11. Искра.
Я встала с кровати. Ноги подкосились, мир накренился, и я едва удержалась, схватившись за холодную, глянцевую поверхность прикроватной тумбы. Голова кружилась, в висках стучало похмельем от того дурмана. Сделав неуверенный, шаткий шаг, я поплелась к выходу из комнаты. К этой массивной, бесшумной двери, которая всегда была заперта. Но сейчас... Сейчас я просто хотела воды. Хотела чего-то простого и реального, что могло бы смыть вкус страха и беспомощности.
— Куда?
Голос прозвучал из угла. Негромкий, безжизненный, холодный, как сталь на морозе. Он не был резким. Он просто был, разрезая тишину комнаты лезвием.
Я вздрогнула, замерла на месте, и медленно, с трудом поворачивая еще не до конца послушную шею, обернулась.
Каспер. Он сидел в глубоком кресле с высокой спинкой. Его притащили сюда. Для него. Чтобы он мог сидеть и наблюдать. Он сидел в тени, отброшенной от единственного источника света, его руки лежали на подлокотниках, пальцы сложены в замок. Его костюм был безупречен, на лице — все та же непроницаемая маска. Он смотрел на меня. Не спал, не дремал. Просто ждал.
— Воды попить,— прошептала я, и мой голос прозвучал хрило и слабо, словно его придавили той самой тяжестью, что все еще была в конечностях.
Внутри все сжалось в комок леденящего страха, но вместе с ним поднялась и горькая, отчаянная волна протеста. Он отнял у меня все. Даже право на стакан воды?
— Я не должна отчитываться тебе,— добавила я, заставляя слова звучать тверже, чем чувствовала себя. Они прозвучали вызовом в мертвой тишине комнаты, жалким и смешным.
Он медленно встал с кресла. Его движения были плавными, почти гипнотическими, как у большого хищника, не спешащего перед решающим броском. Свет из окна скользнул по лицу, но не смог ничего отразить в его глазах — они оставались двумя бездонными провалами.
Я застыла, чувствуя, как ледяная волна страха сковывает ноги. Инстинкт кричал отступить, спрятаться, но некуда было бежать.
Его пальцы потянулись к пуговицам пиджака. Один щелчок. Второй. Он снял его, не сводя с меня взгляда, и бросил на спинку того же кресла. Ткань легла бесшумно.
Затем его руки переместились к рубашке. Пальцы нашли первую пуговицу у горла, начали методично расстегивать ее одну за другой. Белая ткань стала расходиться, обнажая бледную, мощную грудную клетку, рельеф мышц, проступающих под кожей.
Я отшатнулась, спиной наткнувшись на холодную стену. В горле пересохло.
— Ты... — мой голос сорвался, стал низким и хриплым от ужаса. Я нахмурилась, пытаясь придать лицу хоть тень решимости, которой не было внутри. — Нет.
Он замолчал на мгновение, его пальцы замерли на очередной пуговице.
— Что? — прозвучал его голос из полумрака. Он был ровным, но в нем появилась легкая, едва уловимая нотка... не недоумения, нет. Скорее, холодного любопытства, будто он изучал неожиданную реакцию подопытного животного. В темноте я не видела его лица четко, но мне почудилось, что он слегка выгнул одну идеальную бровь.
— Я сказала нет, — повторила я, сжимая кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль помогала не распадаться.
Он совсем перестал двигаться. Его тень, отброшенная на стену, казалась огромной и зловещей.
— Ты о чем? — спросил он. Его голос по-прежнему был спокоен, но в нем теперь явственно читалось легкое раздражение ученого, столкнувшегося с непредсказуемой переменной в своем идеальном уравнении.
От его тона стало еще страшнее. Он действительно не понимал. В его мире не существовало понятия «нет», исходящего от меня. Мое сопротивление было для него не моральным выбором, а технической неполадкой, которую нужно устранить.
— Ты не понял? — выдохнула я, и в голосе прозвучала горькая, истеричная нота. — Я не хочу тебя. Не хочу, чтобы ты прикасался ко мне. Никогда. Это называется «нет». Понимаешь? «Нет»!
— Я к тебе и не прикасаюсь, Алессия. — Его голос был плоским, лишенным всякой эмоции, как голос автоответчика. Он не отводил взгляда, продолжая методично расстегивать пуговицы на рубашке. — Я лишь раздеваюсь, потому что это мой дом. Я не хотел тебя трахать. Даже и в мыслях не было прикасаться к тебе.
Его слова, такие отстраненные и логичные, повисли в воздухе, казалось, остужая его. Они были призваны унизить иначе — не через грубую силу, а через полное отрицание меня как объекта даже самого базального желания. Я была настолько ничтожна, что не удостаивалась и этого.
