Венец из пепла

Он не толкнул меня. Он отпустил мою руку, и я отшатнулась сама, спина ударилась о шероховатую, холодную каменную стену. Воздух ударил в нос — влажный, спертый, пахнущий столетиями плесени, пыли и чего-то еще... медленного, железного. Запах старой крови, который въелся в самый камень и уже не выветрится никогда.

Свет был не слепящим и стерильным, а призрачным, мертвенным. Одна-единственная керосиновая лампа, подвешенная к низкому сводчатому потолку на цепи, отбрасывала пляшущие, неровные тени. Они извивались по стенам, оживляя орудия, чьи очертания проступали из мрака.

Их было не много. Но каждое было уникальным в своем ужасе.

Массивный деревянный козел с зазубренным краем, обитым потрескавшейся кожей. Железная клетка, слишком маленькая, чтобы в ней можно было встать в полный рост, с грубыми прутьями, покрытыми ржавыми пятнами. Стеллаж, на котором висели не шприцы, а инструменты с простой, чудовищной функцией: щипцы с шипами, ножи с загнутыми лезвиями, плети с узлами на концах.

Это была не лаборатория. Это была скотобойня. Древняя, испытанная, эффективная.

Каспер стоял у двери, и пляшущий свет делал его лицо чужим, архаичным, словно он был не современным мужчиной, а духом этого места, его хранителем и воплощением.

— Ты хотела «всего», — его голос был тихим, но он резал тишину, как лезвие. Он не звучал громко. Он был таким же грубым и шершавым, как эти стены. — Ты представляла себе страсть. Животный трепет. Ты думала, что боль — это просто боль. Что ее можно перетерпеть и забыть.

Он медленно прошелся вдоль стены, его пальцы скользнули по зубчатому краю козла, будто лаская его.

— Но это не боль. Это истина. Самая древняя и простая. Ты — плоть. Я — тот, кто решает, как долго эта плоть будет чувствовать.

Он повернулся ко мне. Его глаза были двумя углями в темноте, в них не было ни научного интереса, ни холодного расчета. Только бесконечная, усталая жестокость.

— Ты говорила о том, чтобы стать шлюхой. О пахнущей постели. Это так мило. Так по-детски. — Он фыркнул, и звук был похож на скрежет камня. — Здесь нет постелей. Здесь есть солома на полу, в которую впиталось всё. Здесь есть цепи, которые врезаются в кости. Здесь нет зрителей. Только ты, я и тишина. Тишина, которую будет нарушать только твой голос.

Он указал на клетку.

— Там можно пролежать неделю. В собственных испражнениях. Ровно столько, сколько потребуется, чтобы понять одну-единственную вещь.

Он подошел ко мне вплотную. От него пахло дымом, холодным потом и этим самым древним камнем.

— Ты не моя вещь, Алессия. Вещи хранят в доме. Ты — моя добыча. И добычу либо ломают, чтобы она слушалась, либо забивают в углу и забывают, пока от нее не останется только шкура и кости. Выбор за тобой. Но это последний выбор, который я позволю тебе сделать самой.

Он отступил на шаг, давая мне оглядеться. Давая мне вдохнуть этот воздух. Прочувствовать тяжесть этих цепей кожей.

И я поняла. Я поняла всё. Его холодность в особняке, его контроль — это была лишь тонкая современная оболочка. А под ней скрывалось это. Первобытное, простое право сильного. Право палача.

Мое дыхание превратилось в частые, мелкие, животные всхлипы. Я обхватила себя руками, пытаясь сдержать дрожь, но это было бесполезно. Ужас был не в мозгу. Он был в костях. В спинном мозгу. Он был древнее меня.

— Я... — голос сломался. — Я поняла.

Он молча наблюдал за мной еще несколько бесконечных секунд, пока я пыталась не опуститься на колени на грязный каменный пол.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Тогда, возможно, тебе больше никогда не придется сюда возвращаться. Идем.

Он развернулся и двинулся к выходу, не оглядываясь, зная, что я последую за ним. Как послушная, переломленная собака. Потому что альтернатива остаться здесь была не альтернативой вовсе.

