Венец из пепла

Прошел месяц. Тридцать дней, растянувшихся в одно сплошное, стерильное белое полотно. Кажется, он был прав. Эта идеальная, выверенная до миллиметра пустота начала медленно, методично сводить меня с ума. Меня не пугали тени за стеклом. Меня съедала изнутри эта оглушительная тишина и порядок.

Я перестала бродить по бесконечным коридорам. Зачем? Везде одно и то же: глянцевые полы, холодные стены, никаких личных вещей, никаких признаков жизни. Ни пылинки, ни случайно брошенной книги, ни следа от чашки на столе. Я просто сидела в своей комнате, часами глядя в окно на одинаковый, идеально подстриженный газон, чувствуя, как что-то во мне тихо угасает.

В очередной раз я вышла на кухню, движимая скорее автоматизмом, чем голодом. Открыла холодильник, достала привычные уже продукты — ветчину, сыр, хлеб. Сделала два бутерброда, поставила чайник. Движения были выученными, механическими.

Я села за массивный стеклянный стол, поставила перед собой тарелку с бутербродами и чашку чая. И просто сидела, обхватив чашку ладонями, пытаясь согреть озябшие пальцы. Взгляд скользил по кухне.

Все было на своих местах. Безупречно чисто. Блестела хромированная сковорода, висящая на стене, как музейный экспонат. Стеклянные дверцы шкафов отражали ровные ряды одинаковой посуды. Даже фрукты в вазе лежали в строгом цветовом порядке, будто их кто-то выверял по линейке.

И тут меня осенило. Даже пыли не было. Ни единой соринки, ни малейшего намёка на хаос, на случайность, на саму жизнь. Это был не дом. Это была декорация. Тюрьма, замаскированная под идеальную картинку из журнала.

Я откусила кусок бутерброда. Он был безвкусным. Чай обжег губы, но не согрел изнутри. Я сидела посреди этой ослепительной, мертвой пустоты и чувствовала, как тишина давит на виски, гудит в ушах, становясь все громче и громче. Он не запирал меня. Он просто создал мир, из которого мне не хотелось уходить, потому что снаружи было... что? Я уже почти не помнила.

И это было самым страшным.

Я сидела, утонув в глубоком кресле, пытаясь сконцентрироваться на строчках книги, когда дверь бесшумно открылась. В проеме возник Ноэль. Его темные, непроницаемые глаза остановились на мне, скользнули по корешку книги, вернулись к моему лицу. В его позе не было ни угрозы, ни подобострастия — лишь холодная эффективность.

— У вас есть два часа, чтобы собраться, — произнес он ровным, лишенным эмоций голосом. — Наденьте платье для ужина, макияж и прическу. Босс будет ждать вас в машине.

Не дожидаясь ответа или вопросов, он развернулся и вышел, закрыв дверь с тем же бесшумным щелчком. Приказ был отдан. Обсуждению не подлежал.

Я отложила книгу, и легкий вздох сам собой вырвался из груди. Не облегчения, не страха — скорее, усталого недоумения. И куда же он хочет поехать? — промелькнула мысль, но я даже не стала искать в ней ответа. Его планы всегда были для меня загадкой, разгадывать которую не было ни сил, ни желания.

Поднявшись с кресла, я подошла к огромному гардеробу. Дверцы отворились бесшумно, обнажив ряды идеально развешанных платьев — безжизненных, как экспонаты в музее. Я провела рукой по ткани, не всматриваясь в фасоны. Мне было все равно.

Я взяла первое попавшееся — длинное платье свободного кроя из тяжелого шелка вишневого цвета. Оно не стесняло движений, и в этом был его единственный плюс.

Затем я уселась перед зеркалом. Моё отражение казалось бледным и чужим. Я расчесала свои темные волосы, а затем взяла плойку. Механические, выверенные движения — локон за локоном. Я не старалась сделать что-то особенное, просто превратила прямые пряди в мягкие волны, убрав их от лица.

Дело перешло к макияжу. Кисточка с тональным кремом скользнула по коже, скрывая синяки под глазами от бессонных ночей. Румяна на щеках, чтобы не выглядеть совсем уж мертвецом. Помада того же вишневого оттенка, что и платье — единственный яркий акцент на бледном лице.