Я сузила глаза, пытаясь разглядеть в его чертах хоть каплю лжи, но видел лишь ледяную уверенность. Тем временем он снял рубашку и отбросил ее в сторону. Ткань бесшумно легла на идеально чистый пол. Его торс, бледный и рельефный, дышавший безразличной силой, казался еще одной деталью этого стерильного интерьера.
А затем он сделал шаг ко мне. Всего один. Плавный и беззвучный.
Я инстинктивно выставила руки перед собой, ладонями наружу, словно могла оттолкнуть его силу, его присутствие, его саму суть.
— Я сказала нет.
— Я лишь подхожу, — повторил он все тем же ровным тоном, делая еще один шаг. Дистанция между нами сократилась вдвое. Я чувствовала исходящее от него холодное излучение, запах дорогого мыла и парфюма.
— Я даже не хочу, чтобы ты подходил, — прошипела я, отступая спиной к стене. Больше некуда было отступать.
Он остановился в паре шагов. Его взгляд скользнул по моим дрожащим рукам, по моему лицу, искаженному страхом и ненавистью. В его глазах не было ни гнева, ни насмешки. Лишь холодное, аналитическое наблюдение.
— Кто тебя спрашивает, — произнес он тихо, и в этих словах не было даже пренебрежения. Была лишь окончательная, неоспоримая констатация факта. Его воля была законом, его присутствие — данностью, не требующей ничьего разрешения. Мое «нет» было просто звуком, лишенным всякого смысла в его вселенной.
Я запрокинула голову, впиваясь взглядом в его лицо, тонущее в тенях. Он стоял не шелохнувшись, и его глаза были двумя безжизненными озерами, абсолютно пустыми. Мы замерли, будто два противника на поле боя, где оружием была тишина.
— Я не тронул тебя в день свадьбы, — его голос прозвучал ровно, без единой ноты эмоций, лишь констатируя факты. — Не потребовал исполнения супружеского долга после, хотя имел право. Ты сбежала. Я знал, где искать — твой дом или убежище Скалли. Но я не стал этого делать. Позволил насладиться последними крохами свободы перед тем, как надеть настоящие кандалы.
— Ты не запрешь меня здесь, — вырвалось у меня, голос дрожал, но в нем теплилась искра непокорности.
Он медленно покачал головой, и в его движении читалась не укоризна, а холодная уверенность.
— Это сделаешь ты сама.
Тишина снова сгустилась, тяжелая и зловещая.
— Что? — прошептала я, не в силах поверить в услышанное.
— Ты сама не захочешь выходить за эти стены, — произнес он, и каждое слово ложилось льдом на душу. — Ты сама закроешь все двери на замки. Ты сама опустишь жалюзи, чтобы не видеть внешний мир. Ты будешь бояться каждой тени за стеклом. И очень скоро поймешь, что лишь здесь, в этих четырёх стенах, ты в безопасности. Именно здесь — под моей защитой.
— У тебя паранойя после смерти Вивианы?
Я выпалила это резко, с отчаянной дерзостью, которая рождается на грани страха и отчаяния. Слова повисли в воздухе, острые и ядовитые. Я сразу же осеклась, почувствовав, как ледяная волна исходит от него, хотя он не двинулся с места.
Он замер. Не на секунду — время словно остановилось. Затем он выпрямился еще больше, его и без того внушительный рост стал казаться зловещим, заполняя собой пространство комнаты. А потом — резкое, стремительное движение. Он не шагнул, он согнулся, наклонившись так, что наши лица оказались на одном уровне. Я вздрогнула и отпрянула, ударившись затылком о стену. Его дыхание не пахло ничем. Оно было просто холодным.
— Может, если бы не твое день рождение, она была бы жива, — проговорил он. Его голос был тихим, почти шепотом, но каждое слово было отточенным лезвием, вонзающимся прямо в душу. В нем не было злости. Была лишь холодная, убийственная констатация вины, которую он возлагал на меня.
Мое сердце упало, заледенело от шока и ужаса. Я пыталась отдышаться, найти хоть крупицу защиты в этой атаке.
— Тебя никто не звал, — огрызнулась я, но мой голос прозвучал слабо и жалко, потеряв всю свою прежнюю дерзость.
Его лицо не дрогнуло. Он не отступил ни на миллиметр.
— Не говори. Никогда. Больше о Вивиане, — произнес он. Его голос стал другим. Тот же лед, но теперь в нем чувствовалась не просто холодная пустота, а тихая, бездонная опасность. Шел скрытый подо льдом омут, готовый поглотить без следа.
