Венец из пепла

Его вопрос повис в темноте, тяжелый и безвозвратный, как палачский топор.

— Ответь самой себе. Хочешь ты этого или нет?

Я не могла дышать. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и припасть к его ногам. Внутри всё сжалось в тугой, дрожащий комок страха, стыда и невыносимого, мучительного желания. Он ждал. Не двигаясь. Не дыша. Просто смотря. И в этой тишине рухнули все мои стены, все иллюзии.

— Да, — выдохнула я, и это было похоже на стон, на признание, на капитуляцию.

Это было всё, что ему было нужно.

Он не сказал ни слова. Он просто начал раздеваться. Движения были медленными, почти ритуальными, лишенными всякой суеты. Он снял рубашку, и в луне мелькнуло его бледное, идеально очерченное тело. Рельефный торс, каждые мышцы были видны под кожей, будто высечены из мрамора. Он был как восковая статуя — холодная, совершенная, нереальная красота, от которой замирало сердце. Он скинул брюки и остался только в темных трусах, и даже через ткань была видна его мощная, напряженная готовность.

Моя собственная кожа, загорелая, казалась такой обыденной, такой живой и уязвимой рядом с его мраморной бледностью.

Он опустился на меня, упершись предплечьями по обе стороны от моей головы, и его лицо наконец вышло из тени. И я увидела его.

Его голубые глаза, всегда такие ледяные и бездонные, теперь пылали. В них плясали чертики — не веселья, а темного, неконтролируемого огня, одержимости, которая наконец вырвалась на свободу. В них не было ни капли той холодной рассудочности, что была раньше. Только чистая, животная страсть.

Он смотрел на меня, и я видела в его взгляде всё: и мою ложь, которую он расколол, и мою правду, которую он вырвал, и то желание, что теперь пожирало нас обоих, стирая всё на своем пути.

Он наклонился. Его лицо заполнило всё пространство, весь мир, всё моё сознание. И затем... его губы коснулись моих.

Первый поцелуй. За всё время. За весь этот долгий, почти годовой ад. После свадьбы, после клятв, после ненависти и льда. Первый поцелуй.

И на вкус он был блять... Он был очень хороший.

Не просто хороший. Он был шоком. Взрывом. Падением в бездну. Его губы были прохладными, но мягкими, умелыми. Они двигались уверенно, властно, но без спешки, словно он хотел распробовать каждый миллиметр, каждую частичку моего рта.

Я не была популярна в поцелуях. Если быть до конца честной, за все свои двадцать пять лет это был мой первый по-настоящему серьёзный поцелуй.

И я потерялась. Полностью.

Его руки скользили по моему телу — по бокам, по талии, по бедрам. Каждое прикосновение заставляло меня вздрагивать, зажигало под кожей миллионы крошечных звездочек. От его пальцев исходила такая уверенность, такое знание, что мое неопытное тело просто плавилось под ними, отзываясь на каждое движение.

Его язык коснулся моей нижней губы, требуя большего. Я открылась ему, позволив ему вторгнуться в себя. И тогда началось что-то невообразимое. Его язык танцевал с моим — нежно, но требовательно, исследуя, дразня, забирая. Я отвечала ему тем же, с какой-то отчаянной, животной непосредственностью, которую не могла контролировать. Я забыла обо всём — о его холодности, о своей ненависти, о Вивиане, о боли. Остался только вкус его — мятный, с горьковатым оттенком кофе и чем-то неуловимо мужским, только его руки на моей коже, только его тело, прижимающее меня к матрасу, и этот безумный, сводящий с ума поцелуй, который длился вечность и мгновение одновременно.

Его руки были быстрыми и точными. Одним движением он снял с меня майку, отбросил её, и его рот, горячий и влажный, опустился на мой сосок. Я непроизвольно выгнулась, впиваясь пальцами в простыню. Он прикусил нежно, но достаточно ощутимо, чтобы по телу пробежала волна удовольствия, смешанного с легкой болью, и оттянул, заставляя меня тихо застонать.

Пока его рот занимался одним соском, его рука скользнула вниз, с лёгкостью стянула с меня трусы и устремилась между моих ног. Его пальцы нашли мою влажность, ласкали, растягивали её, готовя к чему-то большему. Затем один палец, уверенный и настойчивый, вошёл в меня.

