Венец из пепла

Я шла по коридору, ощущая под босыми ногами прохладу полированного паркета. В ушах стучал только одна мантра, выверенный и бескомпромиссный, как приговор:

Просто спать. Просто лечь и спать. Алессия спит. Не секс. Сон.

Это был мой щит. Мой доспех. Мой единственный план. Я проиграла пари, и условия были ясны. Но я нашла лазейку. Я исполню букву договора — я проведу ночь в его кровати. Но не дух. Не отдам ему то удовлетворение, той победы, которой он явно ждал.

Я толкнула массивную дверь в его спальню без стука. Зачем стучать? Это был не визит вежливости. Это было вторжение на его территорию с объявлением своих правил.

Он лежал на спине, опираясь на груду подушек, освещённый холодным синим светом телефона. Лицо его было отрешённым, погружённым в чтение чего-то. В воздухе витал его запах — чистый, холодный, чуть пряный. Запах его постели, его владений.

Он медленно поднял глаза от экрана. Не вздрогнул, не удивился. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне в моей короткой шелковой ночнушке, остановившись на моём лице. В этих глазах не было вопроса. Был лишь спокойный, безразличный анализ.

Я прочистила горло, пытаясь прогнать внезапно подступивший комок нервного напряжения. Голос прозвучал чуть хриплее, чем я хотела, но твёрдо.

— Сегодня я сплю с тобой.

Я сказала это как констатацию погоды. Как сухой, ни к чему не обязывающий факт. Поставлю его перед фактом. Он поднял одну бровь на миллиметр. Уголок его рта дрогнул — не в улыбку, а в намёк на тень усмешки, которую он даже не потрудился воплотить.

Не дав ему возможности что-то сказать, что-то спросить, что-то парировать, я решительно подошла к кровати с другой стороны, откинула тяжёлое одеяло и легла. Спиной к нему. Застыла на самом краю, вжавшись в матрас, стараясь занять как можно меньше места.

Я легла. Совершила акт капитуляции с видом полнейшего триумфа. В ушах стучало сердце. Всё существо было напряжено, как струна, ожидая его реакции. Жесткой руки, которая перевернёт меня, холодного приказа, насмешки.

Но последовала лишь тишина. Затем — лёгкий шелест простыни. Я почувствовала, как кровать прогнулась под его движением. Я зажмурилась, готовясь к худшему.

Но он лишь повернулся на бок. Через мгновение я ощутила его тепло у своей спины. Он не обнял меня. Не притянул. Он просто лег рядом. Его дыхание коснулось моей шеи. Он протянул руку и выключил свет на тумбочке с его стороны.

Комната погрузилась в темноту, нарушаемую лишь слабым свечением луны из-за штор.

— Спи, Алессия, — прозвучал его голос в темноте. Совершенно ровный, безразличный, лишённый какого бы то ни было намёка на злорадство или разочарование. — Если, конечно, сможешь.

И затем — тишина. Только его ровное дыхание у меня за спиной и бешеный стук моего собственного сердца. Он принял мой ультиматум. Он принял правила моей игры. И почему-то эта его покорность моей воле — спи — ощущалась как самая страшная и полная его победа.

Тишина в комнате была густой, звенящей. Я лежала, вжавшись в край матраса, и пыталась дышать ровно, но это было невозможно. Всё моё существо было настроено на него — на тепло, исходящее от его тела, на его ровное, спокойное дыхание у меня в затылке. Он лежал неподвижно, но его близость была оглушительной.

Я не выдержала. Слова сорвались с губ шёпотом, более резким, чем я планировала:

— Я бы уснула, если бы ты не лежал так близко.

Его ответ пришёл мгновенно. Он не шевельнулся, но его голос прозвучал ещё тише, его губы оказались так близко к моей шее, что я почувствовала движение воздуха.

— Это моя кровать.

От этого утверждения, произнесённого с убийственной логикой, у меня перехватило дыхание. Он был прав. Абсолютно, безупречно прав. Это была его территория, и я сама пришла сюда со своим абсурдным ультиматумом.

— Нет. То есть да, кровать твоя, — я попыталась сохранить остатки достоинства, но голос предательски дрогнул. — Отодвинься.

Последовала пауза, такая длинная, что я уже подумала, не проигнорировал ли он меня. Но потом он ответил, и в его шёпоте скользила ленивая, почти кошачья усмешка:

— Не хочу. Мне лень.