— Я просила тебя трахнуть меня, а не в пыточную вести,— прошептала я и стала пытаться обгонять его.— Почему ты даже не хочешь нормально общаться? В чем проблема, Каспер? Я тебя настолько неприятна? Может я не красивая?

Он резко остановился, и я чуть не врезалась в него. Его рука молниеносно снова сомкнулась на моей, но на сей раз не как у тюремщика, а с какой-то странной, сдерживаемой силой. Он развернул меня к себе, заставив встретиться взглядом. В его глазах, наконец, было не леденящее безразличие и не жестокость, а что-то другое. Что-то сложное и яростное.

— Приятна? — его голос был низким и горьким. — Ты думаешь, это имеет какое-то значение? Ты ослепительно красива, Алессия. С первой секунды, как я тебя увидел, ты свела меня с ума. Каждая твоя улыбка, каждая дерзкая шутка, каждый взгляд исподлобья — это пытка. Ты ходишь по моему дому, как наглая, прекрасная кошка, которая не знает, что ее хозяин готов сойти по ней с ума.

Он отпустил мою руку и провел ладонью по своему лицу, и в этом жесте впервые была настоящая, неприкрытая усталость.

— Ты спрашиваешь, почему я не хочу «нормально общаться»? Потому что нет никакого «нормально»! — его голос сорвался, в нем прорвалась та самая ярость, которую он так тщательно скрывал. — Ты — пленница в моем доме. Я — твой тюремщик. Какие могут быть разговоры? О погоде? Об искусстве? Ты будешь ненавидеть меня каждую секунду, и ты будешь права! А я буду слушать твой голос и сходить с ума от желания и ненависти к самому себе за это желание.

Он сделал шаг ко мне, и теперь в его глазах горел не холод, а огонь.

— Ты просишь меня трахнуть тебя? Хочешь, чтобы я воспользовался твоей беспомощностью? Твоим отчаянием? Чтобы я стал тем монстром, в которого ты меня уже записала? Потому что это единственный способ, при котором нам не придется разговаривать! Потому что после этого ты будешь бояться меня или ненавидеть еще больше, и это будет проще. Гораздо проще, чем это!

Он резко указал пальцем между нами, на то невидимое напряжение, что висело в воздухе.

— Я не могу прикоснуться к тебе, Алессия. Потому что если я это сделаю, я не смогу остановиться. Это будет не просто секс. Это будет одержимость. Это будет поглощение. Я сломаю тебя, не потому что хочу причинить боль, а потому что буду не в силах отпустить. И я ненавижу себя за эту слабость. Ненавижу ту власть, которую ты имеешь надо мной, даже будучи в цепях!

Он отвернулся, его плечи были напряжены.

— Так что нет. Никакого «нормального общения». Никакого «просто траха». Ты либо останешься нетронутой и несносной пленницей, которую я ненавижу и желаю больше всего на свете, либо... — он бросил взгляд в сторону темного коридора, ведущего обратно вниз, — либо ты станешь всем для меня. И это будет твоей настоящей клеткой. Та, что внизу, — детские игрушки в сравнении с той, что я построю для тебя в своей голове. Выбирай. Но не проси меня играть в какие-то промежуточные игры. Я не умею.

— Ты лжешь. И ты знаешь это. Какая одержимость? — мой голос дрожал, срываясь на шепот. — Ты не можешь забыть её. Я видела, Каспер. Видела всё! Потому и впала в истерику. Да, я зашла в твою комнату. Да, я видела ту фотографию на тумбочке... Вивиану. Ты не забываешь её. Ты просто тонешь в этой бездне, и твой дом — точное её отражение. Пустой. Холодный. Хватит жить в прошлом, Каспер! Ты не трогаешь меня, потому что до сих пор любишь её!

Он посмотрел на меня, стиснув зубы так, что мускулы на его скулах вздрагивали. Но я не отступлю. Не в этот раз.

— Ты сам себя в это погружаешь. Мучаешь и себя, и меня. Зачем тебе понадобилось жениться именно на мне? На той, в ком есть огонь? Почему не выбрал какую-нибудь тихую, послушную девушку не из наших кругов? Ту, что не будет спорить! Я устала быть покорной. Устала быть просто «женой». Я хочу счастья, Каспер, но ты не можешь дать его мне. Ты и себя-то не можешь сделать счастливым, зато взялся за меня! Я всё понимаю... власть, укрепление статуса босса...