Я почувствовала маленький, но явный дискомфорт, непривычное растяжение, и чуть напряглась, инстинктивно пытаясь закрыться.

— Расслабься, — прошептал он против моей кожи, переходя ко второму соску, и его голос, низкий и властный, странным образом подействовал.

Он продолжал свою работу — его рот на моей груди, его пальцы во мне и на мне, лаская клитор, спускаясь к животу, оставляя горячие поцелуи. Он знал, что делал. Каждое прикосновение было выверенным, каждое движение — направленным на одну цель. И он достиг её. Волна нарастала с каждой секундой, пока не накрыла меня с головой, заставив выгнуться и тихо вскрикнуть от неожиданно мощного, сметающего всё оргазма.

Пока я ещё дрожала от конца, он выпрямился. В его глазах горел тот самый огонь, что я видела раньше, но теперь он был сконцентрирован, направлен. Он скинул с себя последнюю преграду — трусы. И остался полностью голым передо мной.

Я посмотрела на него, на его мощный, возбужденный член, и кровь бросилась мне в лицо, заливая щёки жгучим румянцем. Размер, сама его готовность пугали.

— Погоди, стой, — залепетала я, и паника, холодная и липкая, снова подступила к горлу. Я попыталась прикрыться, отодвинуться. — Я боюсь.

Он не стал уговаривать. Не стал утешать. Его ответ был таким же холодным и прямолинейным, как и он сам.

— Не бойся. Будет поначалу больно, потом всё нормально, — произнёс он, и в его тоне не было ни капли утешения, лишь констатация факта, как если бы он говорил о погоде.

Он опустился на предплечья по обе стороны от моей головы, снова заключив меня в клетку из своего тела. Его член, твёрдый и горячий, упёрся мне в клитор, и я задрожала от этого контакта, от осознания того, что сейчас произойдет.

Он смотрел на меня, не отрываясь, и его рука скользнула между нашими телами. Он взял себя в руку, направил к моему входу. Я впилась пальцами в его предплечья, сжимая их так, что ногти впились в кожу.

Он стал входить. Медленно. Аккуратно. Но неумолимо.

Я почувствовала растяжение, непривычное, давящее, а затем — острую, разрывающую боль.

— Блять... — вырвалось у меня сдавленным шёпотом, и я откинула голову назад, зажмурившись, пытаясь уйти от этого ощущения.

Но его вторая рука мягко, но твёрдо вернула мою голову обратно, заставив снова смотреть на него. Его взгляд был прикован ко мне, он видел каждую мою гримасу, слышал каждый мой прерывивый вздох.

— Дыши, — тихо скомандовал он, и я послушно, судорожно вдохнула.

Он продолжал двигаться внутрь, миллиметр за миллиметром, заполняя меня собой, разрывая всё на своем пути. Боль была яркой, жгучей, но сквозь неё уже начинало пробиваться что-то ещё — странное чувство наполненности, близости, которое было одновременно пугающим и пьянящим.

Я дышала, как он и приказал — короткими, прерывистыми вздохами, пытаясь прогнать боль, впиваясь пальцами в его плечи. Он вошёл в меня полностью, и я снова вскрикнула — тихо, сдавленно, от этого непривычного, почти невыносимого чувства наполненности, граничащего с разрывом.

Он замер. Абсолютно. Его тело напряглось над моим, но он не двигался, давая мне время. Время привыкнуть к его размеру, к его присутствию внутри, к этой новой, шокирующей реальности. Его губы опустились на мою шею, затем на ключицу — не страстно, а почти что... успокаивающе. Его поцелуи были лёгкими, прохладными.

— Скажешь, как боль прошла, — его шёпот прозвучал прямо у моего уха, губы касались кожи, вызывая мурашки.

Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и ждала. Секунды растягивались в минуты. Давящая, острая боль понемногу начала отступать, сменяясь глухим, пульсирующим ощущением, странным чувством полноты и чего-то ещё. Чего-то, что заставляло моё тело, против моей воли, начать подстраиваться под его ритм.

Через минуту я снова кивнула, уже увереннее, давая ему знак.

Он начал двигаться. Сначала очень медленно, почти осторожно, не сводя с меня своего пронзительного взгляда. Он следил за каждым моим выражением лица, за каждым вздохом. Я чувствовала боль, но теперь она была приглушённой, фоновой, не такой острой.

