Венец из пепла

Утро пришло серое и безразличное, как и всё в этом доме. Я проснулась не отдохнувшей, а разбитой, будто меня всю ночь таскали по каменному полу. Тело ныло, на запястьях и плече проступали синеватые следы — немые свидетельства вчерашней борьбы.

Мне было плевать.

С холодным, пустым безразличием я соскребла себя с постели. Не стала искать халат или одежду. Просто натянула первую попавшуюся просторную футболку, которая пахла стиральным порошком и чужим, его домом. Осталась в одних трусах. Мне было абсолютно всё равно, кто и что увидит. Пусть смотрит. Пусть думает, что хочет. Я была вещью? Отлично. Вот вам вещь в её самом неприглядном, утреннем виде.

Перед зеркалом я механически, почти с яростью, собрала растрепанные волосы в тугой, небрежный пучок-шишку, чтобы они не лезли в лицо. Лицо в отражении было бледным, губы сжаты в тонкую, упрямую линию. Я отвернулась.

Босиком, по холодному паркету и коврам, я спустилась вниз. Дом был погружен в гробовую тишину, нарушаемую лишь скрипом ступеней под моими ногами. Я прошла прямо на кухню.

Воздух пахнул свежесваренным кофе. Горничная, мывшая посуду у раковины, резко обернулась на мой вход, глаза ее округлились, но она тут же опустила взгляд и принялась с удвоенным рвением скрестить тарелку. Я проигнорировала ее.

Мне было плевать.

Я открыла холодильник, достала йогурт, налила себе стакан апельсинового сока. Движения были резкими, угловатыми. Поставила всё на стол, достала ложку. Звякнула ею о край тарелки — резкий, вызывающий звук в этой приглушенной атмосфере.

И села за стол. Одинокая фигура в слишком большой футболке и трусах, с бледными ногами и взглядом, устремленным в пустоту перед собой. Я ела. Механически, без вкуса, просто чтобы наполнить желудок, чтобы дать телу топливо для существования. Чтобы продолжать этот день. Этот спектакль.

Я сидела прямо, не сутулясь, чувствуя на себе взгляд горничной, ощущая тяжесть этого дома, его молчаливое осуждение. Но мне было плевать. Это был мой тихий, утренний бунт. Бунт через апатию. Через демонстративное пренебрежение к его правилам, к его представлениям о приличии.

Я была здесь. Я ела. И мне было настолько плевать на всё, что даже страх куда-то испарился, оставив после себя лишь ледяную, безразличную пустоту.

Я захлопнула за собой дверь в комнату — ту самую, с выломанной петлей, которая теперь лишь номинально отделяла мое личное пространство от остального дома. Спина прислонилась к холодному дереву, и я закрыла глаза, пытаясь загнать обратно предательские слезы, которые подступали к горлу. Бунт и апатия утреннего завтрака испарились, оставив после себя лишь щемящую, одинокую усталость.

Руки дрожали, когда я взяла с тумбочки телефон. Пальцы скользнули по экрану, набирая номер Виолетты почти на ощупь, через пелену наваливающегося отчаяния.

Она ответила не сразу. После нескольких долгих гудков в трубке послышалось её сонное, запыхавшееся:

— Алло?— А на фоне — низкое, недовольное бормотание Энтони. Картина возникла сама собой: утро, их постель, мой звонок в самое неподходящее время.— Алессия? — наконец произнесла она, и в голосе уже послышалась тревога.

— Привет, — мой собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине комнаты. — Я не отвлекаю?

— Нет, нет, — она ответила слишком быстро, и я услышала, как она прикрывает трубку рукой, и её приглушенный шепот: «Энтони, иди к Логану, пожалуйста». Потом шорох, звук шагов, и её голос снова стал четким, уже полностью проснувшимся и собранным. — Алессия, как ты?

Эти два простых слова стали тем крючком, который выдернул пробку. Всё, что копилось неделями — страх, унижение, ледяное отчаяние, — хлынуло наруогу.

— Я не могу, — голос сломался, превратившись в сдавленный шепот, а потом и вовсе в рыдания. Я сползла вниз по двери, прижав телефон к мокрому от слез лицу. — Я устала, Виолетт. Я так устала. Он холоден, он... он очень холоден. Ледяной. Каменный. Я уже не могу. Просто не могу больше.