Я смотрела на свое отражение. Из зеркала на меня глядела ухоженная, элегантная незнакомка с пустыми глазами. Идеальная кукла, готовая к выходу в свет. Кукла, за которой пряталась съедаемая тоской и одиночеством женщина.

Вставая, я поймала себя на мысли, что за весь процесс не испытала ни капли волнения или предвкушения. Лишь тяжелое, знакомое чувство, что я всего лишь аксессуар, который готовят к очередному выходу в свет своего владельца.

Ровно через час я вышла из комнаты. Платье мягко шуршало вокруг ног, а каблуки отдавались глухим эхом по безупречно отполированному полу бесконечных коридоров. Я спустилась по широкой лестнице, не глядя по сторонам — эти стены я уже изучила вдоль и поперек за месяц заточения.

Массивная входная дверь бесшумно отъехала в сторону, впуская вечерний прохладный воздух. На подъездной аллее, словно выросший из сумрака, стоял длинный черный Мерседес. Его лакокрасочное покрытие было настолько идеальным, что в нем отражались огни дома и блеклое вечернее небо.

Я медленно подошла к машине. Едва я оказалась в паре шагов, задняя дверь беззвучно приоткрылась изнутри. Я скользнула на кожаное сиденье, холодное от ночного воздуха.

Салон пахло кожей, дорогим парфюмом и стерильной чистотой. Им.

Каспер сидел напротив, в глубокой тени салона. На нем был идеально сидящий серый костюм-тройка, подчеркивающий его мощные плечи и узкую талию. Ткань выглядела такой же дорогой и безупречной, как и все, что его окружало. Его профиль был резким и неподвижным. Взгляд, холодный и отстраненный, был устремлен куда-то в пространство переднего сиденья, будто он разглядывал там невидимые остальным цифры или схемы.

Он не повернул головы, не посмотрел на меня, не кивнул. Мое присутствие было зафиксировано, как факт, не требующий дополнительного внимания. Дверь бесшумно закрылась, запирая нас в этом движущемся, роскошном коконе. Машина тронулась с места так плавно, что можно было бы не заметить, если бы не поплывшие за окном огни сада.

Тишина в салоне была оглушительной. Он не собирался говорить. И я не собиралась начинать первой. Я смотрела в свое окно, на убегающий в темноту мир, чувствуя, как бархатная обивка сиденья кажется мне очередной обитой тканью стеной моей тюрьмы. Просто на этот раз тюрьма была мобильной.

Через час плавного, почти неощутимого движения машина начала замедлять ход. За тонированным стеклом проплывали кованые ворота, за которыми открывался вид на освещенный прожекторами белоснежный особняк в стиле неоклассицизма. Он возвышался на холме, величественный и подавляющий, больше похожий на музей или правительственное здание, чем на чей-то дом.

И тогда я поняла, о чем с такой тоской и яростью говорила Виолетта.

«Почему она не живет в основном доме? В родовом гнезде Риццо?»

Вот он. Не просто здание. Это была цитадель. Олицетворение самого  рода, его власти, его нескончаемой истории. Каждый колонна, каждый карниз, каждый идеально подстриженный куст в парке кричал о деньгах, влиянии и ледяном, бездушном порядке. И по сравнению с этим место моего заточения действительно казалось стерильной пустышкой, стеклянной коробкой для временного содержания.

Машина бесшумно остановилась у подножия широкой парадной лестницы, ведущей к массивным резным дверям. Двери автомобиля открылись одновременно. Я вышла, чувствуя, как прохладный вечерний воздух обволакивает плечи. Шелк платья зашелестел тише.

Я замерла на мгновение, давая Касперу выйти и обойти машину. Он появился из-за крыла, его фигура в идеальном костюме казалась неотъемлемой частью этого ландшафта власти. Он не посмотрел на меня, не предложил руку. Он просто пошел вперед, уверенно поднимаясь по ступеням, как хозяин, возвращающийся в свои владения.

