16. Самоуничтожение.
Сознание возвращалось ко мне медленно и неохотно, как сквозь густой, вязкий сироп. Веки были тяжелыми, свинцовыми. В голове стоял глухой, однотонный гул, и я несколько мгновений просто лежала, пытаясь собрать мысли в кучу, понять, где я и что произошло.
Память накатила обрывками: битое стекло, его ледяные глаза, резкая боль в бедре, мир, уходящий из-под ног.
Я лежала на своей кровати. В комнате было темно, по-ночному глухо. Только бледный, холодный свет полной луны пробивался сквозь щель в шторах, отбрасывая длинные, искаженные тени на стены и потолок. Сколько я проспала? Несколько часов? Полные сутки? Внутри была пустота, выжженная и безвременная, как после долгой болезни.
С слабым, почти инстинктивным любопытством я подняла ногу в воздух. Движение далось с трудом, мышцы были вялыми и непослушными. Платье — то самое легкомысленное, игривое платье, которое я надела, чувствуя себя охотницей, — сползло по бедру, обнажив кожу до самого низа. И я увидела.
На лодыжке, там, где его пальцы впились в мою кожу, аккуратно, но туго была наложена белая марлевая повязка. Рядом, на прикроватном столике, стояла бутылка с водой и лежала таблетка обезболивающего — молчаливые, практичные свидетельства его «заботы».
Я опустила ногу. Она была тяжелой и чужой. Я так и осталась лежать на спине, растрепанная, в смятом платье, которое теперь бесстыдно задиралось к бедрам, обнажая кружевные трусы. Я не стала поправлять его. Не было сил. Не было даже стыда. Было только тяжелое, гнетущее ощущение того, что я больше не принадлежу себе. Что мое тело — это просто объект, который можно уколоть, перевязать и уложить спать, как куклу.
Лунный свет лежал на мне холодным пятном, и я чувствовала себя раздетой догола не из-за спущенного платья, а от этого пронизывающего, безразличного взгляда луны, который видел всю мою беспомощность. Я была пленницей. Не в замке с решетками, а в своем собственном теле, в этой комнате, в тихой, безразличной ночи.
Я перевернулась на бок, и взгляд мой, еще мутный от остатков препарата, упал на угол комнаты. И там, в самых глубоких тенях, где лунный свет терял свою силу, снова сидел он. Каспер. Неподвижный, как часть мебели, как страж, встроенный в саму тьму.
Я не сделала ничего, чтобы прикрыться. Мне было насрать. Стыд сгорел дотла, оставив после себя лишь пепельную пустоту. Что могло его смутить? Мои ноги? Мое тело? Он уже видел меня в состоянии полной беспомощности, он вкалывал мне препарат, он перевязывал мои раны. Притворяться сейчас перед этим молчаливым наблюдателем не было ни сил, ни смысла.
Я медленно приподнялась на локте, не сводя с него глаз. В полосе лунного света были видны только его ноги — длинные, в темных брюках, одна нога была закинута на колено. Все остальное его тело тонуло во тьме, кроме смутного силуэта и слабого отсвета на манжете рубашки. Он не двигался. Не подавал признаков жизни. Просто наблюдал.
Без единой мысли в голове, движимая лишь смутным импульсом сменить ту кожу, в которой меня поймали, я встала с кровати. Нога слабо ныла под повязкой, но это было ничто с сравнением внутреннему онемению. Я прошла мимо него, к шкафу, ощущая его взгляд на своей спине, на бедрах, на голой коже.
Я открыла дверцу, достала первую попавшуюся просторную футболку. И тогда, прямо там, в нескольких шагах от него, я взяла подол своего платья, задрала его и сняла через голову одним движением. Ткань соскользнула на пол, и я осталась стоять посреди комнаты только в трусах, в луне, под прицелом его невидимых глаз. Воздух был прохладен на коже, но я не ощущала ничего, кроме тяжелой, гнетущей апатии.
Я надела футболку. Хлопок упал на тело, скрывая его, но не чувство уязвимости. Оно было теперь внутри. Я повернулась к нему, все так же молчаливому в своем углу. Я не сказала ни слова. Я просто смотрела в его направление, в эту массу тьмы, зная, что он смотрит в ответ. И в этой тишине стоял немой вопрос: что теперь? Что он будет делать с этой своей сломленной, безразличной собственностью?
Каспер поднялся из кресла.