Вот так. Никаких споров, никакой силы. Просто детское, почти наглое "не хочу". Это было в тысячу раз хуже. Это значило, что мои попытки взять под контроль ситуацию настолько несерьёзны для него, что он даже не будет утруждать себя сопротивлением. Он просто откажется подчиняться из-за лени.

Я вздохнула. Не просто вздохнула, а выдохнула весь воздух из лёгких вместе с остатками своей хлипкой уверенности. Это был тяжёлый, сдавленный, полный поражения звук. Мои плечи опустились, и я перестала так яростно вжиматься в край кровати. Что было толку? Он был непоколебим, как скала, и так же невозмутим.

И в глубине души, под слоем раздражения и фрустрации, я почувствовала странное, колючее ожидание. Он победил. Снова. И теперь мы оба это знали. Оставалось только ждать, что он будет делать с этой победой дальше.

Терпение лопнуло. Лежать на краю, как котёнку, которого вот-вот столкнут, было выше моих сил. Я резко перевернулась на другой бок, чтобы встретиться с ним лицом к лицу — и сразу утонула в его холодных голубых глазах. Он не спал. Он просто смотрел. Как будто ждал этого.

— Ты вытеснил меня на самый край, — прошипела я, хмурясь, стараясь вложить в взгляд всю свою обиду. — Двигайся.

Он даже бровью не повёл. Его взгляд скользнул по моему нахмуренному лицу, и в уголке его губ заплясала та самая, едва заметная усмешка.

— А ты сдвинь, — парировал он, и его голос был спокоен, как поверхность озера в безветренный день.

Вот так всегда. Никакой помощи. Только провокация. Я уперлась ладонями в его грудь. Она была твёрдой и неподатливой.

— Каспер, подвинься, — я сказала уже сквозь зубы и с силой толкнула его.

Он даже не пошелохнулся. Мои усилия были словно усилия муравья, пытающегося сдвинуть булыжник.

— Мне что-то так лень, — протянул он, и в его голосе появилась ленивая, томная нотка. Он даже прикрыл глаза, наслаждаясь моментом. — Так хорошо лежу.

Язык мой онемел от возмущения. Спорить было бесполезно. Уговаривать — унизительно. Глазами я пробежалась по нему — по этой огромной, занявшей полкровати горе мышц и непоколебимой уверенности в себе.

И тогда решение пришло само собой. Я нахмурилась ещё сильнее, сжалась в комок и  просто перелезла через него. Оттолкнулась от матраса, перекинула ногу через его бёдра, чувствуя, как напряглись мышцы его пресса подо мной, и буквально перекатилась через его тело, оказавшись на ранее недоступном, свободном пространстве с его другой стороны.

Я плюхнулась на матрас, отдышавшись от этого короткого, но интенсивного усилия. Моё сердце бешено колотилось — то ли от злости, то ли от этого мимолётного, но такого плотного контакта.

— Уф, — я выдохнула с чувством выполненного долга, отворачиваясь к стене, наконец-то получив своё жизненное пространство.

За моей спиной царила тишина. А потом я услышала тихий, низкий смешок. Не злой, не насмешливый. Скорее довольный.

— Ты смеешься надо мной? — прошептала я, и не выдержав, повернулась к нему снова.

Он медленно, с какой-то хищной грацией, перевернулся на спину. Его голова повернулась в мою сторону. И снова в его взгляде не было ни капли тепла — один лишь холодный, аналитический интерес. Я нахмурилась, чувствуя, как раздражение подступает к горлу.

Он не сказал ни слова. Просто протянул руку. Его пальцы, сильные и точные, обхватили мою щеку и сжали её, заставив мои губы непроизвольно сложиться в недовольную уточку.

— Нет, — произнёс он, и его голос был низким и ровным, без единой насмешливой нотки.

Но я-то чувствовала правду. Она висела в воздухе между нами, густая и неоспоримая.

— Врешь, — выдохнула я с усилием, пытаясь говорить сквозь сжатые щеки. Звук получился глухим и смешным, что лишь подлило масла в огонь моего унижения.

Ледяные глаза Каспера сузились на долю секунды. На его лице промелькнула тень чего-то — не гнева, а скорее азарта.

— Да что ты, — произнёс он, и одна его бровь едва заметно поползла вверх. В этой фразе не было вопроса. Это была сухая, почти скупая констатация моего бунта.

И затем он двинулся. Резко и бесшумно. Он облакотился на локоть, привстал, возвышаясь надо мной. Он не просто занял больше пространства — он заполнил собой всё. Всё моё поле зрения, весь воздух вокруг. Тень от его фигуры накрыла меня, и внезапно стало тихо. Слишком тихо. Даже моё сердце, казалось, замерло в груди, застигнутое врасплох этой внезапной переменой.

