Венец из пепла

— Я сказала. Я. Не. Пойду. Я Алессия Манфреди, но не Риццо,— проговорила я чётко и резко, вкладывая в своё настоящее имя всю ненависть и отчаяние, которые оно теперь вызывало. Каждая буква была выстрелом. — Ты не заставишь меня идти в клетку. Если нужно будет, то я сбегу далеко.

Слова повисли в воздухе, дерзкие и хрупкие, как лезвие. Я видела, как сузились зрачки Каспера. В них не было гнева. Был лишь холодный, безжизненный интерес, будто он наблюдал за муравьем, внезапно взбунтовавшимся против сапога.

Он двинулся ко мне. Не резко, не стремительно. Медленно, неумолимо, как сходящая с гор лавина. Пол не скрипел под его шагами. Воздух, казалось, расступался перед ним, сгущаясь и становясь ледяным. Я не отшатнулась. Вся воля ушла на то, чтобы просто не отвести взгляд, не согнуться под тяжестью его приближения.

Его рука поднялась. Плавно, почти изящно. Я замерла, ожидая удара, ожидая, что его пальцы сомкнутся на моем горле, чтобы выдавить последние проблески сопротивления.

Но он схватил меня за руку. Выше локтя.

Его пальцы сомкнулись стальным капканом. Боль была мгновенной, острой, белой и горячей. Послышался приглушенный, влажный хруст — не кости, но сухожилий, сдавленных с нечеловеческой силой. Я вскрикнула, коротко и беззвучно, воздух перехватило. Мир поплыл перед глазами, окрасившись в красноватые пятна.

— Ты охрен... — начала Виолетта, порывисто рванувшись вперед.

Но Энтони был быстрее. Его ладонь грубо легла ей на рот, заглушая крик. Он притянул ее к себе, пригнув, и прошептал что-то на ухо. Что-то короткое, обжигающее и повелительное. Она замерла, ее тело напряглось в его железной хватке, а в глазах, полных ярости и ужаса, читалось полное бессилие.

Я пыталась выдернуть руку, отчаянно дернулась, но его хватка лишь усилилась, впиваясь в плоть глубже. Ему было совершенно насрать на мою боль, на мои попытки высвободиться. Это было так же бесполезно, как пытаться вырваться из стальных тисков.

Он даже не взглянул на меня. Его ледяной взгляд был устремлен к выходу. Он просто развернулся и потащил меня за собой, как трофей, как вещь.

Мои ноги заплелись, я едва успевала за его длинными шагами, спотыкаясь и подскальзываясь на паркете. Боль в руке пылала, отдаваясь в висках и сжимая горло. Я метнула последний, отчаянный взгляд на Виолетту — она смотрела на меня, зажатая в объятиях мужа. Логан, который начал хныкать, чувствуя чужую боль и страх, Виолетта сразу же пошла к нему.

А потом дверной проем поглотил нас, и я была вырвана из того маленького хрупкого мирка, в котором на мгновение почувствовала себя живой.

— Отпусти,— прошептала я, и мой голос прозвучал слабо, предательски сдавленно, затерявшись в гуле крови в ушах.

Он молчал. Его молчание было плотнее и тяжелее любого крика. Оно давило, лишало последних сил.

Я ударила его по руке своей свободной рукой. Удар получился жалким, беспомощным, отскакивающим от каменной мышцы. Совершенно насрать. Он даже не вздрогнул.

Я ещё раз ударила, уже отчаяннее, чувствуя, как по коже его пиджака проступает холод, будто я бью не по живому человеку, а по мраморной статуе.

— Отпусти! — крикнула я, и в голосе уже слышалась слеза, прорывалось животное отчаяние. — Мне больно!

Ничего. Совершенно ничего. Ни единой гримасы, ни вспышки в глазах. Только стальные пальцы, впивающиеся в мое плечо, и неумолимое движение вперед.

