19. Цена долга.
В комнату вошел официант, бесшумно расставив на столе бутылку выдержанного красного, сырную тарелку, фрукты и шоколад. Виолетта отодвинула свой бокал.
— Я за рулем, — сказала она, — И ещё ребенок же. Не могу.
Но её взгляд упал на кальян в углу. Легким кивком она распорядилась его заправить. Вскоре ароматный дым с нотками яблока и мяты начал виться к потолку. Она сделала глубокую затяжку, выпуская прозрачное облачко, и устроилась поудобнее на диване, уставившись на меня своими проницательными карими глазами.
— Ну, рассказывай, — выдохнула она вместе с дымом.
И я выложила всё. Про перевернутую фотографию. Про его ледяное молчание. Про запрет произносить её имя. Про то, что я для него — всего лишь тихая, бесполая тень в его доме скорби.
— Он до сих пор любит Вивиану. Я даже не могу называть её имя, он запрещает. Ни секса, ничего. Ничего настоящего.
Виолетта слушала, медленно попивая через мундштук. Затем пожала плечами, словно речь шла о пустяковой проблеме.
— Перед фактом поставь, — сказала она просто, закидывая в рот кусочек киви. — Зайди к нему просто в комнату ночью и всё. Без слов. Либо он вышвырнет тебя, либо... не вышвырнет.
— Виолетт, это не Энтони, — прошептала я, опорожняя залпом свой бокал. Теплая волна вина немного приглушила внутреннюю дрожь. — Это лёд. Сплошной лёд. В Энтони, если по началу, был хоть какой-то огонь, ярость... то в Каспере нет ничего. Абсолютно.
Она усмехнулась, и в её глазах вспыхнули знакомые искорки — воспоминания о той буре, что бушевала между ней и Энтони.
— В Энтони было безумие, ярость и тот самый лёд, да. Всё вместе. Он брал, когда хотел и где хотел. Ну, я была против, конечно, — она кокетливо улыбнулась, — Но тело отзывалось само. В Каспере тоже есть огонь. Поверь мне. Он просто глубже. Гораздо глубже. И спрятан под толщей льда. Если ты хочешь чего-то добиться, то нужно обжечься об этот лёд. И тогда, возможно, ты сама начнешь гореть. И он — вместе с тобой.
— Он меня... Искрой назвал, — невольно вырвалось у меня.
Виолетта тут же оживилась, указывая на меня пальцем с длинным маникюром.
— Уже и прозвище тебе придумывает. Значит, всё не так плохо. Если ещё и говорил про одержимость и то, что сходит с ума от желания...
— Говорил, — подтвердила я, краснея.
— Ну вот видишь! — она триумфально развела руками. — Птица в клетке, Алессия. Красивая, желанная, но упрямая. Тебе лишь нужно пробить этот лёд. Но будь готова — будет больно. Может, даже очень. А может... и нет. Но сидеть сложа руки точно бесполезно.
Она сделала медленную, глубокую затяжку, и дым заструился в воздухе, заворачиваясь причудливыми кольцами. Её карие глаза, слегка прищуренные, изучали меня сквозь эту ароматную дымку с непоколебимой уверенностью, которой мне так не хватало.
— Знаешь, Каспер в каком-то смысле даже легче, — произнесла она задумчиво, выдыхая дым. — У него нет детских демонов. Нет старых, гнилых травм, как у Энтони. Его отец был строгим, но добрым. Никаких пыток, томов и прочего... мракобесия. — Она махнула рукой, отгоняя призраков прошлого Энтони. — Тебе лишь нужно будет столкнуться с его льдом. С тем панцирем, который он выстроил после смерти Вивианы. И всё. Всё остальное — чистая физика. И химия.
Я вздохнула, запутав пальцы в бахроме диванной подушки.
— Не знаю, Виолетт. Всё это звучит так... просто. Но на деле всё невероятно сложно.
— Не сдавайся, — её голос прозвучал твёрдо, почти приказным тоном. Она отложила мундштук и наклонилась ко мне, её взгляд стал интенсивней. — Они все думают, что женщины слабые. Но это не так. Слабые — это как раз мужчины, которые не могут открыться, не могут принять свою уязвимость, свои чувства. Они прячутся за железными масками, думая, что это сила. А женщины... мы сильны тем, что идём сквозь огонь и воду ради своего желания. Мы не боимся чувствовать. Не боимся обжигаться.