Он больше не шутил. Игра была окончена.

— Нет, — я нахмурилась, пытаясь отодвинуться, но его тень, кажется, пригвоздила меня к кровати. — Я пришла сюда спать. А не этим заниматься.

Он склонил голову набок, и в его холодных глазах вспыхнул огонёк чистейшего, беспримесного сарказма.

— Чем? — произнёс он, растягивая слово, делая его глупым и нелепым. Его тон был преувеличенно-невинным, как у ребёнка, который прекрасно знает, где спрятана конфета.

Жар ударил мне в лицо. Он заставлял меня это сказать. Вынуждал проговорить вслух то, что висело в воздухе между нами.

— Ты понял, чем, — прошипела я, сжимая пальцы в кулаки.

Он притворно задумался, постучав указательным пальцем по подбородку.

— Ммм, нет. Непонятно. Может, ты пришла вязать? Или обсудить курс акций? — его губы искривились в едва уловимой усмешке. — Скажи. Просвети меня, оракул. Какими именно этим я, по твоему мнению, собрался заниматься?

— Нет, — я сжалась внутри себя. — Ты прекрасно понял, чем.

Он внезапно наклонился ко мне так близко, что я почувствовала на своей коже его дыхание. Его голос упал до опасного, ядовитого шёпота, полного насмешки.

— Искорка, я, прости, не понял. Мои мозги, видишь ли, не такие быстрые, как твои. Они не прыгают сразу к грязным мыслям, когда в мою кровать приходит девушка и заявляет, что будет здесь просто спать. Так что, будь добра, разъясни. Какие именно греховные помыслы ты вложила в мою непорочную голову?

— Ты из меня какую-то извращенку не делай! — выпалила я, чувствуя, как горит всё лицо. Мой протест прозвучал слишком громко и слишком надтреснуто, выдавая всю мою неуверенность.

Каспер откинул голову и тихо, почти беззвучно рассмеялся. Это был не весёлый смех, а холодный, шипящий звук, полный превосходства.

— Я и не делаю, — произнёс он, и его голос стал гладким, как лезвие. Он сделал небольшую, издевательски точную паузу, чтобы слова впились как следует. — Ты сама такая.

Удар был настолько прямым и настолько неожиданным, что на секунду я онемела, просто глядя на него широко раскрытыми глазами.

— Что?! — это было всё, что я смогла выдавить из себя, звук больше похожий на хрип.

Он приподнялся на локте, его лицо снова оказалось прямо над моим. В его ледяных глазах плясали демоны сарказма.

— Не я, — начал он с преувеличенной медлительностью, наслаждаясь каждым мгновением моего унижения, — Лежал с открытыми ногами перед зеркалом. Не я стонал, глядя на своё отражение. И уж точно, — он сделал ещё одну паузу, и его взгляд скользнул по моему лицу, видя каждый рубец на моей гордости, — Не  я кончил от этого зрелища.

Он откинулся назад, сложив руки на груди, смотря на меня с видом холодного учёного, который только что представил неопровержимые доказательства.

— Так что не перекладывай на меня свои особенности, Искорка. Я всего лишь предоставил условия для твоего маленького эксперимента. А ты — блестяще его провела. На самой себе.

Его слова повисли в воздухе, острые и ядовитые, как лезвие, обмазанное сарказмом. Я не могла больше это выносить. Каждая клеточка горела от стыда и ярости. Я резко сорвалась с кровати, как ошпаренная, и направилась к выходу, к спасительной двери, подальше от него, от его взгляда, от этой комнаты.

— Уже выспалась? — его голос донёсся сзади, нарочито спокойный, полный ложной заботы.

Я обернулась на полпути, вся трясясь.

— Иди ты к чёрту!

Он не шелохнулся. Лежал, как владелец мира, подперев голову рукой.

— Не переживай, мы с тобой не только к чертям сходим, — произнёс он, и в его голосе снова зазвучала та самая опасная, хищная веселость. — Ещё восемь кругов ада осталось, Искорка. Всё будет в порядке, сходим вместе.

Это было слишком. Слишком унизительно, слишком прозрачно. Он говорил о моём полном подчинении, о том, что впереди, как о чём-то само собой разумеющемся.

— Тогда. Тогда пошёл на хуй, — выдохнула я, уже почти не соображая от злости.