И я понесла. Слова, рыдания, обрывки фраз — всё смешалось в один бессвязный, отчаянный поток.

— Он не человек, Виолетт, он машина, — я вытирала лицо рукавом футболки, но слезы текли снова. — Он смотрит на меня, как на... на предмет. На проблему, которую нужно решить. Я пыталась... я не знаю, что я пыталась. Достучаться? Разозлить? Но ему всё равно! Ему плевать! Он просто... наблюдает. И я сойду с ума, я правда сойду с ума в этих стенах.

Я говорила о его молчании, о его пронизывающем, аналитическом взгляде, о том, как он может одним движением, одним словом заставить меня чувствовать себя ничтожной, грязной, потерянной. Я не говорила о подвале. Не говорила об уколе. Не говорила о его весе на мне. Эти детали были слишком чудовищны, чтобы произнести их вслух. Они оставались давящим грузом где-то глубоко внутри, окрашивая мои рыдания в цвет настоящего, животного ужаса.

А Виолетта слушала. Молча. Не перебивая. Только иногда я слышала её тихое, встревоженное дыхание в трубку. Она слушала, как я разваливаюсь на куски за сотни километров от неё, и была абсолютно бессильна что-либо сделать. И в её молчаливой поддержке была и бесконечная жалость, и боль, и, наверное, тот самый ужас, который испытывает человек, наблюдая за тем, как тонет его друг, не имея возможности бросить спасательный круг.

Ее слова повисли в воздухе — тихие, полные бессильной жалости.

— Прости, что я не могу ничем помочь. Правда, прости.

Они не утешали, а лишь подчеркивали глубину пропасти, в которой я оказалась. Даже она, всегда такая решительная Виолетта, была скована по рукам и ногам гиперопекой Энтони и железной хваткой Каспера.

— Ты звонила Кармеле?

Я сжала телефон так, что костяшки побелели, прижимая его к уху, как утопающий — соломинку.

— Нет, — быстро, почти с испугом, выдохнула я, когда она спросила про Кармелу. — Я потом ей позвоню. Она поймет меня, но будет говорить только: «Алессия, все будет хорошо». Виолетт, уже ничего не будет хорошо. Я уже почти год с ним.

В этих словах звучала вся моя безнадежность. Год. Целый год жизни, вычеркнутый, прожитый в ледяной клетке под присмотром бездушного тюремщика.

— Я придумаю что-то, — настойчиво, почти отчаянно повторила она, и на фоне я четко услышала низкий, недовольный голос Энтони: «Что ты еще придумаешь?». Потом шорох, и ее сдавленное: «Иди, сказала. Посиди с Логаном».

Сердце сжалось от острой боли и вины.

— Я наверное отвлекаю, да? — прошептала я, чувствуя себя последним эгоистом, который врывается в чужое счастье со своим горем.

— Нет! Ты не отвлекаешь, — ее шепот был горячим и искренним, он прозвучал прямо в самое сердце, заставив новые слезы навернуться на глаза.

— Я чувствую себя куском дерьма.

— Ты не такая, Алессия. — Ее голос вдруг смягчился, в нем появились теплые, почти улыбающиеся нотки. — Ты лучик света с бокалом вина в руке.

Этот старый, наш с ней шутливый образ — беззаботной, сияющей Алессии — ударил по душе с такой силой, что я всхлипнула. Таким меня уже не было. Возможно, никогда и не будет.

— Я придумаю что-то и позвоню тебе, — пообещала она, и в ее голосе снова зазвучала непоколебимая решимость, та самая, что всегда заставляла верить в лучшее. — Люблю и целую.

— И я тебя. Спасибо, — прошептала я, и связь прервалась.

Я так и осталась сидеть на полу, прислонившись к двери, с телефоном в ослабевших пальцах. В комнате воцарилась тишина, еще более гнетущая после ее голоса. Слова «лучик света» звенели в ушах горькой насмешкой. Таким лучиком меня уже не было. Каспер позаботился о том, чтобы погасить любой свет. Осталось лишь холодное, пустое стекло.

Прошел час. Я всё так же сидела на полу, уставившись в одну точку, когда снизу донесся приглушенный гул голосов и звук открывающейся входной двери. Сердце на мгновение замерло — не он ли? Но шаги были легкими, быстрыми, не его тяжелая, размеренная поступь.

Я неохотно поднялась, отряхнула футболку и вышла из комнаты, остановившись на верхней площадке лестницы.

