Венец из пепла

Сегодня меня было не остановить. Вечер опустился на особняк тяжёлым, бархатным покрывалом, поглотив последние звуки дня. Каспер давно удалился в свою
комнату— в то самое ледяное святилище, куда мне был закрыт вход. Но сегодня запретов не существовало. Сегодня был тот самый шаг, после которого не будет возврата.

Я надела на себя короткие шорты, облегающие, как вторая кожа, и лёгкий топик, почти невесомый. Одежда казалась дерзким вызовом строгой атмосфере этого дома, моим личным бунтом. Босиком, почти неслышно, я выскользнула из своей комнаты и пошла по длинному, тёмному коридору.

С каждым шагом сердце колотилось всё громче, отчаянно, словно пыталось вырваться из груди и умчаться прочь от безумия, которое я затевала. Воздух в его крыле был другим — густым, неподвижным, пропахшим дорогим деревом, кожей и его холодным, узнаваемым парфюмом. Он висел тут, как невидимая стена.

Я дошла до его двери — массивной, тёмной, закрытой. И замерла.

Моё сердце стучало с такой силой, что, казалось, эхо разносилось по всему коридору. Ладони вспотели. Я приложила руку к холодному дереву, чувствуя под пальцами твёрдую, полированную поверхность. Что я делаю? Иду на верную пытку? Добровольно подписываюсь на боль?

Но я помнила его слова. Помнила свой выбор. Я иду с тобой в ад.

Я сделала глубокий, дрожащий вдох, собрала всю свою волю в кулак и... не постучала. Медленно, бесшумно надавила на ручку. Дверь, вопреки ожиданиям, не была заперта. Она подалась беззвучно, приоткрывшись в чёрную, безмолвную щель.

Изнутри пахло им. Только им. И тьмой.

Я заглянула внутрь, в густой мрак, едва различая очертания массивной кровати. И шагнула через порог.

Я проскользнула внутрь, и дверь бесшумно закрылась за мной, отрезая последний путь к отступлению. Комната поглотила меня — густая, абсолютная тьма, нарушаемая лишь слабыми серебристыми лучами луны, пробивавшимися сквозь щели в тяжёлых шторах.

И я просто застыла. Сердце колотилось где-то в горле, громко, дико, нарушая гробовую тишину. Зачем? — пронеслось в голове панической мыслью. Зачем я сюда пришла? Что мне сейчас делать?

Мой взгляд, привыкнув к полумраку, выхватил из тьмы очертания огромной кровати. И его. Каспер лежал на животе, повернув голову от меня. Одеяло сползло до его поясницы, обнажив спину — массивную, широкую, с рельефом мощных мышц, подчеркнутых лунным светом. Его кожа, бледная и гладкая, казалась почти мраморной в этом призрачном освещении. Спина его медленно, ритмично вздымалась в такт глубокому, ровному дыханию.

Он спал. Глубоким, безмятежным сном, которого он был, казалось, совершенно недостоин.

А я стояла посреди его комнаты, как вкопанная, в своих дурацких коротких шортах и топике, чувствуя себя абсолютно потерянной и нелепой. Весь мой напор, вся моя решимость испарились, оставив лишь леденящий ужас и полное непонимание своих дальнейших действий. Разбудить его? Прикоснуться? Лечь рядом? Каждое возможное действие казалось абсурдным, самонадеянным, опасным.

Я была незваным гостем в логове зверя, который сам не знал, хочет ли он меня принять или съесть. И теперь я застряла в нерешительности, босыми ногами на холодном полу, в нескольких шагах от его спящего, беззащитного и оттого ещё более пугающего тела, не в силах ни сделать шаг вперёд, ни повернуть назад.

Сердце колотилось так громко, что, казалось, вот-вот разбудит весь дом. Я стояла у края кровати, словно парализованная, вглядываясь в его спящую фигуру. Мысли метались в панике: «Уйди. Немедленно уйди. Это безумие. Он убьет тебя». Но что-то другое, более сильное и безрассудное, удерживало меня на месте. Его слова. Мой выбор. Ад.