Движение было плавным, лишенным всякой суеты, словно он не сидел часами в ожидании, а просто решил сменить позу. Тень, которая скрывала его, словно живая материя, отступила, отпуская его очертания в лунный свет.
Я не отводила взгляда. Не моргала. Просто смотрела, как этот силуэт обретает форму и объем, наполняя собой пространство комнаты.
Он подошел ко мне. Не спеша. Его шаги были бесшумными по мягкому ковру. Каждый его приближение было тихим, неумолимым сдвигом реальности. И теперь его было видно всего.
Лунный свет серебрил высокие скулы, подчеркивал жесткую линию сжатых губ. Его глаза, всегда такие пронзительные, теперь были просто темными впадинами, бездонными и нечитаемыми. Он был без пиджака, на нем была только темная рубашка с расстегнутым воротником, и сквозь тонкую ткань угадывались очертания мощных плеч. Он казался больше, реальнее, чем когда-либо. Не призраком из угла, а живой, дышащей силой, которая теперь стояла прямо передо мной.
Он остановился так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло и едва уловимый, знакомый запах его кожи, смешанный с ароматом дорогого мыла. Он не протягивал рук, не пытался меня коснуться. Он просто был. Заполнял собой все поле зрения, весь кислород вокруг.
И в этой тишине, под его тяжелым, изучающим взглядом, мое показное безразличие начало трещать по швам. Под тонкой хлопковой футболкой кожа покрылась мурашками. Сердце, которое, казалось, замерло, сделало в груди один тяжелый, глухой удар. Он видел все. Видел мой ночной побег к шкафу, мою наготу, мое молчаливое противостояние. И теперь он ждал. Считывал мое состояние, анализировал каждую деталь — от рисунка на повязке на моей ноге до малейшей дрожи в моих пальцах.
Он был полностью здесь. Во всей своей холодной, неумолимой реальности. И его молчание было громче любого крика.
Я сделала шаг ближе к нему. Не отступая, а бросая вызов. Пол под босыми ногами казался ледяным. Я задрала голову, подставив луне свое бледное, искаженное смесью гнева и опустошения лицо. Я впилась взглядом в его темные, нечитаемые глаза, пытаясь разглядеть в них хоть что-то человеческое.
— Зачем ты меня усыпил? — мой голос прозвучал хрипло, но в нем не было дрожи. Только холодная, обжигающая ясность.
Он не отшатнулся. Не изменился в лице. Его взгляд скользнул по моему лицу, по моей новой, слишком большой футболке, и вернулся обратно к моим глазам. Он ответил с убийственным, ледяным спокойствием, как будто констатировал погоду.
— Ты была в истерике, навредила себе,— Его глаза на мгновение опустились к моей перебинтованной ноге, а затем снова встретились с моим взглядом. — Потому пришлось использовать шприц. По-другому ты бы не успокоилась.
В его тоне не было ни оправдания, ни сожаления. Была лишь холодная, неопровержимая логика. Он видел проблему — мою истерику. Он нашел самое эффективное решение — химическое усмирение. Все просто. Чисто. Бесчеловечно.
Его слова повисли в воздухе между нами, тяжелые и осязаемые. Он не просто объяснял свой поступок. Он напоминал мне о моем собственном унижении: о том, как я брыкалась, как наступила на стекло, как вела себя как дикое, неконтролируемое животное, которое нуждалось в срочном усмирении. И он, хозяин, взял на себя эту обязанность.
И самое ужасное было в том, что в его извращенной логике это действительно выглядело как забота. Как единственно возможный выход.
— Понятно, — ответила я отстраненно, и в голосе моем не было ничего, кроме ледяной, опустошенной пустоты. Его логика была безупречной тюрьмой, и спорить с ней не было сил. Я сделала шаг в сторону, к кровати, к своему укрытию, желая лишь одного — чтобы он исчез, растворился в тени, из которой появился.
Но он не исчез.
Его рука — быстрая, как удар кобры — схватила меня за предплечье. Хватка была не просто сильной, она была железной, не оставляющей ни малейшего шанса на сопротивление. Прежде чем я успела вскрикнуть, он резко развернул меня и притянул к себе спиной, прижав мою спину к своей груди. Я ахнула от неожиданности и боли, которую причинили его пальцы, впившиеся в мою руку.