Он буквально выволок меня на улицу, через парадную дверь. Резкий переход из теплой, напоенной запахом дома атмосферы в холодный ночной воздух ошеломил. Пахло дождем, мокрым асфальтом и дорогим автомобилем, черная тень которого ждала у подножья лестницы.

И я пошла. Босыми ногами по холодным, шершавым каменным ступеням вниз. Каждый шаг отдавался леденящей болью в пятках, впивающихся в неровную поверхность. Мелкие камушки впивались в кожу, заставляя вздрагивать. Я спотыкалась, его железная хватка была единственным, что не давало упасть, продолжая тащить меня вперед с жестокой, безразличной эффективностью.

Свет фонарей растягивал наши уродливые тени по мокрому камню. Я видела его спину — прямую, неумолимую, свою собственную согбенную фигуру рядом и ту самую дверцу машины, которая вот-вот должна была захлопнуться за мной, отрезав последний клочок свободы. Холод от ступеней проникал внутрь, смешиваясь с ледяным ужасом в груди.

Просвет между его пальцами и моей рукой был микроскопическим, мимолетным — лишь на долю секунды его хватка ослабла ровно настолько, чтобы дать ложную надежду. Адреналин ударил в виски, затмив боль.

Я рванулась. Резко, с отчаянной силой, выдергивая руку из его ослабевшей хватки. Кожа содралась, оставляя на его пальцах следы, но я была свободна. Не думая, не рассчитывая, я отпрыгнула назад и с разворота ударила его по ноге ногой — резко и подло, целилась в подколенную ямку.

Удар пришелся в жесткую мышцу, отозвавшись болью в босой стопе. Но эффект был. Он даже не вскрикнул, лишь слегка перенес вес, и этого мгновенного замешательства хватило.

Я развернулась и побежала. Не к дому — туда пути не было. Просто от машины, от него, в сторону темноты, в промокший ночной сад. Босые ноги шлепали по мокрому асфальту, холодные брызги летели из-под пят. Сердце колотилось, вырываясь из груди, в ушах стоял белый шум надежды, дикой и безрассудной.

Я не пробежала и пяти метров.

Из тени огромного внедорожника, стоявшего чуть поодаль, возникли две фигуры. Быстро, молниеносно, без единого звука. Один из них — крупный, с непроницаемым лицом — шагнул наперерез и схватил меня за талию, поднимая в воздух, как котенка. Мои ноги беспомошно забились в пустоте.

— Черти блять! — вырвался у меня хриплый, задыхающийся крик, полный ненависти и бессилия.

Я брыкалась, извивалась, пыталась ударить его кулаками по рукам, по лицу, но он даже не моргнул. Второй охранник просто стоял рядом, блокируя путь, его поза была расслабленной — они делали это на автомате. Им было совершено насрать на мои попытки, на мой ужас. Это была рутина.

Каспер не двинулся с места. Он лишь медленно выпрямился после моего пинка, отряхнул ладонью складку на брюках. Его лицо было обращено ко мне, и на нем не было ни гнева, ни раздражения. Лишь холодное, отстраненное выражение легкого неудобства, будто он наблюдал за досадной заминкой в расписании.

Меня, все еще извивающуюся в железной хватке охранника, понесли к машине. Дверь была уже открыта. Меня буквально втолкнули  внутрь, на холодную кожаную кожу сиденья. Я ударилась плечом о противоположную дверь, пытаясь отшатнуться, найти ручку, но все было гладко, скрыто.

Пространство салона сомкнулось вокруг, пахнущее кожей, дорогим парфюмом и ледяным металлом.

Затем он сел следом. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным щелчком, отсекая последние звуки внешнего мира. Его крупная фигура заняла все пространство, затмив свет уличных фонарей. Он не смотрел на меня сразу, поправил манжет, его движения были точными и выверенными.

И только потом его голов медленно повернулась ко мне. В тусклом свете салонной подсветки его глаза были абсолютно пустыми. Бездна, готовая поглотить без следа.

— В следующий раз, когда захочешь меня ударить, предупреди. Чтобы я расслабился и хоть что-то почувствовал,— холодно сказал он. Его голос был ровным, без единой эмоции, лишь легкая, ядовитая насмешка, приправленная ледяным безразличием.