Я поступала нагло. Неприлично. Безумно. Но иного пути не было. Оставалось только движение вперед.

Сделав тихий, прерывистый вдох, я подняла ногу и поставила колено на край матраса. Пружины мягко и бесшумно подались под моим весом. Я замерла, затаив дыхание, ожидая, что он проснется от малейшего шума. Но он лишь глубже вздохнул во сне, не шевелясь.

Второе колено. Теперь я стояла на кровати на четвереньках, как завороженная, глядя на его спину. Осторожно, с грацией, которой у меня не было, я переместила вес и опустилась на матрас, стараясь не создать ни единой скрипучей вибрации. Я устроилась сидя, поджав под себя ноги, в каком-то немом ожидании.

Я сидела там, всего в паре десятков сантиметров от него, и просто смотрела. На линию его плеч. На тень, которую отбрасывали его лопатки. На темные пряди волос на его затылке. Он казался... обычным. Спящим человеком. Не монстром. Не тюремщиком. И в этом была самая большая опасность — забыть, кто он, и позволить себе расслабиться.

Я не знала, что делать дальше. Лечь? Прикоснуться? Просто сидеть здесь всю ночь, охраняя его сон, как преданная собака? В горле стоял ком, а в груди бушевала буря из страха, надежды и безумного, всепоглощающего желания быть ближе. Я сделала свой шаг. Переступила порог. Теперь всё было в его руках. Даже если он спал.

Я медленно, с бесконечной осторожностью, опустилась на бок, укладываясь на прохладную простыню лицом к его спине. Я старалась не двигаться, почти не дыша, превратившись в статую, лишь глазами впиваясь в очертания его плеч, в игру света и тени на его коже. В комнате было тихо, слышен только его ровный, глубокий вдох и бешеный стук моего собственного сердца.

И тогда его рука дрогнула.

Не резко, не как удар, а скорее как непроизвольное сокращение мышц во сне. Но затем она двинулась — быстрее, чем я ожидала, потянулась через подушку прямо ко мне. Пальцы, тёплые и тяжёлые, коснулись моей руки в полумраке.

Испуг, дикий, животный, молнией пронзил меня. Всё внутри сжалось в один инстинктивный комок. Моё тело среагировало раньше мозга. Я резко дёрнулась и со всей дури, с криком, который застрял у меня в горле, ударила его ладонью по спине.

Звук получился глухим, приглушённым, но оглушительно громким в мёртвой тишине комнаты.

Я тут же отпрянула, откатилась к самому краю кровати, сердце колотилось так, что перехватывало дыхание. Что я наделала?

Он вздрогнул всем телом. Его ровное дыхание прервалось. Мгновение он лежал неподвижно, и я чувствовала, как напряглись все мышцы на его спине под моим ударом. Затем он медленно, очень медленно начал переворачиваться.

Он повернулся на бок, и в лунном свете я увидела его лицо. Сначала на нём было лишь сонное, не до конца осознанное недоумение. Потом его взгляд упал на меня, прижавшуюся к краю кровати, с широко раскрытыми от ужаса глазами.

Недоумение в его глазах сменилось пониманием. А затем — чем-то тёмным и стремительным. Его рука снова взметнулась, но на этот раз — молниеносно и точно. Он не стал меня бить в ответ. Его пальцы вцепились мне в запястье с такой силой, что я вскрикнула от боли и неожиданности. Он резко дёрнул меня к себе, через всю кровать, так что я ударилась грудью о его голый торс.

Его лицо оказалось в сантиметрах от моего. Глаза, уже полностью ясные, горели холодным, яростным огнём.

— Объясни, — его голос был низким, хриплым от сна, но в нём не было и тени дремоты. Только сталь. — Что ты здесь делаешь? И почему ты ударила меня?

Я замерла, чувствуя, как его железная хватка на моем запястье ослабевает на долю секунды от моего нелепого, сбивчивого объяснения.

— Я... — я запнулась, глотая воздух, мой мозг лихорадочно пытался подобрать слова. — Я пришла потому что... сказала же, что буду рядом. А ты меня напугал. Твоя рука... напала на меня, ну я и ударила. Это рефлекс.