И я пошла за ним. Не рядом — сзади, отставая на пару шагов. Я не хотела идти впереди. Не хотела быть на виду, первой переступать порог этого громадного, пугающего своими размерами и историей места. Быть ведомой, пусть и молчаливым, ледяным присутствием, в этой момент казалось меньшим из зол. Каблуки тихо стучали по мрамору, и каждый звук казался до неприличия громким в торжественной тишине, окружающей особняк.

Мы вошли в дом, и массивная дверь бесшумно закрылась за нами. Воздух внутри был другим — не стерильной пустотой моего заточения, а теплым, живым, наполненным ароматом старого дерева, свежесрезанных цветов и чего-то неуловимо домашнего, чего я не ощущала целую вечность.

Каспер, не оглядываясь, повел меня через огромный, но уютный холл. Мягкий ковер глушил наши шаги. Он свернул направо, и мы прошли по коридору, стены которого были увешаны семейными портретами — на них люди с серьезными, но не лишенными тепла лицами смотрели на нас с легкими улыбками.

Наконец мы вышли в просторный, светлый зал. В центре стоял большой деревянный стол, за которым сидели три человека. При нашем появлении они подняли головы, и на их лицах расплылись приветливые улыбки.

Женщина средних лет с каштановыми волосами, уложенными в мягкую волну, и лучистыми голубыми глазами поднялась нам навстречу. Ее взгляд был не оценивающим, а искренне радушным.

— Каспер, дорогой, наконец-то! — ее голос прозвучал тепло и мелодично.

Слева от нее поднялся молодой человек — точная копия Каспера, но с живым, открытым выражением лица. Его голубые глаза искрились добродушным любопытством. Я вспомнила его. Антонио.

— Брат, давно не виделись! — он кивнул Касперу, а затем улыбнулся мне.

Справа сидела девушка с таким же каштановым каре и ярко-голубыми глазами. Она смотрела на меня с дружелюбным интересом, и в ее взгляде не было ни капли холодности.

Ее я тоже знаю. Элеонора.

Каспер едва заметно кивнул в сторону свободного стула рядом с собой, и я молча села, чувствуя, как на меня обращены три пары добрых, приветственных глаз. Они смотрели на меня не как на экспонат, а как на долгожданного гостя, и от этого неожиданного тепла у меня на мгновение перехватило дыхание.

Я не знала, что мне делать. Каждый нерв в моем теле был натянут струной. Я механически повторяла движения других — взяла салфетку, развернула ее, подобрала нужную вилку. Взяла кусочек хлеба. Вкус еды был не ощутим, словно я жевала вату. Я мельком смотрела на Каспера. Он сидел неподвижно, его поза была идеально прямой, лицо — абсолютно бесстрастной маской. Он резал мясо с хирургической точностью, не глядя ни на кого. Пошёл он нахер, — пронеслось у меня в голове, единственная горькая мысль, согревающая изнутри.

— Алессия, верно? — раздался мягкий, мелодичный голос через стол.

Я вздрогнула и подняла глаза. На меня смотрела Катерина. Ее голубые глаза, в отличие от ледяных озер ее сына, были теплыми и живыми.

— Я Катерина. Мама Каспера, — представилась она, и в ее улыбке не было ни капли фальши или оценки.

— Приятно познакомиться, — я автоматически улыбнулась в ответ, но чувствовала, как мышцы лица напряжены и неестественны. Моя улыбка не доходила до глаз, застывшая и натянутая.

Тут вмешалась Элеонора, сидевшая напротив. Ее глаза весело блестели.

— Я тебя знаю! Ты была на свадьбе Виолетты, еще напилась вина! — она чуть похихикала, но не зло, а скорее с доброй снисходительностью.

Я замерла. Пальцы сжали ножку бокала так, что костяшки побелели. Губы сжались в тонкую ниточку. Воспоминание ударило с силой — та свобода, тот смех, то ощущение жизни, которое сейчас казалось сном.

— Ой, да ладно тебе, — Элеонора махнула рукой, видя мою реакцию. Она снова хихикнула. — Не смущайся. Тут все свои.

Свои?

