Венец из пепла

Семь дней, которые растянулись в странный, новый ритм жизни. Я помогала Виолетте с Логаном: меняла подгузники, качала на руках, когда он капризничал. Виолетта была мне безмерно благодарна, и ее благодарность была не в словах, а в том, как она расслабленно вздыхала, имея лишнюю свободную минуту, или в том, как она доверчиво передавала мне сына со словами:

«Держи, тетя Алессия тебя понянчит».

Касперу, видимо, было совершенно насрать. Ни звонков, ни сообщений, ни машин у ворот. Тишина. Такая же ледяная и безразличная, как и он сам. И от этого становилось еще страшнее — словно над головой замер маятник, готовый вот-вот обрушиться.

Мы сидели с Виолеттой на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану. Логан лежал на развивающем коврике перед нами, размахивая ручками и ножками в своем красивом голубом боди. Его темные, точно угольки, волосы — точь-в-точь как у Энтони — были растрепаны в милый беспорядок. А его глаза, большие и ясные, были такого же пронзительного, холодного голубого оттенка, как у отца. Но в его взгляде не было ни капли той стальной суровости. Он смотрел на нас с безмятежным любопытством, гулял беззубым ртом, пытаясь поймать собственную ногу.

— Смотри-ка, — Виолетта ткнула меня локтем, не отрывая взгляда от сына. — Думает, наверное, что это такая интересная игрушка, его собственная нога. Мир прост и прекрасен, когда ты семимесячный узурпатор, у которого есть личный штат прислуги из двух взрослых  теть.

Она ухмыльнулась, но в ее голосе звучала нежность. Я смотрела на Логана, и что-то болезненно сжималось внутри. Эта простая, обыденная сцена была таким контрастом моей реальности. Здесь была жизнь, пусть и с ее хаосом и усталостью. А там, в стеклянной башне — лишь красивая, мертвая пустота.

— Он очень на Энтони похож, — тихо сказала я.

— К счастью, пока только внешне, — фыркнула Виолетта. — А то если бы и характер унаследовал с младенчества, я бы уже сбежала вторично. Куда-нибудь в Антарктиду.

В дверях бесшумно возник Энтони. Он опирался о косяк, скрестив руки на груди, и наблюдал за нами. Его взгляд скользнул по мне, потом остановился на сыне, и в этих ледяных глазах на мгновение потеплело.

— Он на меня? — уточнил он, и в его голосе прозвучала легкая, почти неуловимая нотка гордости.

— Весь в тебя, Энтони, — подняла на него глаза Виолетта. — Ждем, когда первое слово скажет — «убить» или «стратегия».

Энтони хмыкнул и отступил в коридор, оставив нас в нашем маленьком, временном, но таком хрупком и ценном мирке. А Логан тем временем наконец поймал свою ногу и с торжествующим видом засунул в рот большой палец на ноге.

— Какой он милый, — проговорила я с улыбкой, глядя, как Логан усердно пытается засунуть в рот собственную пятку. — Второго не хочешь?

Виолетта фыркнула, с любовью глядя на своего маленького «узурпатора».

— Ох, нет, спасибо. Пусть этот вырастет сначала, хотя бы до того возраста, когда перестанет считать свои ноги главным гастрономическим деликатесом, — она вздохнула, но в ее глазах светилась улыбка.

Мы сидели в этом уютном мире, полном детского лепета и разбросанных игрушек, как вдруг атмосфера в комнате изменилась. В дверях гостиной возник Шон. Он стоял прямо, его обычно невозмутимая поза была чуть более собранной, почти напряженной. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по мне, прежде чем остановился на Виолетте.

— Где босс? — спросил он ее, и его голос, всегда такой ровный, сейчас звучал сдержанно-торопливо.

Виолетта оторвалась от Логана, ее брови слегка поползли вверх от неожиданности.

— Ушел куда-то. Не сказал. Может, в кабинет, — она пожала плечами, но ее глаза сузились, улавливая его напряжение. — Что произошло, Шон?