Он смотрел на меня. Не с гневом. Не с яростью. Его лицо, обычно такое выразительное в своей холодности, теперь было искажено самым искренним, самым неподдельным... недоумением. Полным, абсолютным, почти тупым непониманием. Он выглядел так, будто его могучий, аналитический мозг столкнулся с уравнением, которое никак не мог решить — «женщина в моей кровати  - бьет меня по спине - потому что моя рука напала».

Я увидела это выражение — это детское, растерянное, совершенно не свойственное ему выражение — и не смогла сдержаться. Сначала это был всего лишь короткий, нервный выдох, похожий на пшик. А затем — настоящий, громкий, срывающийся смех. Он вырвался из меня, сметая остатки страха и напряжения. Я расхохоталась, закрывая лицо свободной рукой, трясясь от смеха прямо в его постели, в сантиметрах от его голого торса.

— Прости, — я выдохнула сквозь смех, пытаясь взять себя в руки и чувствуя, как слёзы от смеха выступают на глазах. — Прости, я тебя разбудила. Я не хотела. Просто... твое лицо!

Он всё ещё смотрел на меня. Но теперь в его глазах, помимо недоумения, появилось что-то ещё. Лёгкое, едва уловимое недоумение сменилось медленным, растущим осознанием. Уголок его рта дрогнул. Не улыбка. Ещё нет. Но что-то, что могло бы ею стать.

Мой смех постепенно стих, переходя в смущённую, нервную улыбку. Я вытерла слезы с уголков глаз, всё ещё чувствуя его пристальный, немного ошеломлённый взгляд.

— Я хотела просто начать с чего-то такого, — прошептала я, пытаясь оправдать своё вторжение. — Допустим, просто полежать рядом. Я не хотела тебя будить, правда. Но... — я сделала вид, что хмурюсь, указывая взглядом на его руку, всё ещё лежащую где-то между нами, — За своими руками следи. Они у тебя с характером.

Я посмотрела на его пальцы, всё ещё сжимающие моё запястье. Его хватка уже не была болезненной, но всё ещё твёрдой, напоминающей о его силе и контроле.

— Отпустишь? — спросила я, слегка потянув руку на себя.

Он не ослабил хватку. Напротив, его пальцы сомкнулись чуть плотнее, не причиняя боли, но и не давая мне вырваться. Его глаза, уже полностью пришедшие в себя, изучали моё лицо с новым, непрочитаемым выражением.

— Что если нет? — его голос прозвучал низко, почти задумчиво. В нём не было угрозы. Скорее, вызов. Любопытство. Он проверял границы этой новой, абсурдной реальности, в которой я добровольно пришла в его постель и ударила его по спине.

Мы замерли в этом немом противостоянии — я, всё ещё полулежащая на краю его кровати, он, лежащий на боку и держащий меня за руку, как будто боясь, что я исчезну, если он отпустит. Воздух снова наэлектризовался, но на этот раз не страхом, а чем-то другим — странным, напряжённым, полным невысказанных вопросов и возможностей.

Мои слова повисли в воздухе — наивные, почти детские, но полные упрямого вызова.

— Тогда мы будем спать, держась за руки, — проговорила я и устроилась поудобнее на его матрасе, поворачиваясь к нему спиной, но не пытаясь высвободить запястье. — Спокойной ночи, Каспер.

Он не отпустил мою руку. Напротив, его большой палец медленно, почти задумчиво провёл по моей коже.

— Ты серьёзно спать собралась? — его голос прозвучал прямо у моего уха, низко и с лёгкой, едва уловимой насмешкой. — Или для чего-то другого?

Мои щеки вспыхнули, и я благодарила темноту, что он этого не видит.

— Просто... ты обычно спишь не в таких шортах и топике, — продолжил он, и в его тоне появилась та самая аналитическая, раздражающе наблюдательная нотка.

Я перевернулась к нему, пытаясь разглядеть его выражение в темноте.

