Венец из пепла

Утро застало меня разбитой и опустошённой. Не физически — тело ныло приятной усталостью, — а морально. Его холодность после той бури, что бушевала между нами, жгла сильнее любого унижения. Я не могла это оставить так.

Я вышла из комнаты и пошла на его поиски. Дом был погружен в привычную гробовую тишину.

Он сидел на кухне за столом. В его руке была фарфоровая чашка с дымящимся кофе. Он смотрел в окно на идеальный, безжизненный сад. Картина была стерильной, спокойной, как будто прошлой ночи и не было.

Я зашла, и скрип пола под ногами заставил его чуть повернуть голову. Но не более.

— Я не поняла, — начала я, и мой голос прозвучал хрипло и срывающеся. — Какого хрена? Почему так? Почему сначала ты... ты страстный, живой, а потом закрылся снова в свой ледяной кокон?

Я подошла ближе, встала рядом с ним, почти касаясь его плеча. Он не отреагировал.

— Посмотри на меня, Каспер, — проговорила я, и в голосе зазвучало раздражение, смешанное с отчаянием. — Почему ты так?

Он медленно, словно нехотя, повернулся ко мне. Его лицо было бесстрастной маской. Он отставил чашку кофе с тихим стуком.

— Что такое, Алессия? — его голос был ровным, без единой эмоции. Он смотрел на меня так, будто я говорила на неизвестном ему языке.

— Что такое?! — я чуть не взвизгнула, сжимая кулаки. — Ты вчера... трахнул меня! А сегодня будто тебе похер! Почему?! Я видела! — я тыкнула пальцем в его грудь. — Видела твои глаза, которые не были холодными! Видела то, что ты так хорошо скрываешь ото всех! Ты говоришь мне не врать самой себе, но сам лжешь! Хватит! Пожалуйста! Будь нормальным!

Он помолчал, его взгляд скользнул по моему лицу, по моим сжатым кулакам, и вернулся к моим глазам.

— Зачем? — наконец произнес он. — Для тебя?

— Для себя! — выдохнула я, и в голосе прозвучала вся моя усталость от этой игры. — В первую очередь для себя! Потому что я не могу больше жить в этом доме с призраком! С человеком-загадкой, который днём — ледяная статуя, а ночью... — я запнулась, чувствуя, как горло сжимается. — Я видела в тебе человека, Каспер. Пожалуйста, не заставляй меня поверить, что я ошиблась.

Он медленно повернулся ко мне на стуле всем телом. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах, таких бездонных и холодных, плескалось что-то тяжёлое и опасное.

— Я могу играть эмоции, Алессия, — произнёс он тихо, и каждый звук падал, как камень. — Играть чувства. Хочешь счастья? Я могу притвориться. Могу показать, что люблю тебя, что ты нужна мне. Но этого не будет. Это будет наша с тобой маленькая игра, Искорка. Красивая, увлекательная ложь.

— Ты меня не понимаешь! — голос мой сорвался, превратившись в сдавленный, истеричный шёпот. Слёзы текли по лицу, но я даже не пыталась их смахнуть. — Я видела Каспера! Настоящего! Я видела в тебе живое! Вчера... вчера я видела! Я видела в тебе живое...

Я повторяла это, как заклинание, как молитву, впиваясь в него взглядом, пытаясь пробиться сквозь эту ледяную стену. Он смотрел на меня, на мою дрожь, на мои слёзы, и в его глазах не было ни жалости, ни гнева. Лишь всё то же невыносимое, аналитическое безразличие.

И тогда во мне что-то оборвалось. Окончательно и бесповоротно. Вся эта боль, вся ярость, всё отчаяние вылилось в одно отчаянное, самоубийственное действие.

— Возьми меня, — выдохнула я резко, почти выкрикнула. — Я не знаю. Трахни меня. Прямо здесь. На этом столе.

Я сделала шаг к нему, мои пальцы вцепились в край стола, костяшки побелели. Я смотрела на него, бросая вызов, предлагая ему то, что он, как мне казалось, хотел — чистый, животный акт без всяких намёков на чувства. Чтобы доказать... что? Чтобы доказать самой себе, что он может быть хоть каким-то, пусть даже монстром, но живым. Чтобы заставить его снова сбросить маску, даже если это будет маска насильника.