Его вторая рука, свободная, поднялась и вцепилась в мои волосы у самого затылка. Не с жестокостью, но с непререкаемой властью. Он не дернул, а приподнял мою голову, заставив запрокинуться назад, обнажив горло, и повернул ее настолько, чтобы он мог видеть мое лицо в лунном свете.
Я оказалась в ловушке. Задыхаясь, я чувствовала каждую линию его тела, каждое движение его груди при дыхании. Его парфюм, его тепло, его сила — все это обволакивало меня, лишая воли, как удав свою жертву. Он держал меня так, что я не могла видеть его лица, только чувствовать его власть и видеть его руку на моей коже, но он видел все: мой испуг, мое замешательство, мою вынужденную покорность.
Он наклонил голову так, что его губы оказались в сантиметре от моего уха, и его дыхание обожгло мою кожу.
— Никогда, — прошептал он тихим, опасным голосом, полным тихой ярости, — Не вставай ко мне спиной. Понятно?
— Я лишь хотела пойти к кровати, — прошептала я, и мой голос, приглушенный его близостью, прозвучал слабо и сдавленно в тишине комнаты.
Он не отпустил. Вместо этого его руки скользнули с моих волос, развернули меня и притянули к себе уже лицом к лицу. Одна его ладонь легла на мой затылок, нежно и в то же время неумолимо, не позволяя отвести взгляд. Другая осталась на моей руке, продолжая держать ее в стальных тисках. Теперь он смотрел прямо мне в глаза, и в лунном свете его взгляд был бездонным и пугающе интенсивным.
— Просто не поворачивайся, когда я еще стою к тебе лицом, — проговорил он, и его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемого раздражения. — Мне не нравится.
В его тоне сквозило не просто указание, а глубокая, почти животная неприязнь к неповиновению, к малейшему намеку на пренебрежение. Это было о принципе, о контроле.
Что-то во мне, еще не до конца затушенное препаратом и страхом, вдруг вспыхнуло. Горькая, отчаянная смесь стыда и гнева прорвалась наружу.
— Мне тоже много чего не нравится, — выдохнула я, и в моем голосе впервые за этот вечер снова появились нотки дерзости, пусть и хрупкой, как лед.
Его брови чуть приподнялись. Не в удивлении, а в холодном, презрительном интересе. Уголок его рта дрогнул.
— Кто тебя спрашивает, — отрезал он, без единой нотки сомнения. Это был даже не вопрос. Это был вердикт. Констатация того, что мои чувства, мои «нравится-не нравится» — не имеют в этой реальности никакого веса.
И это окончательно взбесило меня. Обида, унижение и ярость пересилили страх.
— Верно, никто, — согласилась я, и мой голос окреп, наполнился сталью. Я перестала пытаться вырваться из его хватки, просто смотря ему в глаза. — Но я буду выражать свое мнение вне зависимости, нравится тебе это или нет.
Я сказала это четко, бросая вызов. Это была не просто дерзость. Это была декларация. Признание того, что он может контролировать мое тело, но не мой голос. Не мои мысли. Не мое презрение.
Его пальцы на моем затылке слегка сжались, не причиняя боли, но давая понять, что терпение его на исходе. В его глазах промелькнула опасная искра. Игра только что перешла на новый уровень.
И тогда во мне снова что-то сломалось. Не страх, не покорность. Та самая самоубийственная, истеричная дерзость, что привела меня в его спальню. Та потребность — ткнуть палкой в свежую рану, чтобы увидеть, что скрывается за льдом. Чтобы хоть как-то вырвать у него настоящую реакцию, пусть даже яростную, пусть разрушительную. Было уже все равно.
Его хватка все еще сковывала меня, но я перестала сопротивляться. Вместо этого моя свободная рука, та, что не была в его тисках, медленно, почти нежно поднялась. Я не отводила от него взгляда, глядя в его темные, непроницаемые глаза, бросая немой вызов.
Я провела ладонью по его торсу. Через тонкую ткань дорогой рубашки я чувствовала твердую, мощную мускулатуру, тепло его тела. Мое движение было намеренно медленным, исследующим, почти ласкающим. Я почувствовала, как под моими пальцами мышцы его живота напряглись, словно от удара.
Моя рука поползла вверх, скользя по груди, ощущая под тканью упругость пекторальных мышц, затем поднялась к плечу, к массивной дельте, и дальше — к шее. Кожа на его шее была горячей, я чувствовала пульс, ровный и не учащенный, под подушечками пальцев. Я провела ими по линии челюсти, жесткой и собранной.