— А ты что, наблюдаешь, в чём я сплю? — выпалила я, и в моём голосе прозвучало скорее любопытство, чем возмущение.

В ответ его свободная рука внезапно легла мне на затылок, мягко, но неумолимо прижимая мою голову к подушке. Его ладонь закрыла мне глаза, погрузив в искусственную темноту.

— Спи, — прозвучал его приказ, тихий, но не допускающий возражений.

— Это ты так от разговора уходишь? — попыталась я возразить, мои губы шевелялись под его ладонью.

— Нет. Просто спи.

— Каспер! — я воскликнула, сбрасывая его руку с лица и приподнимаясь на локте. Его пальцы всё так же держали моё запястье. — Ты что, правда следишь за мной?

Он выдержал паузу, его силуэт был неподвижен в темноте.

— Я наблюдаю за всем тем, что происходит у меня дома, — наконец ответил он, и его голос был абсолютно ровным, без единой нотки смущения. — Камеры. Всё. Везде.

Лёд пробежал по моей спине. Не от страха, а от осознания тотального, абсолютного контроля.

— У меня в комнате... камеры? Серьёзно? — мой голос дрогнул.

— Да, — ответил он просто, как если бы сообщал о погоде.

Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые.

— То есть ты всё видишь, что я делаю? — выдохнула я, и голос мой звучал чуть громче шёпота, полный смеси ужаса и какого-то странного, извращённого любопытства.

— Да, — его ответ был простым, как удар ножом. — Записи за весь год хранятся. Так же тот самый секс, после которого ты взбунтовалась.

Что-то во мне ёкнуло — обида, стыд, ярость. Моя рука, та, что была свободна, сама взметнулась и шлёпнула его по грудине. Не больно, скорее символически.

— Так ты серьёзно спать сюда пришла? — он даже не дрогнул от моего удара, его голос прозвучал с лёгкой, издевательской усмешкой. — Искорка, для чего ты тут?

— Не называй меня Искоркой, — прошептала я автоматически, но предательское тепло разлилось по груди от этого прозвища, произнесённого его низким голосом в темноте.

— Алессия и Искорка теперь одно и то же, — парировал он, и в его тоне прозвучала та самая непререкаемая уверенность, что не оставляла пространства для споров.

Я вздохнула, сдавленная тяжестью его воли, и снова рухнула на спину, уставившись в потолок. И тут моё сознание наконец зарегистрировало деталь, которая ускользнула в пылу нашего разговора. Я лежала на его стороне кровати. Я медленно повернула голову к прикроватной тумбочке.

И выдохнула.

Серебряная рамка, всегда повёрнутая стеклом вниз, исчезла. Её не было. На тумбочке стояли только часы.

— А тут тоже есть камеры? — спросила я тихо, почти неосознанно, всё ещё глядя на пустое место, где должна была быть фотография.

— Нет, — ответил он, и его голос прозвучал как-то по-другому — тише, приглушённее. — Это моя спальня. И тут нет камер.

Он не стал это комментировать. Не стал объяснять, куда делась фотография. Он просто констатировал факт, давая мне понять, что в этой комнате, в этом пространстве, есть хоть капля чего-то настоящего, чего-то, что не фиксируется объективами и не попадает в архивы. И что, возможно, именно поэтому я сейчас здесь.

Я повернулась к нему на бок, подперев голову рукой, и позволила себе то, чего никогда раньше не делала — открыто, без стеснения, рассмотреть его. При лунном свете, пробивавшемся сквозь щели штор, его черты казались ещё более резкими, почти высеченными. Я изучала его голубые глаза, теперь прикрытые веками, тёмные ресницы, отбрасывающие тени на скулы, беспорядочно упавшие на лоб каштановые пряди. Мой взгляд скользнул вниз, по сильному горлу, по массивному, идеально очерченному торсу, каждому мускулу, который казался слишком совершенным, чтобы быть настоящим. Словно статуя, но дышащая, живая.

Затем я подняла взгляд обратно к его лицу. Его глаза были открыты и пристально смотрели на меня, следя за каждым движением моего взгляда. Он видел, как я его разглядываю, изучаю, как будто он экспонат в музее.