Она сделала паузу, давая мне осознать её слова.
— Твоё желание — просто получить секс? — спросила она прямо, без обиняков. — Отлично. Значит, делай всё, чтобы его получить. Ломай его правила. Провоцируй. Дразни. Будь настойчивой. Но если твоё желание — заполучить его самого... всего, целиком, с его болью, его яростью, его одержимостью... — её голос стал тише, но от этого только весомее, — тогда тебе придётся не сидеть в углу и ждать, а идти напролом. И да, обжигаться. Возможно, не раз. Возможно, очень сильно. Но иного пути нет.
Мы просидели в той комнате ещё около трех часов. Вино текло рекой, смывая остроту переживаний, превращая их в размытые, почти что чужие воспоминания. Я смеялась слишком громко над шутками Виолетты, курила кальян, хотя почти не чувствовала его вкуса, и понемногу ощущала, как реальность начинает плыть, терять четкие границы. Голова гудела приятной, ватной тяжестью.
Наконец, Виолетта взглянула на часы и вздохнула.
— Мне пора, Алессия. Энтони уже трижды звонил, — она поднялась, немного покачиваясь, и потянулась. — Отвезу тебя.
Дорога обратно промелькнула в полубреду. Я сидела, прислонившись головой к холодному стеклу, и смотрела, как уличные огни растягиваются в длинные светящиеся полосы. Aston Martin бесшумно катил по ночным улицам, пока на горизонте не вырос знакомый мрачный силуэт особняка.
Машина остановилась у ворот. Виолетта обняла меня на прощание крепко, по-сестрински.
— Держись, — прошептала она мне на ухо. — И помни, что я сказала.
Я кивнула, слова застревали в горле. Вышла из машины. Ноги были ватными, земля под ногами слегка плыла. Я слышала, как мощный двигатель рыкнул, и машина Виолетты растворилась в ночи, оставив меня одну перед черной громадой моего дома-тюрьмы.
Я глубоко вдохнула ночной воздух, пытаясь собраться, и направилась к входной двери. Шла медленно, тщательно переставляя ноги, чтобы не споткнуться на ровном месте. Алкоголь грел изнутри, притупляя острые углы страха и осознания происходящего.
Я уже почти добралась до лестницы, собираясь подняться в свою комнату и рухнуть в забытье, когда из темноты холла отделилась высокая, знакомая фигура.
Каспер.
Он вышел из тени своего кабинета и замер, наблюдая за мной. Его руки были скрещены на груди, поза была расслабленной, но в самой его неподвижности чувствовалась напряженная энергия хищника.
Мой разум, затуманенный алкоголем, с трудом регистрировал его присутствие. Я почти не обратила на него внимания. Прошла мимо, глядя куда-то в пространство перед собой, сосредоточив все силы на том, чтобы не запнуться о ковер и не выставить себя окончательно дурой.
Я сделала первый шаг на лестницу, ухватившись за холодную деревянную перилу для равновесия.
Его голос прозвучал сзади, холодный и ровный, как лезвие, разрезающее пьяную дурманную пелену, окутавшую мое сознание.
— Ты пьяная.
Я не обернулась. Не остановилась. Словно не услышала. А может, и правда не услышала — вино и кальян гудели в висках, заглушая всё, кроме необходимости добраться до кровати.
Я продолжила подниматься по лестнице, держась за перила так, что дерево впивалось в ладонь. Каждый шаг отдавался в голове глухим, тяжёлым стуком. Я дошла до своей комнаты, толкнула дверь, она всё так же криво висела на одной петле, и завалилась внутрь.
Комната встретила меня знакомым полумраком и тишиной. Мне было жарко. Слишком жарко. Я, не включая свет, почти не глядя, сдернула с себя кофту, швырнула её в угол. Потом наклонилась, покачиваясь, и стянула штаны, запутавшись в них на секунду и едва не рухнув на пол. Отбросила и их.
Я осталась стоять посреди комнаты в одной тонкой майке и трусах, чувствуя прохладу воздуха на разгорячённой коже. Дышла тяжело, как после долгого бега. В голове пульсировал один-единственный образ — большая, мягкая кровать. Спасение. Забвение.
