Венец из пепла

Прошёл почти год. И он оказался прав. Его слова, брошенные тогда с ледяной уверенностью, стали моей реальностью. Я не выхожу из дома. Вернее, дом для меня сузился до размеров моей комнаты, гардеробной и ванной. Эти стены стали единственным миром, в котором я чувствую хоть какую-то иллюзию контроля. Или просто перестала чувствовать страх.

Я почти не общаюсь с Виолеттой и Кармелой. Их голоса в трубке звучат такими далекими, такими чужими, из другой жизни, которая больше не имеет ко мне отношения. Они беспокоятся, звонят, пишут сообщения, полные смайликов и вопросов. Я отвечаю коротко: «Все хорошо». Два слова, которые стали самой большой ложью в моей жизни. Но говорить правду... Нет. Не хочу. Не хочу, чтобы они видели это. Не хочу, чтобы их жалость пробивала эту хрупкую скорлупу апатии, которую я выстроила вокруг себя.

За этот год произошло много событий. Я наблюдала за ними из своего убежища, как сквозь толстое бронированное стекло.

День рождения Кармелы. Каспер «подарил» мне выход. Поездку в ресторан. Мы сидели за столиком с ней, с Виолеттой, с Энтони. Я улыбалась, говорила правильные слова, ела изысканную еду, которая казалась мне безвкусной. Мои глаза бегали по залу, ища угрозы, которые, как я знала, не существовали. Но он сидел напротив, его холодный взгляд время от времени останавливался на мне, напоминая, что я здесь на птичьих правах. Подарком для Кармелы от меня была безупречно дорогая брошь, которую выбрал и оплатил он. Я просто вручила коробку. Это был самый долгий вечер в моей жизни. После него я две недели не выходила из комнаты.

День рождения отца. Он проходил здесь, в особняке. Шум, гости, прислуга, снующая туда-сюда. Я спустилась ровно настолько, чтобы вежливо поздравить его, поцеловать в щеку и вручить конверт с деньгами. Отец смотрел на меня с беспокойством, но я быстро ретировалась обратно наверх, под предлогом мигрени. Слышала, как он тихо спросил Каспера:

— С ней все в порядке?

Каспер ответил что-то ровным, спокойным голосом, и отец, кажется, успокоился.

Они все успокаиваются, когда он говорит.

День рождения Энтони Скалли, восьмого августа. Это было... иначе. Каспер не стал меня брать. Не стал устраивать спектакль. Он просто уехал утром и вернулся поздно ночью. Я сидела у окна в своей комнате и смотрела, как его машина исчезает за воротами. И впервые за долгое время я почувствовала не облегчение, а странную, щемящую пустоту. Я представляла, как они все там: Виолетта, Энтони, шумно, тесно, может даже душно. Живо. А здесь была только я. И идеальная, давящая тишина.

Мы так и не занимались сексом. Он ни разу не вошел в мою спальню ночью. Ни разу не прикоснулся ко мне с тем намерением. Иногда я ловлю его взгляд на себе — долгий, изучающий, холодный. Но в нем нет желания. Есть расчет. Оценка собственности. Возможно, он считает это последним унижением — взять женщину, которая для него лишь «бумага». Или я просто настолько неинтересна ему как женщина. Не знаю. И уже не хочу знать.

Год прошел. Я стала призраком в собственном доме. Тихим, послушным, удобным. Он сломал меня, даже не прикоснувшись. Он просто дал мне достаточно времени, чтобы я сломала себя сама. И у него это прекрасно получилось.

Не знаю, зачем он так делает.

Сижу на краю кровати, пальцы впиваются в шелк покрывала, а в голове — одни и те же вопросы, тяжелые и безответные, как камни на дне.

Зачем он ограждает меня от всего мира этой стерильной, роскошной стеной? Что ему от меня нужно? Я не понимаю. Я не политический актив, не заложник для выкупа, не любовница, которой он одержим. Я — просто я. Алессия. Которая любила смеяться слишком громко и носить черное на свадьбы.