В холле, сбрасывая на руки молчаливого охранника легкое пальто, стояла она. Виолетта. Её блондинистые волосы, уложенные в идеальную волну, свисали до поясницы, словно водопад. Карие глаза, умные и острые, метнулись по холлу и мгновенно нашли меня наверху.

— Алессия! — её лицо озарила широкая, беззаботная улыбка, которая, казалось, осветила весь мрачный холл. Она, не обращая внимания на охранников, на обстановку, быстрыми шагами подошла к лестнице и взбежала навстречу, чтобы обнять меня. От неё пахло дорогими духами, свежим воздухом и... свободой.

— Виолетта, — я сдавленно прошептала, уткнувшись лицом в её плечо. Её объятия были крепкими, настоящими, и на секунду показалось, что можно забыть.

Она отошла от меня, держа за плечи, и осмотрела с преувеличенной серьезностью.

— Я придумала, — объявила она, сверкнув глазами. — Вот я приехала к тебе. Развлекай меня.

Я невольно усмехнулась, потирая запястье. Её натиск был таким внезапным и оглушительным, что на мгновение отступила даже тоска.

— Чем? — развела я руками, оглядываясь на стены этого золотой клетки. — Здесь даже телевизор смотреть неинтересно.

— Допустим, собирайся и поехали прогуляемся, — взмахнула она рукой, как будто предлагала сходить за угол, а не вырваться из крепости. — Мне нужен твой совет по поводу одного платья для ужина с инвесторами. А Энтони говорит, что оно ужасное. Нужен твой взгляд.

И в этот момент из кабинета в холл вышел он. Каспер. Он замер на пороге, его холодный взгляд скользнул по Виолетте, оценивающе, без интереса, и остановился на мне.

А Виолетте... Виолетте было совершенно насрать на него.

Она лишь бросила на него короткий, беглый взгляд, как на мебель, и тут же перевела глаза обратно на меня, продолжая говорить, будто его и не было.

— Ну так что? Едем? Я уже предвкушаю, как буду красоваться в чем-то потрясающем и докажу Энтони, что он в моде полный ноль.

Конечно, ей было насрать. Она же теперь Скалли. И Энтони Скалли, её обожающий муж, вознес её выше всех, сделав неприкосновенной. Её статус, её имя, её связи — всё это было броней, против которой даже ледяная мощь Каспера была бессильна. Она могла позволить себе приехать сюда, как к старой подруге, и игнорировать тюремщика, потому что была не пленницей, а почётным гостем. И она пользовалась этим, бросая вызов самой атмосфере этого дома одним лишь своим сияющим, беззаботным видом.

Ее взгляд скользнул по Касперу, холодный и оценивающий, будто он был не хозяином этого дома, а назойливым консьержем. В ее глазах не было ни страха, ни подобострастия — лишь легкое, презрительное безразличие.

— Я забираю её примерно, — заявила она, бросив беглый взгляд на свои изящные дорогие часы. Её тон не допускал возражений. Это был не вопрос, а уведомление. — Часов на пять.

Каспер стоял неподвижно, его лицо было бесстрастной маской. Он медленно перевел взгляд с неё на меня, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то тяжёлое, аналитическое. Он взвешивал риски, оценивал ситуацию.

— Ладно, — ответил он наконец. Его голос был плоским, ледяным, без единой эмоции. Согласие, в котором сквозила не добрая воля, а стратегическая необходимость.

— Алессия, беги собирайся. Можешь не красоваться, — Виолетта повернулась ко мне, и её лицо снова озарила тёплая, ободряющая улыбка, словно Каспера и не существовало.

Я кивнула, не в силах сдержать робкую улыбку в ответ, и почти побежала наверх. В комнате я на автомате надела первые попавшиеся тёмные штаны и просторную кофту — не для того, чтобы производить впечатление, а чтобы спрятаться, замаскироваться от внешнего мира. Я даже не взглянула в зеркало.

Когда я спустилась, Виолетта о чём-то негромко, с прищуром говорила с Каспером. Её поза была расслабленной, но в глазах читалась стальная воля. Он слушал, слегка склонив голову, его выражение лица было нечитаемым. Увидев меня, Виолетта тут же оборвала разговор и сияюще улыбнулась.

— Всё, поехали! — сказала она, грациозно забирая своё пальто у замершего у двери охранника.