Он не двигался. Он замер, как дикий зверь, к которому неожиданно прикоснулись, пытаясь понять, что это — угроза или что-то иное. Его взгляд стал еще более пристальным, еще более опасным. В нем читалось не желание, а шок и нарастающее, сдерживаемое недоумение.
И тогда, не сводя с него глаз, я позволила своей руке спуститься вниз. Мимо груди, мимо торса, пока мои пальцы не коснулись холодной, отполированной кожи его ремня на брюках. Я не расстегивала его. Я просто положила ладонь на металлическую пряжку, замерши в этом вызывающем, двусмысленном жесте.
Воздух между нами зарядился электричеством. Он все еще держал меня, но теперь это была не просто хватка. Это была пауза перед бурей. Он дышал ровно, но я чувствовала, как напряжено все его тело. Он ждал. Вычислял. И в его глазах, наконец, промелькнуло нечто иное, кроме гнева — темное, животное любопытство.
Я разбудила зверя. И теперь сама не знала, чем это закончится.
Я провела пальцем по холодной, отполированной коже его ремня, ощущая каждую мельчайшую царапину на металле пряжки. Движение было медленным, почти гипнотическим, полным намеренной, вызывающей нежности. Затем моя ладонь спустилась ниже, скользнув по жесткой ткани брюк, и легла на паховую область.
Я почувствовала под пальцами мощь и напряжение его тела, сдерживаемую силу. Провела рукой по паху, к внутренней стороне бедра, ощущая каждый мускул, каждое волокно, застывшее в ожидании. А затем так же медленно, заставляя его прочувствовать каждый миллиметр этого пути, вернула ладонь обратно на ремень, на то же самое место, будто заключая его в невидимые скобки своего прикосновения.
Его дыхание, до этого ровное и бесшумное, на мгновение замерло. Он не отстранился. Не оттолкнул меня. Он был абсолютно неподвижен, как изваяние, в котором бурлила лава. Его хватка на моей руке и затылке ослабла на долю секунды, не отпуская, но превратившись из железной в вопросительную.
Я подняла на него глаза. Лунный свет падал на его лицо, и я увидела в его глазах не гнев, а нечто более пугающее — абсолютную, тотальную концентрацию. Он был полностью здесь, в этом моменте, и весь его аналитический ум был направлен на меня, на мой жест, на мое лицо.
И тогда я произнесла это. Тихим, срывающимся шепотом, в котором смешались вызов, отчаяние и странная, извращенная надежда.
— Возьми меня.
Слова повисли в ледяном воздухе комнаты. Это была не просьба. Это была последняя, самая отчаянная попытка ткнуть в зверя. Сломать его ледяной контроль. Увидеть в нем хоть что-то человеческое, хоть какую-то страсть, пусть даже грубую, животную, но настоящую. Превратить его из тюремщика в человека.
Я ждала. Сердце колотилось где-то в горле, готовое разорваться.
— Ответ тот же, — его голос прозвучал тихо, но в нем не было прежней плоской индифферентности. Теперь в нем вибрировала сталь, заточенная до бритвенной остроты. — Зачем?
Это был уже не вопрос. Это было требование. Приказ объяснить этот абсурд, эту угрозу, брошенную ему в лицо.
И тогда во мне окончательно сорвало все предохранители. Истерика, подавленная препаратом, вырвалась наружу в виде холодной, отчаянной ярости. Я выдернула руку из его ослабевшей хватки и сделала шаг назад, подняв подбородок в немом вызове.
— Тогда я серьезно пойду и отдам свою невинность первому попавшемуся человеку, а не тебе, — выдохнула я, и каждое слово было как удар хлыста. — Пойду трахнусь с кем-то и затем стану шлюхой. Осознанной, дорогой шлюхой. И каждый вечер буду возвращаться в твой дом, в свою комнату, и буду ложиться в постель, пахнущую чужими мужчинами. И все будут знать, что твоя собственность, твоя чистая, нетронутая вещь... испорчена. Добровольно и с наслаждением.
Я не кричала. Я говорила тихо, почти интимно, но с такой леденящей ненавистью и саморазрушением, что воздух, казалось, застыл. Это была не просто угроза. Это был план самоуничтожения, направленный на то, чтобы уничтожить и его иллюзию контроля. Если я не могу быть свободной, я стану самым грязным, самым оскверненным предметом в его коллекции. Я превращу его владение в насмешку.