Я ждала. Ждала, что он вскочит, схватит меня, опрокинет на холодный деревянный стол и сделает то, что я только что приказала. Чтобы боль и унижение заглушили эту душераздирающую пустоту, что осталась после его слов.

Но он не двинулся с места. Он лишь откинулся на спинку стула, его взгляд скользнул по моему лицу, по моему напряжённому телу, и в его глазах промелькнуло что-то... усталое. Бесконечно усталое.

— Нет, — произнёс он тихо, но так, что это прозвучало громче любого крика. — Я не буду тебя трахать на столе, Алессия. Ты требуешь от меня страсти, но то, что ты предлагаешь — это не страсть. Это отчаяние. А им я и так уже пресытился.

— Страсть? Что для тебя страсть Каспер? Вчера была страсть? Вчера было что-то настоящее?

Он не ответил сразу. Его палец медленно провёл по краю чашки, собирая каплю пролившегося кофе. Потом он поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни злости, ни насмешки. Лишь та же усталая, леденящая ясность.

— Вчера был секс, Алессия, — произнёс он тихо, и каждое слово падало, как капля ледяной воды. — Интенсивный. Животный. Даже  катарсисный. Но не страсть.

Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и его взгляд стал отстранённым, будто он анализировал вчерашние события как сторонний наблюдатель.

— Страсть — это не просто физическое влечение или мастерское владение телом. Страсть — это уязвимость. Это готовность открыть другому не только своё тело, но и те тёмные, сокровенные уголки души, которые ты прячешь ото всех. Это риск быть непонятым, быть отвергнутым. Это обмен не только телами, но и болью, и страхами.

Он посмотрел прямо на меня, и в его взгляде на мгновение мелькнуло что-то неуловимое — тень той самой боли, о которой он говорил.

— Вчера я открыл тебе своё тело. Ты — своё. И это было... приятно. Даже сильно. Но я не открыл тебе ничего здесь, — он слегка ткнул пальцем в область своего виска, а затем приложил ладонь к груди, к сердцу. — А ты не открыла ничего мне. Ты просто отдалась ощущениям. И я использовал это. Как использую всё, что попадает в моё поле зрения. Это эффективно. Это... удовлетворительно. Но это не имеет ничего общего со страстью.

Его голос был абсолютно плоским, лишённым всякого намёка на эмоцию. Он не обвинял, не оправдывался. Он просто констатировал факт, жуткий и обесценивающий всё, что произошло между нами.

— То, что ты приняла за «настоящее», было просто хорошо отыгранной физиологией. Моей и твоей. Не более того.

Я смотрела на него, пытаясь пробиться сквозь ледяную логику его слов. В моей голове крутился один и тот же вопрос, болезненный и навязчивый.

— Я тебе сердце не открыла? — выдохнула я, и голос мой дрогнул. — Или ты? Ты пытался открыться мне? Хотя бы на секунду? Или... — я сделала шаг к нему, в отчаянии цепляясь за последнюю соломинку, — или мне стоит бороться за тебя, Каспер? Бегать за своим счастьем, как дура? Быть твоей зверушкой, которую ты так хочешь? Потому что вчера... — я заломила руки, пытаясь выжать из себя правду, которую видела собственными глазами, — Вчера ты был одержим мной. И не опровергай этого. Я видела. Видела в тебе эту одержимость. Она была настоящей!

Он слушал меня, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз, таких бездонных, что-то шевельнулось. Не тепло, нет. Скорее, усталое, почти что раздражённое понимание.

Когда я замолчала, он медленно поднялся со стула. Его рост снова навис надо мной, но на этот раз в его позе не было угрозы. Была тяжесть. Невыносимая тяжесть.

— Одержимость, — повторил он это слово тихо, как будто пробуя его на вкус. Оно прозвучало странно из его уст — чуждое, дикое. — Да, Алессия. Возможно, это самое точное слово. Но ты понимаешь, что такое одержимость?

Он сделал шаг вперёд, и я невольно отступила, наткнувшись на край стола.

— Одержимость — это не любовь. Это не страсть. Это болезнь. Это паразит, который пожирает тебя изнутри. — Его голос оставался низким, ровным, но в нём впервые зазвучала хриплая, сдерживаемая нота. — Вчера да. Я был одержим. Одержим твоим телом. Твоими стонами. Твоей реакцией на меня. Мне нужно было поглотить тебя, растворить, стереть всё остальное. Чтобы на секунду забыть. Чтобы заглушить всё остальное, что происходит здесь. — Он ткнул себя пальцем в висок. — Это была не близость. Это был побег. Побег от себя. И ты была средством.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде вдруг мелькнуло что-то похожее на жалость. К себе? Ко мне?