Он приподнял бровь, и на его лице расцвела улыбка чистого, неподдельного злорадства.

— Ну, это уже только ты одна, ладно? — он сказал это сладким, ядовитым тоном. — Желательно на мой. Точно так же перед зеркалом. Для полноты картины.

Вот тут во мне что-то сорвалось. Очередь разумных аргументов, достоинства и самоконтроля кончилась.

— Всё! Достал!

Я издала что-то среднее между рыком и воплем и кинулась обратно на кровать. Я не думала, я действовала на чистом адреналине. Я набросилась на него, пытаясь его ударить, толкнуть, сделать что угодно, лишь бы стереть эту самодовольную ухмылку с его лица.

Но он был готов. Его реакция была молниеносной. Он даже не попытался уклониться. Он просто поймал мои запястья одной сильной рукой, легко и почти без усилий, обездвижив меня. Моя атака захлебнулась, так и не начавшись. Я оказалась прижатой к нему, дрожащая и беспомощная.

Он перевернулся, навис надо мной, снова загораживая всё своим телом. Его глаза сузились, но сарказм в них не исчез, он лишь приобрёл более тёмный, более властный оттенок.

— Ну вот, — прошипел он, его губы оказались в сантиметре от моих. — Так гораздо честнее. Когда ты не убегаешь, а нападаешь. Гораздо продуктивнее. Продолжай.

— Всё, я выспалась! — выдохнула я, пытаясь вырвать запястья из его железной хватки. Это было бесполезно. — Пойду к себе в комнату, пусти!

Он даже не дрогнул. Его лицо оставалось невозмутимым, лишь в глубине ледяных глаз плескалось тёмное, садистское веселье.

— Что если нет, — произнёс он тихо, растягивая слова, наслаждаясь каждой секундой моего бессилия. — Ну вот, что если нет. Что ты сделаешь?

Мой мозг лихорадочно искал хоть какую-то угрозу, хоть что-то, что могло бы его задеть.

— Я тебя придушу ночью, — прошипела я, вкладывая в слова всю ненависть, на которую была способна.

Его губы дрогнули в самой что ни на есть саркастической, довольной улыбке.

— Снова же, — парировал он без единой секунды на раздумье. — Желательно перед зеркалами в той комнате. Для наглядности. Чтобы ты видела, как это красиво выглядит со стороны.

В его голосе не было ни капли страха. Была лишь насмешка над моей жалкой попыткой угрозы. Он превратил её в очередной извращённый сценарий, в очередной круг своего ада.

Вся борьба разом ушла из меня. Я обмякла под ним, ощущая, как на глаза наворачиваются предательские слёзы бессилия и ярости. Он победил. Снова. И он знал это.

— Достал... — прошептала я сдавленно, уже почти не надеясь, что он услышит. Это был не вызов, а капитуляция. Белый флаг, брошенный к его ногам.

— Неужели сдалась? — его голос прозвучал прямо над ухом, тихий и полный едва скрываемого торжества. Он всё ещё держал меня, чувствуя, как напряжение постепенно уходит из моего тела.

— Да сдалась! — выдохнула я, и в голосе моём слышалась только усталая обречённость. — Дай я лягу спать и всё!

Его хватка на моих запястьях ослабла и наконец отпустила их. Я тут же отползла на безопасное расстояние, на самый край кровати, и накинула на себя одеяло, как кокон, пытаясь отгородиться от него и от всего мира. Я плюхнулась на живот, уткнувшись лицом в подушку, желая только одного — чтобы всё это исчезло.

Я чувствовала, как кровать прогнулась под его движением. Он лёг рядом. На бок. Я почувствовала, как он натягивает на себя одеяло. А потом — лёгкий шелест ткани. Знакомый, красноречивый звук.

Я замерла. Не поворачивая головы, я прошипела в подушку:

— Нет.

Сзади раздалось короткое, тихое фырканье.

— Что, блять, «нет»? — его голос был спокоен, но в нём читалось чистейшее недоумение. — Я сплю голым. Всегда.

Я сжала кулаки под одеялом. Это был последний рубеж обороны. Последнее, что я могла попытаться контролировать в этом кошмаре.

— Я просто сказала «нет», — пробормотала я в подушку, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Не тебе. Просто... нет. Вокруг тебя мир не крутится, Каспер.

Я сказала это, пытаясь убедить в этом больше себя, чем его. Пытаясь сохранить хоть крупицу иллюзии, что у меня ещё есть какое-то право голоса в этой ситуации, которую я сама же и создала, проиграв пари и придя в его комнату.