Он резко, почти отрывисто, покачал головой, его взгляд на мгновение снова метнулся в мою сторону.

— Ничего, — ответил он слишком быстро и слишком жестко для обычного «ничего». И, не добавляя больше ни слова, развернулся и вышел из гостиной так же бесшумно, как и появился, оставив после себя шлейф тревоги.

Тишина, которую он оставил, была уже не прежней. Она была густой и настороженной.

Я встретилась взглядом с Виолеттой. В ее карих глазах уже не было и следа недавней безмятежности. Они стали острыми, внимательными, как у хищницы, уловившей первый, едва заметный признак опасности.

— «Ничего», — тихо, с легкой насмешкой, повторила она его слова. — Это у Шона всегда означает «кое-что очень даже что-то».

Мы обе перевели взгляд на Логана, который, ничего не подозревая, счастливо пускал пузыри. Но безмятежность нашего маленького мирка была уже нарушена. Где-то за стенами этого дома что-то происходило. И инстинкт подсказывал, что это «что-то» имело ко мне прямое отношение.

Прошло полчаса.

Тридцать минут, наполненных тягучим, тревожным ожиданием. Воздух в гостиной, еще недавно такой легкий, стал густым и неподвижным. Даже Логан, казалось, чувствовал это — он затих, перестав пытаться засунуть ногу в рот, и смотрел большими голубыми глазами по сторонам.

И тогда они вошли.

Сначала появился Энтони. Он не просто вошел — он возник в дверном проеме, заняв его собой, его плечи почти касались косяков. Он не выглядел напряженным в привычном смысле — не было скованности или готовности к бою. Скорее, это была собранная, абсолютная уверенность скалы, которую не сдвинуть с места. Его холодный взгляд был прикован к тому, кто шел за ним.

И за его спиной, вписавшись в пространство, которое Энтони ему позволил, возник Каспер.

Две скалы. Два льда. Они не заполонили комнату, а, казалось, вобрали в себя все звуки, весь воздух. Энтони не сводил с него спокойных, оценивающих глаз, но его состояние было не обороной, а скорее... контролем. Контролем над ситуацией и над человеком в его доме.

Каспер был безупречен и холоден, как всегда. Его взгляд, медленный и всевидящий, скользнул по комнате, по Виолетте, замер на мгновение на Логане, и наконец упал на меня. Его лицо было совершенной маской — ни единой эмоции, ни признака мысли или оценки. Просто пустота.

— Алессия, — его голос прозвучал ровно, безжизненно, как удар плоского камня о лед. — Вставай. Поехали.

Это не был вопрос. Не просьба. Это был факт. Констатация. Приказ, не терпящий даже мысли о неповиновении.

Я замерла. Вся кровь отхлынула от лица, сердце застучало где-то в висках, заглушая все другие звуки. Мир сузился до его ледяного взгляда и этих двух слов. Пальцы инстинктивно впились в ворс ковра, как будто пытаясь зацепиться за этот островок безопасности, который вот-вот должен был исчезнуть.

Рядом Виолетта застыла, ее тело напряглось, как струна. Даже Логан, чувствуя сгустившуюся тишину, надул губки и сморщил лобик, его глазенки наполнились испугом.

— Логан, — прошептала Виолетта, автоматически поглаживая сына по спинке, но ее взгляд, острый и вызывающий, не отрывался от Каспера. — Тихо, мой сладкий, не плачь.

Энтони перевел на меня взгляд. В его холодных голубых глазах читалось не «я же говорил», а нечто иное — глубокая, непоколебимая уверенность в том, как устроен этот мир. Он знал, что Каспер появится. Не потому, что искал, а потому, что просто заберет свое, когда сочтет нужным. И это было хуже.

Я медленно поднялась с пола, ноги слегка подкашивались. Но прежде чем я сделала шаг, Виолетта резко схватила меня за запястье, ее пальцы сжались стальным обручем. Энтони, до этого момента бывший воплощением ледяного спокойствия, чуть изменил стойку. Его плечи напряглись, взгляд стал пристальным, готовым в любой миг вмешаться.