Я горько вздохнула и покачала головой.

— Но зачем ломать тех, кто не виноват? Я не виновата, что на моём дне рождения произошёл взрыв. Что твоя Вивиана и твой отец Доминик погибли там. Я не виновата в этом.

Он медленно поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни ярости, ни горя — лишь бездонная, леденящая пустота. Когда он заговорил, его голос был тихим и монотонным, словно скрип старого дерева.

— Невиновна? — он тихо рассмеялся, и этот звук был страшнее любого крика. — Ты — дочь человека, ответственного за их смерть. Твоя кровь — это его кровь. Твое имя — это его имя. В нашем мире, Алессия, невиновных не бывает. Ты — часть долга, который твой отец так и не оплатил.

Он сделал шаг вперед, и воздух вокруг стал густым и тяжелым.

Его слова повисли в воздухе тяжелыми, ядовитыми испарениями. Они не ранили — они разъедали изнутри, обнажая чудовищную правду его мотивов. Вся его ярость, его холодность, его игра в кошки-мышки — всё это было не про власть, не про справедливость. Это было про отчаяние утопающего, который, чтобы почувствовать под ногами дно, готов утопить другого.

— Ты спрашиваешь, почему ты? — его голос был низким, прокуренным шепотом, в котором не было ни злобы, ни триумфа. Лишь бесконечная, уставшая горечь. — Потому что я мог сломать тебя. Потому что видеть, как гаснет этот огонь в твоих глазах — единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым после того дня.

Он смотрел на меня, но видел, казалось, что-то другое — призрак самого себя, того, кто умер вместе с ней в тот день.

— Твое «счастье»? — он фыркнул, и это звучало горше любого проклятия. — Ты получишь его тогда, когда я решу, что ты достаточно настрадалась за грехи своего отца. А до тех пор...

Его рука — быстрая, как выпад гремучей змеи — впилась мне в шею. Не чтобы задушить, а чтобы зафиксировать. Пригвоздить к месту. Пальцы сжались на горле, не перекрывая воздух, но заключая в ледяные тиски беспомощности. Его взгляд был пустым, выжженным.

— Ты будешь жить в этом аду со мной. Каждую секунду. Каждый день. Пока либо я, либо ты не сойдем с ума. Это и есть твой брак, Алессия. Это и есть твоя судьба.

И в этот миг что-то во мне окончательно перегрелось и лопнуло. Не страх. Даже не ярость. А чистое, неразбавленное отвращение к этой бессмысленной, уродливой пьесе, в которую он заставил нас играть.

— Ты уже сошел с ума! — мой голос сорвался, хриплый от слез, которые я не могла сдержать, и от крика, который рвался из самой глубины души. — Мой отец не виноват! Это испанцы, Каспер, ты должен это понимать! Ты, с твоим аналитическим умом! Боже, опомнись, посмотри на себя!

Я рванулась, и моя рука со всей силы ударила по его запястью, сбивая его хватку. Его пальцы разжались неожиданно легко, будто в них и правда не осталось ни силы, ни воли, лишь привычный, автоматический жест контроля. Он даже не сопротивлялся.

Я сделала шаг вперед, заставляя себя не отводить взгляд от его лица, в котором бушевала чужая, незнакомая мне буря боли и саморазрушения.

— Ты просто погряз в своей тьме, — прошептала я, и слова звучали не как обвинение, а как горькое, страшное прозрение. — Ты утонул в своей боли и не хочешь из неё выбираться. Ты не хочешь жить дальше. Понимаешь? Не хочешь! Но при этом зачем-то методично, день за днём, убиваешь меня. Но я не виновата! Слышишь? Я не виновата в том, что случилось!

Мои слова, наконец высказанные вслух, повисли в воздухе, звеня оглушительной тишиной. Я видела, как что-то дрогнуло в его каменной маске — тень, искра, мучительная вспышка осознания, тут же задавленная, затоптанная грузом той ноши, что он добровольно взвалил на себя и уже не мог, да и не хотел сбросить.