Мы вышли на свежий воздух, и он ударил мне в лицо, показавшись невероятно сладким и свободным. У подъезда, ярким пятном на фоне серого камня, стоял её Aston Martin цвета спелого манго. Она ловко запрыгнула за руль, нажала кнопку запуска, и двигатель рыкнул низким, мощным басом.

Я села на пассажирское сиденье, щёлкнула ремнём, всё ещё не веря происходящему. Салон пахнул дорогой кожей и её духами.

Машина тронулась с места, плавно выехала за чёрные ворота, которые медленно закрылись за нами. Я невольно обернулась, глядя на уменьшающийся вдали особняк, на свою тюрьму.

И только когда мы свернули на шоссе, и дом окончательно скрылся из виду, я выдохнула.

Виолетта посмотрела на меня, и её улыбка стала мягче, более сочувственной.

— Ты же понимаешь, что никаких платьев не будет? — сказала она, ловко перестраиваясь в потоке машин.

— Что? — я непонимающе уставилась на неё.

— Платье я давно уже выбрала, — она покачала головой, и её глаза блеснули озорством. — Я просто вытаскиваю тебя на несколько часов из этого дерьма.

Она посмотрела на меня, и её взгляд стал серьёзным.

— Покатаемся. Можем в кино сходить. Куда хочешь? Куда угодно. Ты сегодня главная.

— Хоть куда, — выдохнула я, откидываясь на кожаном сиденье и закрывая глаза. Воздух свободы был опьяняющим. — Хотя, знаешь что? Давай в бар. Хочу вино. Крепкое, красное и много.

— Узнаю тебя, — она раскатисто рассмеялась, и этот звук был таким же освобождающим, как открытая дорога перед нами. Она резко нажала на газ, и мощный автомобиль рванул вперед, сливаясь с потоком машин.

Мы мчались около получаса, пока она не свернула в оживленный район и не остановилась у неприметного, но явно дорогого клуба «Багровая Луна». Неоновая вывеска отбрасывала свет на тротуар.

— Клуб Энтони, — пояснила Виолетта, выключая зажигание. — Тут тебе бесплатно нальют. Расслабься.

Мы вышли из машины. Высокий мужчина у входа, с серьезным лицом и в идеально сидящем костюме, увидев Виолетту, лишь почтительно кивнул и отступил в сторону, пропуская нас без лишних вопросов. Двери открылись, и на нас обрушилась волна басовой музыки, смешанной с гулом голосов.

Виолетта, не теряя темпа, прошла через танцпол, где в полумраке двигались тела, а на подсвеченных пилонах танцевали девушки. Их движения были гибкими, отточенными, почти нереальными. Я на секунду задержала на них взгляд, завороженная этим странным, чувственным балетом, но Виолетта уже махнула мне рукой, прокладывая путь к дальнему коридору.

Она подошла к менеджеру в идеальном смокинге, который почтительно склонился к ней.

— Комнату нам под номер триста двенадцать, — сказала она быстро, деловито, даже не спрашивая, свободна ли она. Её тон не допускал возражений. — Туда принесите вино, закуски. И чтоб никто не беспокоил.

— Конечно, миссис Скалли, — менеджер тут же достал телефон, чтобы что-то кому-то продиктовать, но Виолетта уже взяла ключ-карту сама со стойки.

— Пошли, — кивнула она мне, и мы прошли по тихому, мягко освещенному коридору, где глухо доносилась музыка из зала. Она приложила карту к замку, щелчок, и дверь открылась.

Комната внутри была большой, роскошной и многогранной. Мягкий диван, низкий стол, дорогой кальян в углу. А еще — большая кровать и сияющий хромированный пилон, уходящий в потолок.

— Ого, — я невольно рассмеялась, оглядывая это странное сочетание гостиной и будуара.

— Это наша комната с Энтони, — вздохнула Виолетта, сбрасывая туфли и бросая сумочку на диван. — Иногда он любит... ну, ты понимаешь. Посидим тут. Ты же не против?

— Конечно нет, — я быстро ответила, плюхаясь на мягкий диван и ощущая, как напряжение потихоньку начинает покидать плечи.

— Не переживай, тут все убирают после наших визитов так, что блестит, — она успокоила меня, словно прочитав мои мысли, и подошла к мини-бару. — Так что наливать? Красное, как хотела? Или может шампанского?

— Красное,— я улыбнулась.