Он лёг на спину и выдохнул, потянувшись. Кости его спины и плеч хрустнули с тихим, удовлетворяющим звуком. Я не удержалась и мельком посмотрела на него — и, блять, чёрт. Он уже смотрел на меня. Его взгляд был пристальным, изучающим, без тени насмешки. Я тут же уткнулась лицом в подушку, словно пойманная на чём-то постыдном.

— Я видел, — прозвучал его голос в тишине комнаты. Спокойный. Констатирующий.

Я замерла. Сердце снова застучало где-то в горле.

— Что ты видел? — спросила я в подушку, голос приглушённый тканью.

— Тебя. В зеркале, — он сказал это без намёка на сарказм. Просто как факт.

— Да всё, хватит! — голос мой сорвался, в нём послышались надтреснутые нотки отчаяния. — Прошу, хватит!

Он помолчал. Я слышала его ровное дыхание.

— Почему ты так стесняешься того, что было в комнате? — спросил он на удивление мягко. — Это естественно. Всё было хорошо.

Я сжала края подушки так, что пальцы заболели.

— Потому что слишком открыто, — прошептала я. — Всё было слишком обнажено.

— Так, а ты разве не хотела открыться? — в его голосе снова появилась лёгкая искра, но на этот раз не насмешливая, а вопрошающая. — Не для этого ли всего ты затеяла эту игру? Чтобы добраться до сути?

— Я хотела, чтобы ты открылся! — вырвалось у меня, и я сама удивилась этой внезапной, горькой правде. — Я хотела увидеть твою истину, а не чтобы ты выставлял на показ мою!

Он перевернулся на бок, снова лицом ко мне. Я чувствовала его взгляд на своем затылке.

— Я открыл тебе первый круг ада, в который ты вошла добровольно, — его голос приобрёл ту самую металлическую, неумолимую твёрдость, но без злости. — Я открыл тебе метод. Путь. Я показал тебе ту самую «правду», о которой говорил. Не стесняйся того, что было в той комнате. Там не было ничего постыдного. Всё было прекрасно.

Последнее слово он произнёс тихо, почти задумчиво. И в этом не было ни сарказма, ни похабности. Была странная, искренняя констатация факта, которая обезоружила куда сильнее, чем все его насмешки.

Я посмотрела на него. В полумраке его черты были резкими, а глаза — двумя бездонными озёрами, в которых тонули все мои протесты.

— Ты не понимаешь. Там было всё слишком... — я искала слово, которое могло бы описать этот вихрь стыда, наслаждения, унижения и экстаза.

— Страстно? — он закончил за меня. Его голос был ровным, без эмоций. — Ну вот, ты хотела понять, что такое страсть. Вот она. В самой своей оголённой, неприглядной сути. Ты хотела сделать меня снова «живым». Я открыл тебе дверь в свой ад. Первый круг — смирение — пройден. Осталось ещё восемь.

— Каспер... — его имя сорвалось с моих губ как мольба, как последняя попытка остановить этот неумолимый поток.

— Алессия, всё было хорошо, — повторил он, и в его голосе впервые за вечер прозвучали нотки чего-то, что могло бы сойти за терпение. — Нет в этом ничего постыдного. Ты привыкнешь.

— Что? — я не поняла. Не хотела понимать.

Он приподнялся на локте, его взгляд стал ещё интенсивнее, пронзающим.

— Ты думала, что это один раз? Нет. Ты спустишься в ту комнату ещё раз. И ещё. И ещё. До тех пор, пока не перестанешь этого стыдиться. Стыдиться того, что живёт в тебе. Стыдиться того, что ты делаешь, когда открываешься и раскрепощаешься. Пока не примешь это.

Я просто смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Он видел меня насквозь. Видел всё.

— Ты говорила, что не хочешь быть покорной? — он продолжил, и его слова падали, как тяжёлые камни, пригвождая меня к месту. — Но тебе нравится покорность. Тебе нравится прогибаться. Тебе нравится слушаться. А тот образ, что ты строила — это лишь щит. Красивый, блестящий, но хрупкий.

— Нет, — слабо протестовала я, но это звучало жалко и неубедительно даже для моих собственных ушей.

— Не говори «нет», когда не уверена в этом, — отрезал он, и в его голосе снова зазвучала холодная сталь. — Это видно. Ты не сопротивляешься во время секса моим приказам. Если я прошу потрогать себя — ты трогаешь. Посмотреть — ты смотришь. Твоё тело отзывается на команды быстрее, чем твой мозг успевает придумать оправдание.