Его слова повисли в воздухе, густые и удушающие, как сироп. Они не были угрозой. Они были констатацией моего полного ничтожества в его глазах. Моя попытка сопротивления была настолько жалкой, что даже не заслуживала гнева — лишь снисходительного, уничижительного совета.

Что-то во мне оборвалось. Последний тлеющий уголек самосохранения вспыхнул ярким, ослепляющим пламенем безумия. Адреналин, страх, боль — все смешалось в один яростный коктейль.

— Предупреждаю! — воскликнула я, и мой голос сорвался на визгливую, почти истеричную ноту, сотрясая тесное пространство салона.

Я рванулась к нему, не думая о последствиях, желая только одного — чтобы он почувствовал. Чтобы хоть капля моего отчаяния, моей ненависти прожгла его ледяную броню.

— Пошёл на хуй!

Мой кулак со всей силы полетел в его плечо. Удар был слабым, беспомощным, но он был.

— Я приму к рассмотрению,— проговорил он, его голос был плоским, как лезвие, без единой ноты интереса или раздражения. Он лишь поправил складку на пиджаке в том месте, куда пришелся мой жалкий удар, будто смахивая невидимую пыль. — Поехали,— отдал он приказ водителю, и его тон не изменился ни на йоту. Это было все равно что приказать запустить двигатель.

Машина тронулась с места, плавно и бесшумно, как и все, что его окружало. А я продолжила свое безумие.

Отчаяние, смешанное с яростью, вырвалось наружу новым, бессмысленным вихрем. Я стала пинать дверь ногой. Изо всех сил, снова и снова, чувствуя, как немеет пятка, как боль отдает в колено. Я не знала, чего хочу — выбить стекло? Сломать ручку? Или просто издавать этот душераздирающий, гулкий стук, который был единственным доказательством, что я еще жива и еще сопротивляюсь в этой движущейся, роскошной могиле.

Бам. Бам. Бам.

Звук был приглушенным, поглощенным дорогой отделкой салона, но от этого он казался еще более жалким и одиноким. Каспер не шелохнулся. Он смотрел в окно на проплывающие огни города, его профиль был абсолютно спокоен. Я была для него не бунтующей пленницей, а назойливой мухой, которая бьется о стекло.

И тогда мы застряли в пробке. Движение замедлилось, остановилось. Огни машин впереди растянулись в бесконечную красную ленту. Мой ритм не сбился. Я пинала и пинала дверь, уже почти не чувствуя ноги, движимая одной лишь слепой, животной потребностью делать что-то.

Бам. Бам. Бам.

В салоне стоял этот монотонный, сумасшедший стук. Такт моего поражения. Такт его абсолютной, всепоглощающей власти. Он даже не удостоил это взглядом. Он просто ждал, когда пробка рассосется, а я — когда во мне закончатся силы.

Каспер медленно повернул голову. Его взгляд, тяжелый и безразличный, скользнул по мне, по моим босым, грязным ногам, продолжавшим долбить в дверь, а затем перешел на охранника на переднем сиденье.

— Дай,— проговорил он ровным, лишенным всякой интонации голосом, протянув руку через подлокотник.

Охранник, не говоря ни слова, не выражая ни малейших эмоций, открыл бардачок, достал оттуда небольшой пластиковый контейнер и извлек одноразовый шприц, уже заправленный прозрачной жидкостью. Он без колебаний вложил его в протянутую ладонь Каспера. Действие было отлажено, привычно.

Я замерла. Стук в дверь прекратился. Весь воздух будто выкачали из салона. Я смотрела на этот шприц, на его тонкий блестящий иглу, отражавшую тусклый свет уличных фонарей. Ледяной ужас, куда более пронзительный, чем любая ярость, сковал меня.

Каспер повернулся ко мне. Он держал шприц с непринужденностью человека, собирающегося заправить ручку. Его ледяные глаза встретились с моими, полными животного страха.