Затем он ускорился. Чуть-чуть. Его движения стали увереннее, ритмичнее. Его голова опустилась мне в шею, я чувствовала его дыхание на своей коже. Его рука вцепилась в мои волосы у затылка, не больно, но властно, прижимая моё лицо к его плечу.

И тогда боль окончательно ушла. Растворилась, смытая новым, нарастающим чувством. Это было странное, глубокое трение, волны тепла, которые начали расходиться от самого моего центра по всему телу. Моё дыхание сбилось, стало глубже.

Мои первые, по-настоящему непроизвольные стоны вырвались наружу, когда он почти полностью вышел и затем мощно, уверенно вошёл обратно. Звук был тихим, хриплым, полным удивления и пробуждающегося удовольствия. Мои ноги сами обвились вокруг его бёдер, притягивая его глубже, мои руки впились в его спину.

Я перестала думать. Перестала анализировать. Существовал только он — его тело внутри моего, его запах, его вес на мне, его низкие, хриплые стоны в моём ухе, которые становились всё громче и отрывистее с каждым его движением. Я просто чувствовала. И это было страшно. И это было потрясающе.

— Тебе ещё больно? — проговорил он поднимая голову.

— Нет. Уже нет.

Он вышел из меня, оставив ощущение внезапной пустоты и холода. Но прежде чем я успела что-либо осознать, его руки, сильные и властные, перевернули меня на живот. Простыня была прохладной под моей горячей кожей.

— Поднимись, — его голос прозвучал низко и не терпяще возражений, не приказ, а констатация факта того, что сейчас произойдет.

Его руки схватили меня за бёдра, без усилия приподняв мой таз и заставив встать на колени. Я оперлась на локти, чувствуя, как спина выгибается сама собой, подчиняясь его воле. Он встал на колени позади меня, его тело прижалось к моим ягодицам, горячее и напряженное.

Одна его рука вцепилась мне в бедро, а другая — запуталась в моих волосах. Он не просто держал — он намотал пряди на свой кулак, затягивая их, заставляя меня откинуть голову назад. Боль от натяжения была острой и внезапной, но она тут же смешалась с волной нового, животного возбуждения.

— Каспер... — успела я выдохнуть, но он уже вошёл в меня.

Не медленно, не осторожно. С одного раза, до конца, глубоко и властно, заставив меня вскрикнуть от этого внезапного, грубого заполнения.

И тогда он начал. Его движения не были любовными ласками. Это был танец владения, чистый, ничем не прикрытый животный инстинкт. Он просто долбил меня, мощно, ритмично, безжалостно, держа за волосы и бедро, полностью контролируя мое тело, мой ритм, мои стоны, которые теперь рвались наружу с каждым его толчком.

Мир сузился до скрипа кровати, до его тяжёлого дыхания у моего уха, до жгучей боли в коже головы, которая лишь подстёгивала ощущения, до глухого звука наших тел. Я перестала думать, перестала что-либо чувствовать, кроме него — его силы, его власти, его неукротимой ярости, которую он наконец обрушил на меня. И где-то в этом хаосе боли и грубой силы начало рождаться что-то ещё — дикое, первобытное, всепоглощающее удовольствие, заставлявшее моё тело отзываться на каждый его удар встречным движением.

Его движение было резким и решительным. Он вышел из меня, оставив за собой ощущение ледяной пустоты, и в тот же миг его сильные руки перевернули меня на спину. Мир закружился, и прежде чем я успела опомниться, он схватил мои ноги чуть выше щиколоток и резко закинул их себе на плечи.

Мои бёдра оказались приподняты, полностью обнажённые и беззащитные перед ним. Поза была глубокой, унизительной и невероятно возбуждающей. Он не давал мне опустить ноги, держа их на своих плечах с такой лёгкостью, будто они ничего не весили. Моя спина выгнулась дугой от неожиданности и интенсивности ощущений, и из груди вырвался громкий, переломленный стон.

И он вошёл. Снова. Глубоко, заполняя собой до предела, до самой матки. Каждый толчок достигал невероятной глубины, заставляя меня вздрагивать и хрипеть.

Но самое пугающее и пьянящее был его взгляд. Он не отрывал его от меня. Его глаза, обычно ледяные, теперь пылали тёмным, почти чёрным огнём. Он смотрел на меня так, будто поглощал не только своим телом, но и самим своим взглядом. Видел, как моё лицо искажается от удовольствия, как губы открываются в беззвучном крике, как грудь вздымается в такт его яростным толчкам. Он видел каждую мою эмоцию, каждую судорогу наслаждения, и впитывал это, словно подпитываясь моей реакцией.