Почему я здесь? Почему именно меня он выбрал в эту жертву своего молчаливого, бескровного мщения миру? Что я такого сделала? Просто родилась не в той семье? Просто оказалась в неправильное время в неправильном месте? В день моего рождения, который стал для кого-то днем смерти.

И почему я снова не с ними? Не с Кармелой, не с Виолеттой? Не болтаю с ними до хрипоты по телефону, не делюсь глупостями, не жалуясь на своих мужчин. Почему я отгородилась от них этой стеной из двух слов — «все хорошо»? Потому что стыдно? Потому что страшно, что их жалость разобьет эту хрупкую скорлупу, за которой я прячусь? Или потому что где-то в глубине души я уже поверила ему? Поверила, что снаружи — только боль, опасность и хаос, а здесь... здесь хотя бы предсказуемо тихо и пусто.

Он не бьет меня. Не кричит. Не требует ничего, кроме моего присутствия в этой золотой клетке. И в этом — самый главный ужас. Потому что не на что злиться, кроме как на саму себя. Не на кого кричать, кроме как на собственное отражение в зеркале. Он просто... есть. Холодная, неизменная скала, вокруг которой бьется мое беспомощное море, постепенно превращаясь в лужу стоячей воды.

И самый главный вопрос, который сводит с ума: что будет дальше? Сколько еще лет, месяцев, дней этой тихой пытки без причины и без конца?

Я вышла из комнаты и побрела на кухню. Ноги сами несли меня по этому бесконечному, сияющему холодным блеском коридору. Открыла холодильник — полки, как всегда, идеально заполнены готовыми контейнерами. Взяла первый попавшийся, даже не глядя, что там. Разогрела в микроволновке. Монотонный гул — единственный звук, нарушающий оглушительную тишину.

Села за стеклянный стол. Ем. Безвкусная, идеально приготовленная пища. Смотрю на эту стерильную пустоту вокруг. На глянцевые поверхности, на которых нет ни пятнышка, ни пылинки. На идеально расставленные приборы. Эта чистота убивает меня потихоньку, день за днем. Она выскабливает из меня все живое, оставляя только гладкую, пустую оболочку.

В моей комнате... там не так. Там хоть мои вещи. Там кресло, в котором я часами сижу у окна. Там книга, которую я перечитываю в который раз. Там хоть капля беспорядка, который принадлежит мне. Там есть я. А здесь — ничего. Только его мир. Безупречный и мертвый.

Виолетта... Она пережила ад. Настоящий. С побоями, унижениями, страхом за свою жизнь. Но она не сломалась. Она боролась. А я? Меня даже не били. Мне даже не угрожали напрямую. Со мной просто... ничего не делали. Меня поместили в вакуум и оставили там, чтобы я сама себя уничтожила тишиной и одиночеством.

И у него получилось. Значит, я слабая. Сильнее всего бьет не это осознание, а то, что мне уже почти все равно. Да, слабая. И что? Что с того? Уже не больно. Уже ничего не болит. Просто пустота.

На кухню вошел Каспер. Я научилась различать его шаги от шагов охраны за долгие месяцы тишины. Его шаги были тише, но от них воздух становился гуще, а пространство — теснее.

Он остановился в проеме, заполнив его собой. Я не подняла глаз. Продолжала механически есть безвкусную пищу, глядя в тарелку. Видела лишь краем глаза его темные брюки и полированные туфли.

Но он не ушел.

Он стоял неподвижно, молча. Его молчание было громче любого крика. Оно давило на виски, заставляя сердце биться неровно, хотя лицо мое оставалось бесстрастным. Я чувствовала его взгляд на себе — тяжелый, изучающий, холодный. Он не просто смотрел — он сканировал, искал трещины в моем безразличии.

Я сделала еще один глоток воды, стараясь, чтобы рука не дрогнула. Звук прикосновения стакана к столу показался оглушительно громким в этой тишине.

Он все не уходил.