— Ты хочешь бороться за это? Хочешь быть средством от моей боли? Зверушкой, которую я буду мучить, потому что не могу справиться с собственной тьмой? — Он покачал головой, и жест был невероятно усталым. — Это не счастье, Алессия. Это ад. И ты уже в нём живёшь. Не заставляй меня делать его ещё хуже для нас обоих.

Его рука уже тянулась к дверной ручке, его спина — прямая и неприступная — разворачивалась ко мне, чтобы уйти. Окончательно. Чтобы снова запереться в своей башне изо льда и боли.

— Каспер... — моё горло сжалось, и слово вырвалось хриплым, надорванным шёпотом. — Пожалуйста.

Он замер. Не оборачиваясь.

— Пожалуйста, прошу тебя, — голос мой окреп, наполнился отчаянной, немой мольбой, которую я уже не могла сдержать. — Хватит. Хватит зарываться в этой темноте, где тебя ждёт только Вивиана.

Он медленно, очень медленно повернулся. Его лицо было бледным, губы сжаты в тонкую белую полоску. Но он смотрел на меня. Слушал.

— Она — прошлое, — выдохнула я, чувствуя, как слёзы снова подступают, но я гнала их назад. — Да, ты ко мне ничего не чувствуешь. Ты не полюбишь меня, как её. Ты вообще, возможно, никогда никого не полюбишь. Но...

Я сделала шаг к нему, мой взгляд впился в его, пытаясь достучаться до того, что осталось живого на дне этой ледяной бездны.

— Но я — настоящее. Я здесь. Я дышу. Я чувствую. Да, я, может, и какая-то дефектная, — я горько усмехнулась, смахивая предательскую слезу с щеки, — Странная, не такая идеальная, как она... но я живая. И я с тобой. Здесь и сейчас. И я... я могу быть хоть чем-то. Хоть отвлечением. Хоть привычкой. Хоть той самой «зверушкой», если это единственный способ быть рядом. Но только, пожалуйста... перестань делать вид, что я призрак. Что меня не существует.

Я замолчала, тяжело дыша, чувствуя, как оголённые нервы ноют от этой исповеди. Я стояла перед ним и предлагала ему себя. Всю. Без остатка. Без гарантий. Просто потому, что другой возможности дотянуться до него у меня не было.

Я ждала. Ждала, что он скажет. Ждала, что он повернётся и уйдёт. Ждала чего угодно.

Мои слова повисли в воздухе между нами — тихие, беззащитные и самые честные, какие я только могла произнести. Я стояла перед ним, полностью обнажённая душой, без всякой защиты, готовая принять любой его приговор.

— Если чтобы быть с тобой хоть как-то близко, нужно опуститься, то я опущусь, — повторила я, и голос уже не дрожал. В нём была лишь усталая, горькая решимость. — Я открываю тебе себя всю, Каспер. Всю. Без остатка. Без слов. Моё тело — твоё. Моё сердце — твоё. Мой разум — твой. Моя душа — твоя.

Я не отводила взгляда от его ледяных глаз, пытаясь пробиться сквозь толщу льда к тому, что могло оставаться на дне.

— Я не признаюсь тебе в любви, ещё нет. Но дай мне быть рядом с тобой. Просто быть. Я устала быть призраком в этом доме. Почти год. Целый год мы в браке, но ничего не менялось, до вчерашнего дня.

Я сделала паузу, собираясь с духом, чтобы произнести самое главное, во что я отчаянно верила.

— Ты же вчера пришёл не потому что хотел просто забрать «долг» за брачную ночь. И не потому что я была пьяна и удобна. Ты пришёл по другой причине. Ты хотел. Хотел именно меня. Пусть ненадолго. Пусть в темноте. Пусть только телом. Но это было начало. Наше начало. Не отрицай этого.

Я замолчала, исчерпав все свои слова. Вся моя надежда, весь мой последний остаток веры в него были вложены в эту тираду. Я стояла и ждала, готовая либо рухнуть от его ледяного молчания, либо... либо увидеть хоть малейшую трещину в его броне.