Он двигался с новой, неистовой силой, как будто хотел проникнуть в самую мою суть, запечатлеть себя в каждом уголке моего сознания. И я тонула в этом взгляде, в этих ощущениях, уже не пытаясь сопротивляться, позволяя волне нарастающего экстаза унести себя прочь.

Он внезапно вышел и лег на бок рядом со мной, его дыхание было тяжелым и горячим. Одной плавной, но властной рукой он перевернул меня к себе полубоком, заставив принять его форму. Затем его пальцы обхватили мою ногу чуть выше колена и без усилия подняли её вверх, открывая меня для него полностью.

Он вошёл в меня снова — глубоко, точно, пользуясь новым углом, и я громко застонала, впиваясь пальцами в простыню. Но он не дал мне уйти в ощущения. Его свободная рука мягко, но неумолимо повернула моё лицо к нему, заставив встретиться взглядами.

И он смотрел. Пристально, бездонно, проникая прямо в душу. Его глаза, в которых всё ещё плясали отблески недавней ярости, теперь были полны какой-то иной, невыразимой интенсивности. Он продолжал двигаться внутри меня — медленнее, но с невероятной глубиной, и каждый его толчок отзывался эхом в самом моём нутре, заставляя сердце бешено колотиться.

Он наклонился и прижался губами к моим. Его поцелуй был властным, требовательным. А потом он прикусил мою нижнюю губу — не больно, но достаточно ощутимо, чтобы по телу пробежали мурашки, смешивая легкую боль с волной нового возбуждения. Я ответила ему тем же, кусая его в ответ, и в его глазах мелькнула тень удивления и одобрения.

Мы лежали, сплетённые в этом странном, интимном танце — его тело внутри моего, его рука на моей ноге, его взгляд, пригвождающий меня к месту, и его губы, то ласкающие, то кусающие мои. Мир сузился до этой кровати, до этого взгляда, до этого медленного, глубокого ритма, который раскачивал нас обоих на грани между болью и невероятным, всепоглощающим наслаждением.

Его слова прозвучали прямо в мои губы, влажные от его поцелуя, низким, хриплым приказом, который больше походил на просьбу, вырванную из самой глубины желания.

— Поласкай себя.

— Что? — я оторвалась от его губ, уставившись на него в немом недоумении. Мой разум, затуманенный, с трудом регистрировал его слова.

— Я говорю, чтобы ты потрогала себя, когда я в тебе, Алессия, — прохрипел он, и в его голосе прозвучала терпкая, почти животная нетерпеливость. Его взгляд, тяжёлый и горячий, приковывал меня к месту, не оставляя пространства для стыда или сомнений.

Я заколебалась на мгновение, но что-то в его глазах — тёмное, властное, полное ожидания — заставило меня повиноваться. Моя рука, дрожащая и неуверенная, скользнула вниз по моему животу, мимо того места, где наши тела были соединены, и нашла тот самый чувствительный, набухший бугорок.

Я коснулась себя, и электрический разряд пронзил всё моё тело. Я застонала, и звук был громче, откровеннее, чем прежде. Мои пальцы начали двигаться — сначала неумело, робко, затем увереннее, быстрее, находя тот ритм, что заставлял моё тело трепетать.

— Смотри на меня, — приказал он снова, и его голос был тише, но от этого ещё более властным.

Я заставила себя поднять на него глаза, не прекращая движений руки. Наши взгляды встретились, и в его глазах я увидела не просто страсть, а нечто большее — тёмное, всепоглощающее восхищение, одержимость тем, что он видит. Тем, что я делаю по его приказу, глядя ему прямо в глаза.

И тогда он начал двигаться быстрее. Его толчки стали резче, глубже, более целенаправленными, идеально синхронизируясь с движениями моей руки. Он поглощал каждую мою эмоцию, каждый стон, каждое содрогание, и это, казалось, подпитывало его, заставляло двигаться с ещё большей яростью и силой.