— Бесполезно, — произнес он тихо, и в его голосе не было ни злобы, ни угрозы. Лишь холодная констатация непреложного факта, как прогноз погоды.

Это прозвучало как приговор.

Я рванулась назад, вжалась в кожаную обивку двери, забилась в угол. Дикий, неконтролируемый страх вырвался наружу — я забилась, затрепыхалась, пытаясь оттолкнуть его свободной ногой.

— Нет! Не надо! Отстань!

Но пространство было слишком тесным, а его реакции — выверенными до миллиметра. Он даже не уклонился. Одной рукой он легко, почти не прилагая усилий, поймал мою дергающуюся ногу чуть выше лодыжки, его пальцы сомкнулись стальным обручем. Боль от его хватки пронзила мое тело, заставив на мгновение замереть.

И прежде чем я успела снова дернуться, он быстрым, резким движением воткнул иглу мне в бедро, прямо через тонкую ткань платья.

Боль. Острая, жгучая, пронзительная. Затем холодный толчок, когда поршень шприца ушел до конца, и ледяная жидкость хлынула в мышцу.

Он так же быстро извлек иглу, бросил пустой шприц на пол к своим ногам и отпустил мою ногу.

Сначала ничего. Лишь жжение в месте укола и бешено колотящееся сердце. Я судорожно глотала воздух, ожидая... Чего? Боли? Потери сознания?

А потом оно пришло. Не резко, а накатывая волной. Внезапная, всепоглощающая тяжесть во всем теле. Мышцы стали ватными, непослушными. Зрение поплыло, края мира начали расплываться и темнеть. Звук его голоса, двигателя, гудков машин — все это стало густым, тягучим, уходящим куда-то далеко.

Последнее, что я увидела перед тем, как темнота накрыла меня с головой, — его бесстрастное лицо, наблюдающее за мной, словно за научным экспериментом. И его ледяные глаза, в которых не было ничего. Абсолютно ничего.

Тьма поглотила меня с ног до головы. Она была не просто отсутствием света — это была густая, удушающая смола, которая заливала сознание, не оставляя ни мысли, ни ощущения тела. Я не успела испугаться. Не успела понять, что падаю. Я просто рухнула в эту бездну, как камень в черную воду.

Я очнулась.

Сначала не было ничего, кроме тяжести. Невесомой и всепоглощающей. Мои веки были свинцовыми гирями. Я заставила их приподняться, и мир проступил сквозь мутную, расплывчатую пелену. Сознание возвращалось обрывками, медленно, как ленивая река.

Тело еще не слушалось. Оно было чужим, непослушным, ватным. Пальцы едва шевелились, отзываясь тупой, отдаленной болью в месте, где его пальцы впивались в мою руку. В бедре пульсировало слабое жжение — память об уколе.

Потом пришло осознание. Знакомый, ненавистный запах. Стерильная чистота, приправленная едва уловимыми нотами дорогого парфюма и... ничего больше. Ни жизни, ни пыли, ни случайных запахов еды. Абсолютная, мёртвая чистота.

Он привез меня обратно. В его второй дом. В мою стеклянную тюрьму.

Моя спальня. Гладкие, холодные стены, безупречно заправленная постель, в которой я никогда по-настоящему не спала, лишь замирала в беспокойном забытьи. Приглушенный свет, льющийся откуда-то сверху, не отбрасывающий теней.

Я поморгала, пытаясь прогнать остатки дурмана. Голова была тяжелой, гудело в висках. Осторожно, опираясь на одеревеневшие, непослушные руки, я приподнялась и села на кровать. Край матраса был идеально упругим, холодным. Босые ноги коснулись идеально гладкого, ледяного пола. Мурашки побежали по коже.

Я сидела, сгорбившись, прислушиваясь к тишине. Она была оглушительной. Ни звука с улицы, ни шагов за дверью. Только ровный, едва слышный гул системы климат-контроля, поддерживающей в этой гробнице идеальную, неизменную температуру.