Казалось, прошла вечность. Воздух между нами натянулся до предела. Каждый мускул моего тела был напряжен, каждая клеточка ждала — ждала слова, приказа, хоть какого-то звука. Но было только это невыносимое молчание и его неподвижная фигура в дверном проеме.

Я не смотрела на него, но знала — он все так же смотрит на меня. И это ожидание было хуже любой ярости.

Он подошел ближе, и воздух вокруг застыл. Его тень упала на стол, перекрывая свет. Я подняла взгляд и встретилась с его глазами. Холодными, как полированный гранит, изучающими каждую черту моего лица с безразличной скрупулезностью коллекционера, разглядывающего пойманную бабочку, которую уже прикололи булавкой.

Он молчал несколько секунд, и эта пауза была тяжелее любых слов.

— Я же говорил, — его голос прозвучал ровно, беззвучно, почти как шелест страницы в этой гробовой тишине. — Что ты сама закроешься в этой клетке. Добровольно. Даже решетки не понадобилось.

Он слегка склонил голову, его взгляд скользнул по моим неподвижным рукам, по тарелке с почти нетронутой едой, вернулся к моим глазам.

— Смотришь в окно, как в экран. Ешь, чтобы наполнить желудок, а не чтобы утолить голод. Дышишь, потому что рефлекс. Твоя искра, — он сделал микроскопическую паузу, подбирая слово, — Она потухла. Полностью. В этой идеальной пустоте, которую ты так ненавидела, ты просто... Перестала существовать. И даже не заметила, как это произошло.

Он выдержал еще одну паузу, давая своим словам просочиться в меня, впитаться в самое нутро.

— Самое забавное, — продолжил он с легким, почти незаметным оттенком чего-то, что у обычного человека могло бы сойти за иронию, — Что мне для этого даже ничего не пришлось делать. Просто дать тебе время. И тишину. Ты все сделала сама.

Я смотрела на него, не в силах отвести взгляд, не в силах вымолвить что-либо в ответ. Любые слова казались бы жалкой попыткой защитить то, что уже было мертво.

Он еще постоял, его бесстрастный взгляд в последний раз провел по моему лицу, будто ставя окончательную точку в каком-то внутреннем отчете. Затем развернулся и вышел из кухни так же бесшумно, как и появился, оставив меня наедине с безвкусной едой и оглушительной правдой его слов.

Я встала из-за стола. Стеклянная ножка моей чашки тихо звякнула о блюдце — единственный звук, нарушивший гнетущую тишину после его ухода. Внутри что-то надломилось с тихим, хрустальным хрустом. Что-то последнее, что еще держалось, цеплялось за призрачное ощущение себя. И так же быстро — погасло. Не стало боли, не стало гнева. Осталась только плоская, безжизненная пустота.

И в этой пустоте всплыла единственная, кристально ясная и безумная мысль. Мысль о долге. О том самом долге, который висел между нами невысказанным призраком все эти месяцы. Если уж я — его жена на бумаге, его вещь, его разменная монета, то пусть он возьмет с меня и эту дань. Пусть это будет еще одна клетка, но хоть какая-то определенность. Хоть какая-то попытка пробить эту ледяную стену, даже если она обожжет меня до тла.

Я выпрошу у него этот чертов секс.

Решение пришло не как порыв отчаяния, а как холодная, безошибочная констатация факта. Единственный логичный шаг в этом абсурде.

Я пошла за ним. По бесконечному глянцевому коридору. Мои босые ноги не издавали ни звука на идеально отполированном полу. Шелк моего халата мягко шуршал вокруг лодыжек. Я шла решительно, без колебаний, ведомая этой новой, странной целью.

Его силуэт мелькнул впереди, исчезая за поворотом, ведущим в его кабинет. Я ускорила шаг.

Дверь в его кабинет была приоткрыта. Я не постучала. Просто отодвинула ее и вошла внутрь.