Я не могла оторвать от него взгляд. Это было самым интимным, самым обнажённым, что я когда-либо испытывала. Он видел всё. Видел, как я теряю контроль из-за его тела внутри меня и из-за моей собственной руки на себе. И в этом двойном ощущение, в этом порочном, прекрасном тандеме, я начала падать. Падать в пропасть, из которой не было возврата, и единственным, что меня держало, был его взгляд, прикованный к моему.

Ощущение нарастало, как лавина — неумолимое, всесокрушающее. Каждый его толчок, каждое круговое движение его пальцев поверх моих сводили меня с ума, доводя до той самой грани, где тело перестаёт подчиняться разуму. Я уже не могла думать ни о чём, кроме этого нарастающего напряжения в самой глубине, этого безумного, сладостного давления, которое вот-вот должно было разорвать меня на части.

Он входил в меня с новой, почти яростной силой, не сводя с меня своего пламенеющего взгляда, словно пытался проникнуть в самую душу в этот последний, решающий момент. Его рука плотно легла поверх моей, на клиторе, и он взял на себя контроль — его пальцы двигались быстрее, точнее, сильнее, задавая тот бешеный ритм, которого мне самой не хватало.

Я застонала громче, мои стоны стали частыми, прерывистыми, переходя в отчаянные всхлипы. Всё моё тело дрожало и извивалось под ним, но его железная хватка и вес не давали мне вырваться, заставляя принять всё, что он давал.

— На меня смотри, — его голос прозвучал хрипло, но это был приказ, который пробился сквозь грохот крови в ушах.

Я смотрела. Сквозь слёзы наслаждения, сквозь судороги, уже начинавшие сотрясать моё тело, я не отрывала от него взгляда. И видела, как в его глазах, таких ледяных и бездонных, пляшут те самые «чертики» — тёмные, дикие, одержимые. Он видел, как я разваливаюсь на куски, и это сводило его с ума.

И тогда я взорвалась.

Волна экстаза накрыла меня с такой силой, что мир померк. Это был не просто оргазм — это было падение, распад, маленькая смерть. Моё тело выгнулось в немой судороге, из горла вырвался сдавленный, хриплый крик. Я трепетала вокруг него, чувствуя, как конвульсии удовольствия выжимают из меня всё, до последней капли. А он не останавливался, продолжая двигаться внутри меня, продлевая каждую секунду этого безумия, пока я не рухнула на простыню, полностью опустошённая, дрожащая и совершенно беспомощная.

Его тело напряглось в последний, мощный толчок, и он вошёл в меня на всю свою длину, заставив меня снова коротко вскрикнуть от этого финального, всепоглощающего заполнения. Низкий, сдавленный стон вырвался из его груди, смешавшись с моим прерывистым дыханием.

Он замер, не двигаясь, всё ещё внутри меня, и не сводил с меня взгляда. Его глаза, всего секунду назад пылавшие неистовой страстью, теперь снова стали пронзительными, аналитическими. Он просто смотрел. Впитывал картину моего полностью развращённого, покорённого тела, моего запрокинутого лица, моих полуприкрытых век.

Затем он медленно, почти небрежно вышел из меня. Воздух с шипением заполнил пустоту, и я непроизвольно вздрогнула. Он отступил на шаг, его взгляд упал вниз, на его собственный, всё ещё возбуждённый член.

— Крови нет, — констатировал он холодным, безразличным тоном, как врач, оценивающий результат операции. — Это хорошо.

— Что? — я с трудом выдохнула, мой разум ещё плыл в пост-оргазмической истоме. Я приподнялась на дрожащих локтях, пытаясь понять смысл его слов.

Он поднял на меня взгляд, и в его глазах не было ни удовлетворения, ни нежности. Лишь плоская, отстранённая оценка.

— Говорю, что я не разорвал тебя, — повторил он спокойно, вытирая руку о простыню. — А значит, ты хорошо расслабилась. Всё прошло удовлетворительно.

Его слова прозвучали как ледяной душ. Всё то дикое, животное, почти что трансцендентное, что только что произошло между нами, он свел к физиологическому акту без осложнений. К «удовлетворительному» результату.

Я смотрела на него, на его безупречное, холодное лицо, и мои ноги, всё ещё дрожащие от пережитого, вдруг стали ватными. Вся страсть, всё исступление мгновенно испарились, оставив после себя лишь горький осадок и леденящую пустоту. Он уже отошёл, мысленно поставил галочку и двигался дальше. А я осталась лежать здесь, разбитая, использованная и снова — всего лишь объект его наблюдений.