Я доплелась до неё и рухнула лицом в подушки, не накрываясь. Тело было тяжёлым, чужим, непослушным. Веки тут же сомкнулись, мир поплыл и потонул в густом, алкогольном тумане. Последнее, что я смутно ощутила, прежде чем провалиться в сон — это пристальный, холодный взгляд, будто бы ощущаемый даже сквозь закрытую дверь, и ледяную тишину, в которой ещё висело его невысказанное осуждение.
Я провалилась в тяжёлый, безсознательный сон, но что-то выдернуло меня обратно. Не звук. Не свет. Прикосновение.
Чьи-то пальцы провели по моей голой ноге, от щиколотки до колена. Касание было лёгким, почти невесомым, но в тишине и темноте комнаты оно ощущалось как удар током.
Я вздрогнула и повернулась, сердце вдруг заколотилось где-то в горле. В кромешной тьме, едва различимый, у моей кровати стоял он. Каспер. Его высокая фигура была всего лишь тёмным силуэтом, но я узнала его по очертаниям, по ощущению его присутствия, которое, казалось, наполняло комнату и вытесняло воздух.
— Что? — выдохнула я, голос был хриплым, сонным.
Он не ответил. Только склонился чуть ближе. В темноте я почувствовала, а не увидела, его взгляд на себе.
— Ты ещё пьяная? — его шёпот был тихим, низким, без единой эмоции. Он просто констатировал факт, проводил диагностику.
— Нет, — ответила я честно, всё ещё не совсем приходя в себя. Алкогольная муть отступила, оставив после себя лишь тяжёлую, ясную голову и лёгкую тошноту. — Уже нет.
В следующее мгновение его рука — твёрдая, холодная — схватила меня за голень. Не грубо, но с абсолютной, неоспоримой силой. Он резко дёрнул меня на себя, по простыне, подтягивая к краю кровати.
Я уставилась на него, широко раскрыв глаза в темноте. Сердце бешено колотилось, смывая остатки сна. Я была всё так же в одной тонкой майке и трусах, совершенно беззащитная перед ним.
— Чего тебе? — прошептала я, и в моём голосе прозвучала не столько злость, сколько сбитое с толку, испуганное недоумение.
Он не отпускал мою ногу, его пальцы всё так же сжимали кожу и мышцы, оставляя на ней след своего владения. Он молчал, изучая меня в темноте, и это молчание было страшнее любых слов. Он был хозяином, пришедшим проверить свою собственность. И я поняла, что наш ночной побег, моя маленькая иллюзия свободы, закончился. Реальность в лице Каспера ворвалась в комнату и схватила меня за ногу.
Его пальцы всё ещё сжимали мою голень, словно стальные тиски, но теперь его ладонь начала движение. Медленное, неотвратимое. Она скользнула вверх по моей коже, от голени к колену. Каждое прикосновение было ледяным и обжигающим одновременно, оставляя за собой мурашки и дрожь, которую я не могла контролировать. Моё сердце бешено колотилось, его стук отдавался в ушах оглушительным грохотом, заглушая всё вокруг.
Он сжал моё колено. Твёрдо, почти до боли, заставив меня непроизвольно вздрогнуть. Затем его рука двинулась выше. Пальцы впились в нежную кожу внутренней стороны бедра, сжимая мышцу с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Это был не ласковый жест. Это была демонстрация власти. Напоминание о том, кто здесь хозяин, кто может делать с ней всё, что захочет.
— Чего тебе нужно? — выдохнула я ещё раз, и мой голос прозвучал сдавленно, полным страха и непонятного, дикого ожидания.
Он наклонился чуть ближе. Его лицо всё ещё было скрыто тенью, но я чувствовала на себе тяжесть его взгляда.
— Пришёл за тем, — проговорил он холодно, отчеканивая каждое слово, — Что по праву должно было быть моим ещё с брачной ночи.
Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и окончательные. В них не было страсти, не было желания. Была лишь холодная констатация факта. Долга, который, наконец, пришло время оплатить. Его пальцы всё ещё сжимали моё бедро, и это было лишь началом. Предвестником того, что должно было случиться. Той цены, которую я должна была заплатить за своё имя, за эту комнату, за каждый вздох в его доме.
