. Его ритм лишь стал ещё более яростным, безжалостным, выжимая из моего чувствительного тела каждую последнюю каплю наслаждения, продлевая оргазм до грани между болью и блаженством. И только когда мои стоны перешли в беспомощные всхлипывания, а тело обмякло, он издал низкий, сдавленный рык, его пальцы впились в мои бёдра, и он достиг своего пика, заполняя меня теплом.

Я рухнула на него, совершенно обессиленная, безвольная. Моё дыхание было частым и прерывистым. Он наконец отпустил мои ноги, и я слабо, с трудом смогла сомкнуть их, чувствуя, как дрожь ещё долго не отпускает мои мышцы.

Он лежал неподвижно, его грудь сильно вздымалась подо мной. Его руки, теперь освободившиеся, медленно, почти задумчиво провели по моему животу, по моим бокам, ощупывая каждую дрожь, что ещё пробегала по моей коже. Его взгляд был прикован к зеркальному потолку, где отражалась наша спутанная, блестящая от пота фигура — он, всё ещё находящийся внутри меня, и я, полностью раскисшая и покорная на его груди.

Он не говорил ни слова. Просто смотрел и водил руками по моему телу, будто закрепляя в памяти этот момент — момент полной, абсолютной победы и обладания.

Его слова, произнесённые тихо, но с невероятной плотностью, висели в воздухе, наполненном запахом наших тел. Его рука лежала на моём животе, ладонь была тёплой и тяжёлой.

— Вот это называется страсть, Искорка. Вот она. Когда ты полностью открываешься. Без остатка.

Я, всё ещё чувствуя дрожь в ногах, прошептала:

— То же самое было и в спальне. Когда мы у меня были в спальне...

— Нет, — отрезал он, и в его голосе не было спора, лишь констатация непреложного факта. Его пальцы слегка сжались на моей коже. — Всё было по-другому. Там пришёл я. А не ты.

Он сделал паузу, давая мне осознать разницу.

— Сегодня же... — его голос приобрёл оттенок чего-то, что могло бы сойти за уважение, — Ты сама пришла ко мне в комнату. Ты знала, что проиграешь, знала, чем это закончится, но всё равно бросила вызов. Сказала: «Давай». Ты согласилась на условия. Согласилась, чтобы я взял тебя так, как хочу я. Без попыток оспорить, без фальши. Ты доверилась. И спустилась со мной сюда.

Его рука провела от моего живота вниз, по внутренней поверхности бедра, заставляя меня снова вздрогнуть.

— В спальне я брал то, что считал своим по праву. Здесь... ты отдала. Добровольно. И в этом — вся разница.

Его рука не останавливалась. Пальцы медленно, с почти хирургической точностью, скользили по моей коже, будто считывая карту только что пережитого шторма. Они прошли по дрожащему животу, обошли чувствительные бока, легли на бедро, ощупывая до сих пор пульсирующие мышцы.

— И вот тут, — его голос прозвучал тихо, но с той самой неумолимой, кристальной ясностью, что резала любые иллюзии, — И была страсть.

Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к нашему отражению в потолке, к тому, как его бледная, мощная рука выделялась на фоне моей загорелой, до сих пор вздрагивающей кожи.

— Не в твоих стонах. Не в том, как ты кончила. — Его пальцы слегка впились в моё бедро, не больно, а акцентируя. — А здесь. В решении. В том, чтобы переступить через страх. Через гордость. В том, чтобы добровольно отдать контроль. Позволить другому человеку увидеть тебя вот такой. Абсолютно раздетой. Не только телом.

Его рука остановилась на моём запястье, на тонкой, хрупкой кости, и легла на неё, как ярмо.

— Страсть — это не дикое влечение, Искорка. Это акт предельного доверия. И сегодня ты его совершила. Для меня.

Я лежала спиной на его груди, чувствуя под собой твёрдый, горячий торс. Моя спина прижималась к его коже, впитывая исходящее от него тепло, такое разное по сравнению с холодом металла и кожи, что ещё помнило моё тело. Дыхание его было ровным, но глубоким, и я ощущала, как его грудная клетка поднимается и опускается подо мной, как живой, дышащий фундамент.

Я запрокинула голову, и взгляд мой утонул в зеркальном потолке.

Боже.

Наши ноги. Они были переплетены. Его, светлые  и сильные, мои — всё ещё слабые, с лёгкой дрожью в мышцах. Это выглядело так... естественно. Так по-хозяйски. Как будто он не просто позволил им сплестись, а утвердил это своей волей, закрепив новую реальность — реальность, где я принадлежу ему даже в мелочах, в таком простом жесте.

А я... Я смотрела на себя. На своё тело, раскинутое на нём, как трофей. Кожа сияла в алом свете, покрытая лёгким слоем испарины. Волосы растрёпаны и раскиданы по его груди и моим плечам. Лицо... на моих щеках ещё горел румянец, губы были припухшими, а глаза — огромными, тёмными, с поволокой и какой-то глубинной, животной усталостью.

Это я?

Вопрос пронзил мозг, как молния. Это та самая я, что несколько часов назад огрызалась и спорила? Та, что строила из себя крепость?

Или...

Мой взгляд скользнул на его руки. Они лежали на моём животе, на моих бёдрах, тяжёлые, спокойные, обладающие. И я поняла. Нет, он не создал это из ничего. Он не вырезал новую девушку из камня.

Он — как скульптор, который пришёл к глыбе мрамора и отсек всё лишнее. Всё наносное. Гордость. Страх. Защитные стены. Притворство. Он отбил их холодным резцом своей воли, обнажив ту самую, сырую, дрожащую сердцевину.

Он не сделал меня такой. Он обнажил меня такую. Вытащил на свет ту самую, дикую, жаждущую, способную на абсолютную часть меня, которую я сама старательно закапывала поглубже под слоями условностей и страха.

И теперь она была здесь. Вся на виду. В зеркале. Распятая на отражении его власти и своего собственного, шокирующего принятия.

Я была такой внутри. Всё время была. Он просто оказался тем единственным, кто нашёл в себе и силу, и право добраться до этого дна.