Я вспыхнула, жар разлился по щекам, шее, груди. Я резко отвернулась, уткнувшись лицом в подушку, желая провалиться сквозь землю.

— Ты смущаешься, — проговорил он спокойно. Я почувствовала, как матрас прогнулся под его весом, он продвинулся ближе. Его голос прозвучал прямо у моего уха, тихо, но чётко. — Почему ты смущаешься?

— Я не смущаюсь! — брыкнула я в подушку, мои слова прозвучали глухо и несвязно. — И вообще, ты будто не понимаешь, почему человек может смущаться. Это нормально!

— Не понимаю, — ответил он, и в его голосе не было ни насмешки, ни игры. Лишь констатация факта. — Я не смущался никогда. — Он сделал паузу, подчёркивая свои слова. — Совершенно никогда.

Его признание было настолько абсурдна и в то же время таким искренним, что любопытство пересилило стыд.

— Даже с... — я запнулась, не решаясь произнести имя вслух, но мы оба прекрасно понимали, о ком речь.

Его дыхание на моей шее стало чуть слышнее. Он наклонился ещё ближе, и его губы почти коснулись моего уха, когда он прошептал ответ, тихий и лишённый всякой эмоции, кроме правды:

— Даже с ней.

Я медленно, почти преодолевая невидимое сопротивление, повернулась к нему лицом. Теперь между нами не было и сантиметра. Наши носы почти касались друг друга. Я чувствовала его ровное, тёплое дыхание на своих губах. В животе запорхали те самые предательские бабочки, заставляя сердце биться чаще.

— Краснеешь. И правда, как Искорка, — проговорил он, и его голос, несмотря на ледяной тон, казалось, обжёг меня изнутри.

— Почему ты постоянно смотришь на меня холодным любопытством? — выдохнула я, мои губы едва шевелясь.

— Я изучаю твои движения. Смотрю на твои привычки. Я читаю тебя как книгу. Ты уже у меня как на ладони, — заявил он без тени сомнения или хвастовства. Это была просто констатация факта.

— Не верю, — мой голос дрогнул, выдавая слабость.

Он не стал спорить. Вместо этого его глаза, не отрываясь от моих, продолжили методично, как учёный, зачитывать свои наблюдения.

— Кофе. Ты всегда кладёшь три кубика сахара. Обычно добавляешь молоко. Заливаешь наполовину кипятком, хотя я бы сказал, даже меньше половины. А всё остальное — молоко. Хлеб... — его взгляд скользнул по моим губам, — ты не любишь нарезать. Ты отламываешь куски, даже от багета. Чай... ты всегда разбавляешь его водой, потому что не переносишь крепость.

Он произносил каждую мелочь с убийственной точностью. Вещи, которые я делала на автомате, даже не задумываясь. Он видел всё. Запоминал. Анализировал. И теперь выкладывал передо мной, как доказательство своего тотального контроля, своего всевидящего ока.

Я лежала, парализованная, чувствуя, как жар сменяется леденящим холодом. Он знал меня. До самых мельчайших, самых незначительных деталей. Я была для него открытым текстом, в то время как он оставался для меня зашифрованной книгой на неизвестном языке.

Его голос, монотонный и безошибочно точный, продолжал звучать в полумраке, как приговор. Каждое слово было ещё одним гвоздем в крышку моего гроба приватности.

— Так же хмуришься, когда ешь. Не знаю почему, но ты хмуришься. И обычно смотришь в одну точку.

— Всё, я верю. Хватит, — попыталась я остановить его, но мой голос прозвучал слабо, почти беззвучно.

Он проигнорировал мою просьбу, как будто не услышал. Его взгляд был прикован ко мне, и он продолжал свою методичную демонстрацию власти через знание.

— Моешься по три раза в день, когда не лень. А так — два. Встаёшь в десять утра ровно, ложишься в час ночи. Читаешь книги, что-то вроде романов, но смеёшься с тупости героев. Спишь постоянно на животе, ногу одну подгибаешь под живот. Когда спишь, твой рот чуть приоткрыт.