Это слово повисло в воздухе, странное и незнакомое. Я посмотрела на их оживленные, дружелюбные лица. На Катерину, смотрящую с материнской теплотой. На Антонио, который подмигнул мне в поддержку. На даже на Элеонору, которая дразнила без злого умысла.

А потом мой взгляд упал на Каспера. Он продолжал есть, не выражая ни малейшей реакции на происходящее. Он был островом абсолютного холода в этом море кажущегося тепла. И это контраст заставляло меня сжиматься внутри еще сильнее. Кто они? И кто он? И где мое место во всей этой странной, сюрреалистичной картине?

— Каспер, а у вас уже был медовый месяц? — спросила Катерина, и в ее голосе звучало искреннее, материнское любопытство.

У меня внутри все перевернулось. Горькая, истеричная усмешка попыталась вырваться наружу. Да, был, — хотелось выкрикнуть. Прямо в моей стеклянной тюрьме. А неделю до этого я скиталась, как затравленный зверь, между домом и убежищем Скалли.

Но прежде чем я успела хоть что-то сказать, прозвучал его голос. Абсолютно ровный, лишенный каких-либо эмоций, как гул холодильника.

— Нет, — ответил он, даже не поднимая глаз от тарелки. — Зачем? Она не жена, а лишь бумага.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и острые, как осколки стекла. Я сжала зубы так, что боль отдалась в висках. Вся кровь отхлынула от лица, оставив кожу ледяной.

Антонио тихо присвистнул, откинувшись на спинку стула, его добродушное выражение лица сменилось на удивленное и немного напряженное. Элеонора резко нахмурилась, ее брови сошлись в строгой складке, и она с явным неодобрением посмотрела на брата.

Катерина замерла. Ее взгляд, полный тепла и участия, медленно перешел с моего побелевшего, застывшего лица на бесстрастный профиль ее сына. В ее глазах читалась целая буря эмоций — шок, боль, растерянность и глубокая, горькая досада. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова, видимо, застряли в горле.

Тишина за столом стала оглушительной, нарушаемая лишь тиканьем огромных напольных часов в углу зала. Казалось, даже воздух застыл, сгустившись от невысказанного напряжения и неловкости, которую он так легко, одним предложением, создал вокруг себя.

— Я, конечно, понимаю, Каспер, — раздраженно, с резким вздохом, начала Элеонора, откладывая вилку. Ее брови были сдвинуты, а губы поджаты. — Нам всем тяжело. Но не мучай Алессию. Не говори такую херню. Не ты один потерял тогда то, что тебе дорого.

Ее слова, прямые и резкие, повисли в напряженном воздухе столовой. Даже Катерина перестала есть, ее взгляд метнулся между детьми с тревогой.

Каспер медленно поднял глаза от тарелки. Его взгляд был не гневным, а пустым, как всегда, но теперь в этой пустоте чувствовалась опасная глубина.

— Да, — произнес он тихо, и его голос был холоднее мраморного пола под нашими ногами. — Только вот кто-то потерял только отца. А кто-то потерял жену и отца.

Он не повышал тона, но каждое слово падало с весом гири. В комнате стало так тихо, что слышно было, как за окном пролетает ночная птица.

Элеонора не сдалась. Она ткнула пальцем в сторону Каспера, ее щеки залились румянцем гнева.

— Но она в чем виновата, что ты выбрал ее? — ее голос сорвался на полтона выше. — Она не виновата в том, что это произошло на её дне рождения. Повзрослей, в конце концов! Перестань вести себя как обиженный ребенок, который срывается на первом, кто попадется под руку!

Последние слова прозвучали как вызов. Каспер замер. Его пальцы, сжимавшие нож, разжались. Он медленно перевел взгляд на сестру, и в его глазах, наконец, промелькнуло что-то живое — не гнев, а ледяная, бездонная ярость, готовая вырваться наружу. Казалось, воздух в комнате треснул от напряжения.

— Хватит, — произнес Каспер. Его голос был тихим, но в нем прозвучала стальная нотка, заставляющая  замолкнуть. Он не смотрел ни на кого, его взгляд был устремлен в пространство перед собой. — Женщина лишь разменная монета. С этого дня.

Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной.

— Что ты сказал?! — Элеонора вскочила с места так резко, что ее стул с грохотом отъехал назад. Ее лицо исказилось от ярости и неверия. — Ты меня тоже отдашь кому-то?! Да?! Раз босс, то всё?!

Она стояла, дрожа от гнева, ее пальцы впились в скатерть. Каспер медленно повернул к ней голову. Его выражение не изменилось.

— Может, и отдам, — парировал он холодно, почти механически, как будто обсуждал погоду.

— Хватит! — голос Катерины прозвучал резко и властно, перекрывая нарастающую истерику. — Прекратите. Оба.

— Это ужас, — усмехнулся Антонио, откинувшись на спинку стула и проводя рукой по лицу. — Надо было на гонки ехать. Там хоть драки предсказуемее.

— Каспер. Элеонора. Хватит вам, — продолжала Катерина, ее голос дрожал, но в нем слышалась непоколебимая воля. Она смотрела то на одного, то на другого ребенка, и в ее глазах читалась боль. — Не нужно вспоминать о том дне. Не здесь. Не сейчас.

Я сидела, застывшая, как статуя. Мои пальцы сжимали край стола так, что немели кончики. Я смотрела на эту семейную бурю, разворачивающуюся вокруг меня, чувствуя себя невидимой, призраком за столом. Его слова — «разменная монета» — звенели в ушах, жгли изнутри унижением и холодным ужасом. Это было не просто оскорбление. Это было определение моего места в его мире. И, судя по реакции Элеоноры, эта участь могла постигнуть любого, кто осмелится перечить ему. Воздух в комнате был густым от непроговоренной боли, старых обид и страха, а я была всего лишь молчаливым свидетелем того, как трещит по швам идеальная картинка семьи Риццо.

— Алессия, — голос Каспера прозвучал резко, как удар хлыста, разрезая напряженную тишину. Он не смотрел на меня, его взгляд был устремлен куда-то в пространство над головами остальных. — Вставай и уезжай обратно.

Слова были простыми, четкими, лишенными всякой эмоции. Окончательный приговор.

— Каспер, так нельзя, — вмешалась Катерина, ее голос дрожал, в нем слышались мольба и усталость. Она протянула руку в его сторону, но не дотронулась.

Он медленно повернул к ней голову. Его лицо оставалось непроницаемой маской.

— А кто меня остановит? — спросил он тихо, и в его тоне звучала не угроза, а холодное, безразличное любопытство. — Кто? Она? — Его взгляд, наконец, скользнул по мне, быстрый и оценивающий, как будто он проверял прочность инструмента. — Уезжай обратно домой. Тебя отвезут.

Это было не обсуждение. Это был факт.

Я встала. Движения были механическими, будто кто-то другой управлял моим телом. Ноги сами понесли меня к выходу из зала. Голова была тяжелой, затуманенной, мысли путались и расползались, не успевая оформиться. Я не смотрела ни на кого — ни на бледное, расстроенное лицо Катерины, ни на сжавшиеся кулаки Элеоноры, ни на отстраненную усмешку Антонио.

Я просто вышла. Прошла по длинному коридору, где портреты предков смотрели на меня с молчаливым осуждением. Пересекла огромный, пустой холл. Массивная дверь бесшумно открылась передо мной, как по волшебству, и я вышла в ночную прохладу.

У подъезда уже стоял тот же черный Мерседес. Дверь была открыта. Я молча скользнула на заднее сиденье. Салон пахло все той же кожей и дорогим парфюмом. Ничто не изменилось.

Машина тронулась, увозя меня от кипевших страстей, от семейной драмы, от призрака тепла, который я едва успела ощутить. Обратно. В тишину. В стерильную, идеальную пустоту. В мою клетку.

Я смотрела в окно на убегающие огни особняка Риццо, и только сейчас до меня начало доходить, что только что произошло. И что я действительно была для него не более чем разменной монетой. Вещью, которую можно вывести на показ, а затем так же легко убрать обратно на полку, когда она перестает быть удобной.