И тогда мое тело среагировало раньше сознания. Рука сама взметнулась и со всей силы, с отчаянным хлопком, ударила его по щеке.

Звук получился негромкий, приглушенный, но в тишине он прозвучал как выстрел.

Я не стала ждать его реакции. Не стала смотреть, что появится в его глазах вслед за шоком — та самая, наконец-то настоящая ярость или что-то еще более неуловимое и страшное.

Я просто развернулась и побежала. Не побежала — ринулась прочь, к лестнице, взлетая по ступеням на второй этаж на своих ватных ногах, не видя ничего перед собой, кроме расплывчатых пятен сквозь предательские слезы.

Спиной я чувствовала его тяжелый, обжигающий взгляд, но не оборачивалась. Единственной мыслью, единственной целью было — бежать. Спрятаться. Запереться. Остаться наедине с этим новым, сокрушительным знанием: его ад был не в наказании за грехи. Его ад был в нем самом. И он решил сделать меня своей вечной спутницей в нем.

Я влетела в комнату, сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Я рванула дверь на себя, но было уже поздно.

С оглушительным, сухим треском, от которого вздрогнули стены, он пнул ее ногой. Удар был нечеловечески сильным. Массивная дубовая дверь отскочила от упора, врезалась мне в плечо и отбросила вглубь комнаты. Я кувыркнулась по ковру, ударившись локтем о ножку кровати, но тут же, на адреналине, вскочила на ноги. Дыхание свистело, в ушах звенело.

Он стоял в проеме, заполняя его собой. Его силуэт был черным и бесконечно большим на фоне освещенного коридора. Дверь болталась на одной петле, скошенная, жалкая.

— Алессия, — его голос прозвучал ледяным, мертвенным спокойствием. В нем не было ни крика, ни ярости. Только окончательная, бесповоротная тишина перед приговором.

И это спокойствие добило меня окончательнее любой его ярости. Во мне что-то порвалось. Все — страх, стыд, боль, понимание. Осталась только белая, обжигающая душу истерика, потребность разрушить себя, чтобы разрушить его безупречный контроль.

— Нет, — мой голос был хриплым, срывающимся на визг. Я отступила на шаг, споткнулась о край ковра, но удержалась, не сводя с него дикого взгляда. — Хватит. Всё! Клянусь... Клянусь, что я стану шлюхой!

Я выкрикивала это, бросая слова в его неподвижную фигуру, как камни.

— Клянусь, что я отдам, блять, свое тело кому угодно! Охранникам! Садовнику! Первому встречному бомжу у ворот! Я буду такая грязная, такая потрёпанная, такая испорченная, что тебе будет противно на меня смотреть! Ты хочешь сломать меня? Я сломаю себя сама! И твою драгоценную коллекцию тоже!

Я тяжело дышала, грудь вздымалась, слезы текли по лицу ручьями, но я не обращала на них внимания. Я смотрела на него, вызывающе, ждуще, желая увидеть хоть трещину в этом ледяном спокойствии.

Он не двинулся с места. Не моргнул. Казалось, он даже не дышит. Он просто слушал, впитывая каждое мое слово, каждый истеричный вздох, как компьютер, анализирующий данные об очередном сбое в системе.

И это молчание было страшнее любого ответа.

— Ты держишь меня в этой клетке! Держишь! Я устала! Я хочу домой, я хочу быть снова свободной.

Мои слова, мой шепот, обернувшийся криком, повисли в воздухе и были сметены. Он не крикнул в ответ. Не стал спорить. Он просто пошел на меня.

Это не было стремительным броском. Это было медленное, неумолимое движение ледника, сминающего всё на своем пути. Его шаги были бесшумными по мягкому ковру, но каждый из них отдавался в моей душе глухим ударом. Его глаза, прежде ледяные, теперь были пусты, как пространство между звездами — в них не было ни гнева, ни ненависти, лишь холодная, абсолютная решимость.

Он плевать хотел на мои слова. Плевать на мои слезы. Плевать на мою истерику.

Я отскочила к кровати, сердце колотилось, готовое вырваться из груди. Инстинкт кричал «беги», но бежать было некуда. Комната стала клеткой, а он — ее живым, дышащим замком.