— Только не говори... — я прошептала, закрывая глаза, пытаясь отгородиться от этого потока интимных, украденных подробностей моей жизни. Я чувствовала себя абсолютно обнажённой, раздетой догола не физически, а морально. Он видел всё. Всё.

Он сделал паузу, и в тишине я услышала, как он чуть ближе придвигается ко мне.

— На тебе сейчас, если не ошибаюсь, — его голос приобрёл лёгкий, почти что насмешливый оттенок, — красные трусы.

Я вспыхнула. Жаром залило не только лицо, но и всю грудь, плечи. Я инстинктивно попыталась прикрыться руками, хотя на мне были и шорты, и топик. Он не мог этого видеть. Не физически. Но он знал. Потому что он наблюдал. Всегда.

Я лежала, не в силах пошевелиться, сгорая от стыда и какого-то дикого, необъяснимого возбуждения, вызванного этой демонстрацией его тотальной осведомлённости обо мне. Он знал меня лучше, чем кто-либо другой. Лучше, чем я сама себя. И в этом было что-то пугающе интимное.

— Ты вот знаешь какие на мне, а на тебе?

Его ответ прозвучал так же спокойно и прямо, как если бы он сообщал прогноз погоды. Не было ни смущения, ни вызова — лишь простая констатация факта.

— Я сплю голый.

Я нахмурилась, чувствуя, как жар на моих щеках разгорается с новой силой. Казалось, они вот-вот задымятся.

— Ты так белок в себе сваришь от температуры щёк, — заметил он, и в его ровном тоне прозвучала лёгкая, почти не уловимая нотка чего-то, что могло бы сойти за развлечение.

— Заботишься? — выпалила я, всё ещё пытаясь прийти в себя от его откровенности.

— Может быть, — парировал он, и эти два слова, произнесённые без всякой интонации, заставили моё сердце сделать очередной сальто-мортале.

Я вздохнула, сдаваясь, и снова посмотрела ему в глаза. Он всё ещё был опасно близко, его тело излучало тепло, и он, казалось, даже не думал отодвигаться.

— Мне нравится наблюдать за всем, — продолжил он, и его голос приобрёл лёгкий, задумчивый оттенок. Его взгляд скользнул по моему лицу, изучая каждую деталь. — В данный момент мне нравится наблюдать за тобой. За тем, как твоё тело реагирует на мои слова. Щёки горят. Глаза начинают блестеть. Губы... приоткрываются.

Он приподнял руку и кончиком пальца едва коснулся моей нижней губы, заставив меня вздрогнуть от внезапности и нежности этого жеста.

— Ты становишься... оживлённой. Наполненной. Как будто в тебе зажигают свет изнутри. И это... — он сделал микроскопическую паузу, словно подбирая точное слово, — интересно. Гораздо интереснее, чем любая запись с камер.

— Каспер! — воскликнула я, мои нервы были натянуты до предела. — Хватит про камеры!

— Что не так-то? — его голос прозвучал низко, с лёгкой, провокационной усмешкой. — Тебе что, не нравится, ммм, Искорка? — Его рука скользнула по моему бедру, ладонь легла на ткань шорт, тёплая и тяжёлая.

Я смотрела ему в глаза, не отрываясь, чувствуя, как под его прикосновением по коже бегут мурашки. Он начал перекатываться на меня, его движение было плавным и неумолимым. Одеяло сползло с него полностью, обнажив всё его тело. Он уже был возбуждён, готовый и требовательный.

— А я вижу, что ты времени зря не терял, — хмыкнула я, пытаясь сохранить остатки самообладания, хотя моё собственное тело уже отзывалось на его близость. — Неужели тебя разговор возбудил?

— Ты, — ответил он холодно, без намёка на шутку. Его глаза пылали серьёзным, тёмным огнём. — Меня возбудила ты. Твои кружевные красные трусы, которые ты надела, приходя ко мне. А ещё... твои глаза.

Я замерла, парализованная прямотой его слов.