Я видела, как его зрачки расширились, вбирая в себя лунный свет. Его лицо оставалось маской, но по его скуле пробежала едва заметная судорога. Он не двинулся с места, но казалось, что комната сжалась вокруг него, а тени сгустились и потянулись ко мне.
Казалось, даже воздух перестал колебаться вокруг него, застыв в ледяной тишине после моих слов. Он был статуей, высеченной из ночи и абсолютной, беспримесной власти.
А потом он рассмеялся.
Это был тихий, низкий, безрадостный звук, больше похожий на скрежет камня. В его глазах не было ни капли веселья — лишь бездонное, леденящее душу презрение.
— Ты действительно так глупа? — его голос был шепотом, который резал слух острее крика. — Или просто отчаянна настолько, что готова на любое самоуничтожение, лишь бы досадить мне?
Он сделал один-единственный шаг. Не вперед, а в сторону, отрезая мне путь к отступлению, к двери. Его движение было плавным и смертельно опасным, как движение хищника, уверенного в своей добыче.
— Ты думаешь, это меня заденет? — он покачал головой, и в этом жесте была унизительная жалость. — Ты думаешь, я буду ревновать? Бороться за право быть первым? Ты ничего не поняла.
Он остановился и его взгляд был тяжелым, как свинец.
— Если ты сделаешь это, — он произнес слова медленно, с убийственной четкостью, — ты не станешь для меня испорченной вещью. Ты станешь ничем. Пустым местом. Мусором, который вынесут с глаз долой и забудут. Твоя «невинность» была ценна лишь как атрибут моей собственности. Без нее ты лишаешься любой ценности в моих глазах. И вся твоя жизнь, все твое существование сведется к четырем стенам комнаты, куда не доходят даже звуки с улицы. Ты будешь жить в полной тишине и пустоте, пока не забудешь собственное имя.
Он наклонился так, что его губы оказались у самого моего уха.
— Выбор за тобой, Алессия. Быть моей вещью или стать ничем. Решай.
Он выпрямился, в последний раз окинул меня ледяным, оценивающим взглядом и, развернувшись, бесшумно вышел из комнаты, оставив меня одну с леденящим душу осознанием того, что даже мое саморазрушение ему неинтересно.
Что-то щелкнуло внутри. Обещание пустоты, его ледяное безразличие — все это не сломило, а добило последние остатки страха. Осталась только ярость. Жгучая, слепая, самоуничтожительная ярость.
Я рванулась за ним. Не думая, не рассчитывая. Его спина уже скрывалась в темноте коридора.
— Нет! — мой крик сорвался с губ, громкий, надтреснутый, полный безумия и вызова. Он эхом раскатился по пустому пространству, заставив даже его замершить на мгновение. — Ты возьмешь меня! Трахнешь, и все!
Я не кричала это как просьбу. Я выкрикивала это как приказ, как проклятие, как последнее, что у меня осталось.
Он остановился. Медленно, с убийственной плавностью развернулся. Его лицо было скрыто в тени, но я чувствовала его взгляд. Он прожигал меня насквозь. В воздухе запахло грозой.
Он не закричал в ответ. Он просто пошел ко мне. Не шагами, а неумолимым, тихим наступлением. Каждый его шаг отдавался в тишине глухим стуком, хотя его туфли не издавали ни звука. Это был стук моего собственного сердца, забившегося в предчувствии.
Он приблизился. Остановился так близко, что я почувствовала исходящий от него холод.
— «И все»? — он повторил мои слова тихим, шипящим шепотом, полным такой уничижительной насмешки, что мне захотелось провалиться сквозь землю. — Ты думаешь, это все? Ты думаешь, это решит что-то?
Его рука молниеносно взметнулась и вцепилась мне в волосы у виска, не больно, но с такой силой, что полностью лишила меня воли к движению.
— Хорошо, — прошипел он, и его глаза, наконец-то поймавшие лучик света, горели холодным, нечеловеческим огнем. — Ты получишь то, чего просишь. Но не здесь.
Он резко потянул меня за собой, не отпуская волос, заставляя идти, почти бежать рядом по темному коридору. Не в мою комнату. Не в его.
— Я покажу тебе, что значит «и все», — его голос был ледяным обещанием, от которого кровь стыла в жилах. — После этого ты никогда не посмеешь просить меня об этом снова.