Мои слова повисли в темноте — слабый, дрожащий вызов, который я сама едва узнала.
— Что если нет?
Его ответ не заставил себя ждать. Он не рассердился. Не закричал. Его голос прозвучал тихо, но с такой убийственной, неоспоримой уверенностью, что по коже побежали мурашки.
— Алессия, не ври самой себе. — Его колено уперлось в матрас, кровать прогнулась под его весом, придвигая его ближе. Его рука скользнула с бедра на мою талию, сжала её, пригвоздив к постели. — Я вижу, как ты на меня смотришь. Я слышу твой учащенный пульс. Ты врешь сама себе.
Его пальцы жгли кожу даже через тонкую ткань майки. Он был так близко, что я чувствовала его дыхание на своем лице, ощущала исходящее от него напряжение.
— Точно так же, как и ты, — выдохнула я, отчаянно пытаясь сохранить остатки самообладания.
— Я не вру.
— Ты врешь, что одержим, что сходишь с ума от желания, — мои слова прозвучали чуть громче, с вызовом, который я сама едва ощущала.
Он не стал спорить. Не стал что-то доказывать словами. Вместо этого его рука нашла мою в темноте, сжала запястье — не больно, но неотвратимо — и решительно приложила мою ладонь к себе, к тому месту, где жесткая ткань его брюк скрывала мощный, недвусмысленный силуэт его эрекции. Он был твёрдым, горячим, пульсирующим под моими пальцами даже через ткань.
Я вспыхнула. Жар разлился по щекам, по шее, по всей груди. Я благодарила темноту, которая скрывала мой стыд и моё смятение.
— Вру? — его голос прозвучал прямо у моего уха, низко, почти сипло. В нем впервые прорвалось что-то кроме холода — хриплое, животное торжество.
Мой разум лихорадочно искал хоть какую-то защиту, хоть какое-то оправдание этому немому, физиологическому доказательству.
— Это просто эрекция, — выпалила я, пытаясь отдернуть руку, но его хватка была стальной. — Случайная. Она ничего не значит.
Я пыталась убедить его? Или себя?
Его слова прозвучали как приговор, вынесенный в темноте. Губы почти коснулись моего уха, и от его низкого шепота по коже побежали предательские мурашки.
— Алессия, не обманывай себя. Твои трусы уже намокли, Искорка.
— Не правда, — я нахмурилась, пытаясь выдать желаемое за действительное, но мой голос дрогнул, выдав всю мою неуверенность.
Он не стал спорить. Его рука, лежавшая на моей талии, пришла в движение. Пальцы скользнули вниз по животу, едва касаясь кожи, оставляя за собой след из огня и льда. Движение было медленным, неотвратимым, словно удар судьбы.
Его большой палец нашел выпуклость ткани моих трусов, провел по ней — твердо, целенаправленно, без тени сомнения. И остановился прямо на том чувствительном, скрытом бугорке, который уже предательски взбух и промок от возбуждения, которое я тщетно пыталась отрицать.
Он почувствовал влагу. Я почувствовала, как всё внутри меня сжалось от стыда и дикого, неконтролируемого напряжения.
— Всё именно так, — прошептал он, и в его голосе прозвучала та самая холодная, торжествующая уверенность, что сводила меня с ума. Он выпрямился, убрав руку.
Прежде чем я успела что-либо понять или сказать, его сильные руки схватили меня за бёдра и решительно раздвинули мои ноги. Он встал между ними, его тень полностью накрыла меня. Он смотрел на меня сквозь темноту, и я знала — он видит меня. Лунный свет, падающий из окна, освещал моё лицо, моё тело, выдавая каждый мой содрогающийся вздох, каждый румянец стыда на коже. А его лицо оставалось скрытым в тени, нечитаемым и пугающим.
Я не знала, что он сейчас думает. Не видела выражения его лица — лишь ощущала на себе тяжесть его взгляда, который, казалось, проникал под кожу, видел всё моё жалкое, предательское возбуждение, всю мою ложь, которую он так легко разоблачил. Я лежала перед ним раздвинутая, обнаженная в своей реакции, беспомощная, и ждала. Ждала его следующего шага, его приговора, его наказания за то, что я посмела врать и себе, и ему.