Он смотрел на меня. Долго. Молча. Его взгляд был тяжёлым, как свинец, и таким же холодным. Он впитывал мои слова, мою обнажённую душу, выложенную перед ним, и взвешивал их на невидимых весах своего безумия.

Казалось, прошла вечность. Воздух на кухне застыл, и даже пылинки, танцующие в луче утреннего солнца, замедлили свой хоровод.

Потом он медленно, очень медленно провёл рукой по своему лицу, и в этом жесте была такая бесконечная, всепоглощающая усталость, что сердце моё сжалось.

— Ты не понимаешь, что предлагаешь, — его голос прозвучал тихо, хрипло, почти беззвучно. В нём не было ни злости, ни отвращения. Лишь глубокая, бездонная усталость. — Ты говоришь: «моя душа — твоя». Но ты не знаешь, что я сделаю с ней. Ты не знаешь, что я за человек.

Он сделал шаг ко мне, и теперь мы стояли совсем близко. Он не пытался меня потрогать, просто смотрел в глаза.

— Ты права. Вчера... я пришёл не за долгом. Я пришёл, потому что не мог больше. Потому что твой свет, твоё упрямство, твои слезы... они сводили меня с ума. Я ненавидел тебя за это. Ненавидел, потому что ты заставляла меня чувствовать. А я не хочу чувствовать. Я хочу забыть.

Он замолчал, его взгляд на миг потерялся где-то в пространстве за моей спиной, словно он видел там призраков.

— Ты хочешь быть рядом? — он снова посмотрел на меня, и в его глазах было что-то пугающее, почти безумное. — Хорошо. Но это будет не прогулка по саду, Алессия. Это будет падение в ад. Со мной. Ты станешь заложником не только этого дома, но и моих демонов. Моей тьмы. Ты готова на это? Готова ли ты к тому, что однажды я могу не выдержать и сломать тебя окончательно? Не физически. Здесь. — Он ткнул пальцем мне в висок. — И здесь. — Его палец мягко коснулся области моего сердца.

Он не ждал ответа. Он просто смотрел на меня, давая осознать весь ужас своего предложения. Он не обещал любви. Не обещал счастья. Он предлагал лишь себя — сломленного, одержимого, опасного — и место рядом с собой в самом сердце бури.

— Ты открыла мне себя. Вот мой ответ. Выбирай. Но помни: назад пути не будет.

Мои слова не были громкими. Они не были выкрикнуты с героической решимостью. Они прозвучали тихо, сдавленно, но с такой абсолютной, безоговорочной ясностью, что даже воздух, казалось, замер, чтобы услышать их.

— Если это единственное, что может дать мне шанс быть рядом с тобой... — я сделала глубокий, прерывистый вдох, глотая ком в горле. — Да. Я иду с тобой в ад. В твою тьму.

Я посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда, принимая весь ужас, всю боль, всё безумие, что я видела в их глубине.

— Я не убегу, Каспер.

Он не двинулся с места. Не улыбнулся. Не вздохнул с облегчением. Его лицо оставалось каменной маской, но в самых его глазах, в их ледяной синеве, произошло едва уловимое изменение. Что-то дрогнуло. Не тепло, нет. Скорее... признание. Признание моего выбора, моего безумия, которое теперь равнялось его собственному.

Он медленно кивнул. Всего один раз. Коротко и резко. Это был не жест согласия. Это был акт принятия. Принятия меня как своей спутницы в том аду, что он носил внутри.

— Хорошо, — произнёс он тихо, и в его голосе впервые не было ни холодности, ни насмешки. Была лишь тяжелая, неумолимая правда. — Тогда запомни этот момент, Алессия. Запомни, когда ты ещё могла отвернуться. Потому что с этого шага возврата нет.

Он не протянул руку. Не обнял меня. Он просто развернулся и вышел с кухни, оставив меня стоять одной среди утреннего света и тишины. Но на этот раз в его уходе не было отвержения. Было молчаливое, пугающее соглашение. Дверь в его ад теперь была для меня открыта. И я только что добровольно переступила её порог.

Я вышла из кухни и пошла в свою комнату. Чтобы осмыслить совершенно всё. Решения другого уже не будет. Я сделала выбор. Я войду в ад.

Как и сказала Виолетта. Если я хочу чего-то большего, то мне придется окунуться и обжечься.

Я обожгусь. Но вытащу его из льда и сделаю снова живым.