— Красные, ведь? — он не стал ждать ответа. Его пальцы вцепились в пояс моих шортов и оттянули их, бегло заглянув внутрь. Его взгляд скользнул вниз и вернулся к моему лицу. — Да. Красные.

— Я вижу, что тебе вообще стесняться нечего, да? — выдавила я, чувствуя, как горит всё моё лицо.

— Я взрослый мужчина, — парировал он, как будто это объясняло всё. — Что мне стесняться?

Ну да. Мне было двадцать пять, в то время как ему тридцать два. Целая пропасть опыта и, видимо, бесстыдства.

— Когда у тебя день рождения? — неожиданно для самой себя спросила я, пытаясь перевести разговор в хоть сколько-нибудь безопасное русло, пока его тело прижималось к моему.

— Мы трахнемся или про дни рождения будем разговаривать? — в его голосе прозвучало лёгкое, нетерпеливое раздражение.

— Ответь, — настояла я, впиваясь пальцами в его плечи.

Он вздохнул, его дыхание обожгло мою кожу.

— Шестого июня, — отрезал он, как будто выдавая шифр. — Довольна? Теперь можешь сосредоточиться на более насущных вещах?

— Что если я не хочу? — выдохнула я, последняя попытка отстоять хоть какую-то иллюзию контроля.

— Ты уже хочешь, — парировал он без тени сомнения. Его взгляд был тяжёлым, пронизывающим, словно он видел сквозь кожу, сквозь ткань, прямо в ту влажную, предательскую теплоту, что уже пульсировала между моих ног.

— Нет, — прошептала я, но мой голос дрогнул, выдавая слабость.

Он не стал спорить. Вместо этого он предложил пари, от которого кровь застыла в жилах.

— Давай так, — его голос приобрёл опасную, шелковистую мягкость. — Если я сейчас опущу руку в твои грёбаные красные трусы, которые я хочу уже снять, и если там будет чёртов океан, то я тебя поимею так, как хочу я.

Я застыла. Не от страха. От шока. Шока от этой животной, неприкрытой правды. В его словах не было намёка на унижение. Была лишь констатация факта — он знал моё тело лучше, чем я сама, и был готов доказать это.

Его глаза не отрывались от моих, выжидающе, с холодным любопытством наблюдая за моей реакцией. Он давал мне последний шанс отказаться, зная, что я этого не сделаю. Потому что он был прав. И я это знала. И он знал, что я знаю.

В комнате повисла тишина, напряжённая, густая, звонкая. Готовая взорваться от одного его движения.

Моё согласие прозвучало резко, почти вызовом, отсекая последние сомнения.

— Давай.

Он не стал медлить. Не было никаких прелюдий, никаких ласк. Его движения были быстрыми, точными и безжалостно эффективными. Он одним рывком стянул с меня шорты, и его пальцы тут же врезались в эластичный пояс моих трусов, проскользнули внутрь. Я вздрогнула от внезапности и от холодности его прикосновения.

Он не стал ничего щупать или исследовать. Он просто провёл пальцами по самой чувствительной, самой предательской части меня, собрал доказательство и вытащил руку.

В тусклом свете, пробивавшемся в комнату, его пальцы блестели влагой.

— Получается, Искорка, — произнёс он, и в его голосе не было торжества. Была лишь плоская, констатирующая правда, — Ты проиграла. Своему же телу.

Затем он поднялся с кровати. Его возбуждение было очевидным, мощным и требовательным. Он не смотрел на меня. Его действия были теперь лишены даже намёка на интимность. Он просто взял меня за запястье — его пальцы сомкнулись, как стальные браслеты, — и потянул за собой с кровати.

— Куда мы? — выдохнула я, едва успевая наступить на холодный пол босыми ногами.

Он молчал. Его молчание было страшнее любого ответа. Он вёл меня через тёмную спальню, распахнул дверь и повёл по коридору. Наши шаги эхом отдавались в пустом, спящем доме. Мы спустились по лестнице на первый этаж, и холодный мрамор залов ледяными иглами впивался в мои ступни.

Он вёл меня с целеустремлённостью человека, который знает куда и зачем он идёт. И это пугало больше всего.