Он наклонился ко мне ближе, и его шёпот стал густым, как смола.

— Тебе нравится слушаться, Алессия. Тебе нравится твоя же покорность. Тебе нравится, когда над тобой доминируют. Признай это. Хотя бы себе. Это и есть та самая «истина», которую ты так хотела найти.

— Но я хотела найти твою истину! — вырвалось у меня, и в голосе прозвучала обида, отчаяние, будто меня обманули в самой главной сделке. — Я хотела наоборот... избавить тебя от этого льда. Растопить его. Сделать тебя снова...

Он не дал мне договорить. Его рука резко, но без боли, сжала моё запястье, не давая отвернуться, заставляя слушать.

— Ты это и делаешь. Глупая, — его голос прозвучал тихо, но с такой невероятной интенсивностью, что все мои протесты застряли в горле. В его глазах не было насмешки. Была странная, почти яростная серьёзность. — Ты зашла в ад. Ты пошла за мной в ту комнату. Ты открываешься мне — всю, до самой чёрной, до самой стыдной сердцевины — и я тянусь к тебе.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое нутро.

— Как ты и сказала: «Я буду рядом». Так ты и делаешь. Ты здесь. Рядом. В самом эпицентре. Ты не стоишь на пороге с советами и свечкой. Ты спускаешься вниз. В грязь. В боль. В стыд. И позволяешь мне вытаскивать это наружу. Позволяешь мне быть тем, кто я есть. Холодным. Жестоким. Требующим. Ты принимаешь мои правила игры. И только когда ты перестаёшь бороться с моей природой и принимаешь её, то лёд тает.

Его пальцы разжали моё запястье, но ощущение его хватки осталось, будто выжжено на коже.

— Ты не избавляешь меня ото льда, сжигая его снаружи. Ты растапливаешь его изнутри. Своим теплом. Своим принятием. Даже если это принятие даётся тебе с борьбой и стонами. Именно это и нужно. Не борьба со мной. Борьба с самой собой. Со своими тараканами. Со своими страхами. И когда ты её проходишь... я следую за тобой.

— Для тебя это игра? — спросила я, и голос мой прозвучал тише, чем я хотела. Хрупко.

— Да, — ответил он без колебаний, и в этом одном слове была вся его ледяная, неумолимая правда.

В груди что-то болезненно сжалось. Я отвела взгляд, глядя на узор на простыне, прежде чем задать следующий вопрос. Самый главный.

— Ты её до сих пор любишь? Вивиану. Только честно. Я просто хочу знать.

Он не ответил сразу. Я услышала, как он глубоко вздохнул, а затем — шорох. Я повернула голову и увидела, как он достаёт из пачки тонкую сигарету. Я никогда не видела, чтобы он курил. Видимо, делал это редко. Только в самые напряжённые моменты. Он прикурил от зажигалки, и первый клуб дыма уплыл в полумрак комнаты, закручиваясь призрачным кольцом.

— Любовь... понятие растяжимое, — начал он на выдохе, голос его стал чуть хриплым от дыма. Он смотрел не на меня, а куда-то в пространство перед собой. — Есть любовь в стиле обладания. Есть одержимости. Есть любовь, что ты прям до боли не можешь без человека. А есть любовь... когда ты просто скучаешь по моментам с человеком. Когда ты вспоминаешь, как было весело.

Я молчала, боясь спугнуть эту редкую откровенность.

— Сколько вы были с Вивианой вместе? — спросила я тихо.

— Почти шесть лет, — он сделал ещё одну затяжку, и кончик сигареты ярко вспыхнул в темноте.

— То есть брак у вас начался когда?

— Мне было двадцать пять, а ей двадцать три.

Я посмотрела на него. На его профиль, освещённый тусклым светом луны. На его сосредоточенное, вдруг повзрослевшее и помягчевшее лицо. Он казался другим. Более человечным.

— И ответ на твой вопрос... — он медленно повернул голову ко мне, и его взгляд был тяжёлым, усталым, лишённым всякой маски. — Я не знаю.

Он сказал это не как уклонение, а как самую чистую, горькую правду. Он действительно не знал. Запутался в определениях, в чувствах, в шести годах совместной жизни, которые нельзя было просто взять и стереть. И в этой его растерянности, в этом признании в собственном незнании, было больше искренности, чем во всех его предыдущих ядовитых и точных анализах моей души.