Истеричная, отчаянная храбрость подтолкнула меня дальше, в пропасть.
— А то что? — прошептала я, и голос мой дрогнул, выдав весь страх, который я пыталась скрыть.
Он медленно выпрямился во весь свой рост, и его силуэт стал черным и абсолютным на фоне тусклого света. Его тень накрыла меня целиком, поглотив последние проблески уверенности.
— Ты не хочешь знать ответ на этот вопрос, Алессия, — его голос был низким, почти беззвучным, но каждое слово падало с весом гильотины. — Потому что я превращу твой мир в кромешный ад, от которого не будет спасения. И ты будешь цепляться за эти стены, как за последнее убежище, умоляя вернуть ту тишину, что ненавидишь сейчас.
Он сделал паузу, дав этим словам просочиться в самое нутро, прорасти ледяными шипами страха.
— Ты сама запрешься здесь. Добровольно. И будешь благодарна за каждый миг, что я не решаюсь сделать тебе хуже.
Я фыркнула. Звук получился резким, нервным, выдавшим всю мою внутреннюю дрожь, но я вложила в него остатки показной уверенности.
— Не пугай меня таким. Меня это не напугает, — заявила я, заставляя голос звучать твердо, хотя внутри все сжималось в ледяной комок. — Потому что после свадьбы с тобой моя жизнь уже превратилась в ад.
Он не изменился в лице. Ни тени обиды, ни гнева. Лишь легкое, почти неуловимое смещение внимания, будто он переключился на новую, чуть более интересную деталь в скучном отчете.
— А, да, помню. Черное платье на свадьбу, — произнес он задумчиво, его голос сохранял ровную, безразличную интонацию. Он медленно покачал головой, не в знак осуждения, а скорее с видом эксперта, констатирующего досадную техническую ошибку. — Очень дерзко. Пожалуй, даже слишком театрально. Хотя... символично, не спорю.
Я сделала шаг в сторону, разрывая пространство, которое он занимал собой. Его тень больше не накрывала меня целиком, и воздух показался чуть менее спертым. Я выпрямилась, пытаясь вернуть себе хоть тень достоинства.
Он медленно, с неестественной плавностью, повернул голову ко мне. Мы оказались стоящими почти бок о бок, разделенные парой шагов, но все еще связанные невидимой нитью напряженного противостояния. Он изучал меня. Его взгляд скользил по моему лицу, по силуэту, по дрожащим рукам, спрятанным в складках платья. Это был не взгляд мужчины на женщину. Это был взгляд коллекционера на новое, не совсем еще понятное, но уже приобретенное приобретение. В его глазах читался холодный, аналитический интерес, лишенный всякой человеческой теплоты.
Уголок его рта дрогнул, но это не была улыбка. Скорее, легкая кривая усмешка осознания чего-то.
— Искра, — произнес он, и в его голосе прозвучала холодная усмешка. — Ты вспыхиваешь яростью, которая обжигает лишь тебя саму. Ты пытаешься разжечь пламя, но у тебя нет ни силы, ни горючего. Я буду наблюдать, как ты горишь.
Он развернулся и вышел, оставив меня с этим именем-приговором. Оно звучало как вызов, но было констатацией моего полного бессилия. Я была лишь кратковременной вспышкой в его вечной зиме.
Я вышла из комнаты следом за ним. Не потому что хотела идти за ним — просто путь к воде лежал в том же направлении. Он шел по длинному, холодному коридору, его плечи были расправлены, руки спрятаны в карманах брюк. Его голый торс, бледный и рельефный в полумраке, казался нечеловечески совершенным и безжизненным, как мраморная статуя.
Я шла за ним, чувствуя, как остатки дурмана все еще делают мои ноги ватными и непослушными. Каждый шаг давался с усилием. Мы спустились по широкой лестнице, его шаги были бесшумными и уверенными, мои — неуверенными, спотыкающимися.
Я не хотела идти за ним. Это чувство, это следование по пятам, как привязанная тень, вызывало тошноту. Жажда горела в горле, но еще сильнее горело желание перестать быть ведомой.
Собрав волю в кулак, я сделала рывок, пытаясь обогнать его. Но мои ослабленные ноги предали меня. Я запуталась в собственных ступнях, чувствуя, как мир опрокидывается.
Я полетела вниз, в сторону острых углов ступеней. Воздух свистнул в ушах, а сердце на мгновение замерло в ледяном ужасе.
Но падение не состоялось. Его рука — быстрая, точная, словно стальная ловушка — молниеносно вынырнула из кармана и схватила меня за запястье. Хватка была железной, почти болезненной, но неумолимо прочной.