Он стоял у массивного панорамного окна, спиной ко мне, глядя на ночной город, раскинувшийся внизу, как россыпи драгоценных камней. Он не обернулся. Лишь его спина, прямая и непроницаемая, выдала легчайшее напряжение — он знал, что это я.

— Каспер, — мой голос прозвучал тихо, но четко, без дрожи.

Он медленно повернулся. Его взгляд, все такой же отстраненный и холодный, скользнул по мне, оценивая мое несанкционированное вторжение.

— Мне что-то нужно, — сказала я, прежде чем он успел что-то произнести. — Вернее, я хочу исполнить один из своих супружеских долгов.

Я сделала шаг вперед, и свет от лампы на его столе упал на мое лицо, лишенное всякой надежды, но полное странного, ледяного решиния.

Я стояла перед ним, чувствуя, как холод от полированного пола поднимается по босым ногам. Воздух в кабинете был густым и неподвижным, пахнущим старыми книгами, кожей и его дорогим парфюмом.

— Возьми меня, — сказала я, и голос не дрогнул, отзвучав в тишине комнаты.

Он не двигался. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по мне — от растрепанных волос до босых ног, задержался на моем лице, выискивая что-то.

— Что если нет? — спросил он наконец. Голос был ровным, лишенным какого-либо интереса или отвращения, просто констатирующим факт. — Зачем мне это?

Я сделала шаг вперед. Шелк халата шепотом скользнул по коже.

— Просто возьми. В чем проблема? — проговорила я спокойно, почти отстраненно, как будто предлагала ему чай, а не себя.

Его губы тронула едва заметная, холодная усмешка. Недоумение? Раздражение? Или просто еще одна эмоция, которую он счел нужным сымитировать.

— Для чего мне ты в постели, Алессия? — он произнес мое имя с легким ударением, будто проверяя его на прочность. — Чтобы слушать, как ты молчишь? Чтобы чувствовать, как ты лежишь неподвижно, как бревно? У меня есть кровать. Она гораздо удобнее и не задает глупых вопросов.

Он медленно прошелся вдоль окна, его тень скользила по стене.

— Ты думаешь, это что-то изменит? — он повернулся ко мне, и в его глазах читалась не злость, а любопытство. Холодное, научное любопытство энтомолога, наблюдающего за поведением редкого насекомого. — Что ты станешь больше, чем бумагой, если я тебя трону? Или, может, ты надеешься, что это даст тебе какую-то власть? Кроху влияния?

Он приблизился. Не для того, чтобы коснуться, а чтобы рассмотреть лучше.

— Нет, — заключил он тихо. — Ты станешь еще более жалкой. Потому что отдашь последнее, что у тебя осталось — эту жалкую пародию на достоинство — И не получишь взамен ничего. Даже внимания. Я не стану тратить на тебя силы. Это бессмысленно.

Он отвернулся, снова глядя в окно, демонстративно прекращая разговор. Его фигура против ночного неба казалась монолитом, высеченным из льда и гранита.

— Уходи, Алессия. Не унижай себя еще больше. Ты не нужна мне даже для этого.

Я постояла, смотря ему в спину. Почувствовала ли я унижение? Обиду? Нет. Совершенно ничего. Его слова не пробили броню апатии. Они просто отскочили от нее, как горох от стекла. Я стала как этот дом. Пустотой, которая просто отражает все обратно.

Внутри не было ни злости, ни боли, только ледяная, кристальная ясность. Он отказался брать. Он отказался быть тюремщиком даже в этой роли. Что ж. Значит, выход один.

— Ладно, — ответила я голосом, в котором не дрогнуло ни единой струны. Он звучал плоским, отстраненным, как голос автоматического объявления в аэропорту. — Значит, поеду найду себе того, кто возьмет.

Я развернулась и сделала шаг к выходу. Мое движение было лишено всякой театральности, всякой надежды на то, что он меня остановит. Это был не шантаж, не провокация. Это была просто констатация нового, единственно оставшегося плана. Если он не исполняет одну функцию мужа, я найду кого-то, кто ее исполнит. Логично.