Когда его рука потянулась ко мне, я взвизгнула и ударила. Не кулаком — ладонью, со всей дури, по лицу. Звук получился приглушенный, но оглушительный для тишины комнаты. Его голова лишь чуть качнулась в сторону от удара. Он даже не поморщился. Просто медленно перевел взгляд обратно на меня, и в его глазах что-то щелкнуло. Как будто я не ударила его, а нажала какую-то кнопку.

Его хватка на моем запястье была железной. Он не просто держал — он выкручивал, заставляя сгибаться, подчиняя моё тело своей воле. Я рванулась, пытаясь вырваться, ударила его ногой по голени, но ботинок принял удар, а он даже не дрогнул.

— Отстань! Отпусти! — мой голос был диким, не моим.

Я царапалась, кусалась, билась обо всё, до чего могла дотянуться. Это была не драка. Это было отчаянное, беспомощное барахтанье птицы в железных тисках. Он был сильнее. Не просто физически. Сильнее всей этой ситуацией, своей волей, своей безумной, непоколебимой правотой.

Он ловил мои руки, прижимал их, игнорируя удавы. Одной рукой он заломил мне обе кисти за спину, прижав к себе так, что я почувствовала каждую мышцу его торса, каждую пуговицу его рубашки. Второй его рука обхватила меня за талию, подняла и бросила на кровать.

Я отскочила, как мячик, пытаясь откатиться к изголовью, но он был уже тут. Его вес обрушился на меня, придавив к матрасу, лишив воздуха и воли. Я пыталась выкрутиться, но он просто зафиксировал мои руки над головой одной своей ладонью. Его пальцы сомкнулись на моих запястьях, как наручники.

Я замерла, задыхаясь. Слезы текли по вискам, впитываясь в ткань простыни. Я вся дрожала от бессильной ярости и животного страха.

Он склонился над моим лицом. Его дыхание было ровным, холодным.

— Кончай истерику, — произнес он тихо, без эмоций. — Ты только унижаешь себя. Ты никуда не денешься. Никто тебе не поможет. Ты здесь. Со мной.

Я брыкалась, как загнанное в угол животное, пытаясь вырваться из-под этого живого, дышащего груза. Мои пятки бились о матрас, локти пытались найти щель, слабое место, чтобы оттолкнуть его. Но ему было насрать. Абсолютно. Мои удары были для него не больнее ударов мотылька о стекло.

Он даже не пытался меня удержать сильнее. Он просто... лег.

Это был не порыв, не насилие. Это было методичное, спокойное действие. Он перенес вес своего тела, сняв напряжение с рук, и обрушил его на меня всей своей массой. Тяжело. Неотвратимо. Как плита.

Воздух с силой вырвался из моих легких с хриплым, беззвучным стоном. Грудь сжало, ребра затрещали под давлением. Я перестала дышать. Не потому что он душил — просто нечем было. Его вес придавил меня к матрасу, вжал в него, сделал частью постели.

Он лег на меня. Не как мужчина на женщину. Как скала на песок. Чтобы подавить. Чтобы остановить. Чтобы доказать одним лишь фактом своего существования всю тщетность моего сопротивления.

Я замерла. Движения стали мелкими, судорожными попытками вдохнуть, но даже это было почти невозможно. Его плечо упиралось мне в подбородок, задирая голову. Я чувствовала каждую складку его одежды, каждую пуговицу, впившуюся в мою кожу. От него пахло дорогим мылом, холодным потом и тем самым, густым, въедливым ароматом его власти.

Он не говорил ничего. Не смотрел на меня. Он просто лежал. Дышал ровно и глубоко, и каждым его вдохом моё тело приподнималось, бессильное и подавленное. Он был абсолютно расслаблен. Он отдыхал на мне, как на диване. И в этом был самый чудовищный, самый унизительный акт презрения.

Слезы текли из моих глаз уже беззвучно, растворяясь в его рубашке. Всё внутри онемело. Не осталось ни ярости, ни страха. Только тяжесть. Всепоглощающая, физическая тяжесть, которая стирала меня в порошок. И тишина. Оглушительная тишина, в которой было слышно только его ровное дыхание и бешеный стук моего сердца, бьющегося в стальной ловушке его тела.