Я застыла в немыслемом положении, почти полностью повиснув в пустоте над лестничным пролетом. Все мое тело напряглось, сердце бешено колотилось, отдаваясь в висках. Я смотрела снизу вверх на его лицо. Его выражение не изменилось. Ни тени напряжения от моей внезапной тяжести, ни раздражения, ни даже обычного человеческого удивления. Его ледяные глаза были прикованы ко мне, изучающие, холодные.
Так мы и замерли на несколько вечностей: он, непоколебимая скала на краю обрыва, и я — его живой маятник, отчаянно бьющееся сердце над бездной.
Он не стал меня поднимать. Он просто притянул — одно резкое, мощное движение, и я, почти невесомая в его хватке, была возвращена на твердую поверхность ступени. Мои ноги подкосились, и я едва удержала равновесие, схватившись за холодные перила. Его пальцы разжались моментально, как будто отпуская надоевший предмет.
Не говоря ни слова, не глядя на меня, он продолжил спуск, как ни в чем не бывало. Его спина — идеально прямая, кожа на лопатках натянутая — удалялась вниз.
Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях, и спустилась уже сама, держась за перила так, что костяшки пальцев побелели.
Теперь я шла впереди него. Спиной я чувствовала его взгляд, тяжелый и безразличный, будто лазерный прицел на моей спине. Каждый шаг отдавался эхом в слишком тихом холле.
Я вошла на кухню. Стерильный блеск нержавеющей стали и глянцевых поверхностей. Все идеально чисто, будто здесь никогда не готовили. Я открыла шкаф и взяла тяжелый хрустальный стакан. Его грани впились в ладонь.
Налила воды из крана. Рука дрожала, и вода плескалась, оставляя мокрые следы на идеальном черном граните столешницы.
Я поднесла стакан к губам и стала пить. Вода была холодной, безвкусной. Я пила большими, жадными глотками, стараясь не думать ни о чем. Не о его присутствии в дверном проеме. Не о том, как легко он мог бы меня не поймать. Не о том, что даже этот глоток воды — лишь временная отсрочка в моей новой, ужасной реальности.
Я поставила стакан обратно в раковину. Звук удара стекла о металл прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине. Я не обернулась. Я знала, что он все еще там. Стоит и наблюдает. Ждет, когда его Искра окончательно обожжется собственное пламя.
Я медленно повернулась, чувствуя, как его взгляд буквально впивается в мою спину. Он стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку, его голый торс казался еще более чуждым в этом стерильном технологичном пространстве. Его руки были снова скрещены на груди, а ледяные глаза изучали меня с холодным, безразличным любопытством.
— Еда в холодильнике. Видимо, прожорлива, — прозвучал его голос. Он был плоским, лишенным интонации, но в нем слышалась легкая, ядовитая насмешка. Он не спрашивал. Он констатировал факт, как будто имел дело с домашним животным, у которого внезапно проснулся аппетит.
Я не ответила. Просто подошла к огромному холодильнику. Массивная дверь открылась беззвучно.
И правда. Полки, еще недавно пустые и сияющие белизной, теперь были заполнены. Аккуратные контейнеры с готовой едой, свежие овощи и фрукты, упаковки с мясом и сыром. Все было разложено с безупречной, почти маниакальной точностью. Это не выглядело как запасы для дома. Это напоминало склад, идеально укомплектованный провизией для длительной осады.
Я потянулась и достала упаковку с тонко нарезанной ветчиной и буханку дорогого бездрожжевого хлеба. Мои движения были медленными, немного скованными — сказывалась остаточная слабость после укола и адреналин от падения.
Положив хлеб и ветчину на черную гранитную столешницу, я принялась делать бутерброд. Пальцы слегка дрожали. Я чувствовала его взгляд на себе, тяжелый и оценивающий. Казалось, он наблюдает за каждым моим движением, словно я выполняю какой-то странный, но любопытный ритуал.
Я не стала искать нож — просто отломила кусок хлеба, положила сверху несколько ломтиков ветчины. Получилось неаккуратно, по-домашнему. Именно так я всегда ела бутерброды, когда никто не видел.
Подняв его к губам, я откусила. Вкус был простым, знакомым, земным. Резкий контраст с холодной, безжизненной роскошью, что окружала меня. Я ела, стараясь не смотреть на него, глядя в окно в черное, беззвездное небо, в котором отражалось мое бледное, испуганное лицо и его неподвижная фигура в дверях. Каждый глоток давался с трудом, комом вставал в горле, но я заставляла себя жевать. Это было мое маленькое, жалкое сопротивление. Моя попытка остаться живой в его мертвом мире.