— Стой, — ее голос прозвучал громко и четко, бросая вызов тишине. Она не сводила глаз с Каспера. — Каспер. Объясни мне одну вещь. Почему она не живет в основном доме? В родовом гнезде Риццо?

Каспер медленно перевел на нее свой взгляд. Казалось, ему потребовалось усилие, чтобы просто признать наличие вопроса, исходящего от нее.

— А должна? — его голос был ровным, без единой ноты интереса. Просто констатация.

— Должна! — Виолетта вспыхнула, ее щеки залились румянцем. — Потому что ты приехал за ней. Она — твоя жена. Твоя. Жена. А ты держишь ее в какой-то... стеклянной коробке для безделушек! В стерильном дерьме, где даже еды нет!

— Льдинка, — проговорил Энтони предупреждающе. Его голос стал тише, но в нем появилась стальная твердость. Он уже не просто наблюдал. Он контролировал ситуацию, и эскалация ему была не нужна.

Но Виолетту было не остановить. Ее собственный опыт пленницы придавал ее словам ярость и боль.

— Это что, игра? Унижение? Показать ей ее место? Так оно где, ее место? Рядом с тобой или на складе запасных частей?

— Виолетта, — прошептала я, пытаясь ее остановить, но она была непробиваема. Ее гнев был праведным и обжигающим.

Она резко встала, отбрасывая всю показную легкость. Ее фигура, обычно такая мягкая и подвижная, вдруг наполнилась непоколебимой силой.

— Алессия, посмотри за Логаном, — бросила она мне через плечо, не отводя глаз от Каспера.

Я отступила и присела рядом с Логаном, инстинктивно прикрывая его собой. Малыш насупился, чувствуя нарастающее напряжение.

И тогда началось.

— Какого хрена, Каспер? — ее голос гремел в гостиной, лишаясь всякой панибратской снисходительности. — Нахер ты её мучаешь? Я понимаю, что тебе больно. Что после ухода твоей бывшей жены, Вивианы, в тот взрыв... много чего поменялось. Но нахрена брать ту, в ком есть огонь? Почему ты не взял себе какую-нибудь холодную куклу, которая бы молчала и украшала стену? Алессия не кукла. Она живая!

Имя «Вивиана» повисло в воздухе, как удар хлыста. Каспер, до этого бывший воплощением ледяного спокойствия, дрогнул. Это было почти незаметно — лишь мгновенное напряжение в скулах, короткая вспышка чего-то дикого и боли в его непроницаемых глазах. Он сделал едва уловимый рывок вперед, как тигр, сорвавшийся с цепи.

Но Виолетта не отпрянула. Она не моргнула. Она стояла, высоко держа голову, без тени страха в глазах. Ее грудь вздымалась от гнева, но в позе не было истерики — только вызов. Гордый, яростный, смертельный вызов.

Энтони не двинулся с места, но все его тело стало воплощением готовности. Он не встал между ними, но его присутствие было ощутимо, как натянутый лук. Он наблюдал. И в его взгляде на жену читалось не беспокойство, а холодное, безжалостное одобрение.

Вот она. Его творение. Его Льдинка, которую он выковал в сталь. Виолетта Скалли. Не пленная птичка, а хищница, способная бросить вызов самой тени.

— Что за чертовщину ты творишь? — Виолетта сделала шаг вперед, сокращая дистанцию между ними. Ее задирающийся к своему высокому росту подбородок был вызовом. — Ты хочешь её сломать, что ли? Превратить в такую же ледышку, как ты сам?

Она была всего в паре шагов от него теперь, ее карие глаза пылали, не отрываясь от его ледяных.

— Не ломай то, что тебе не принадлежит, Каспер.

Его лицо оставалось непроницаемым, лишь губы чуть дрогнули, образуя тонкую, безжизненную улыбку.

— Она, — произнес он с ледяной, мертвой четкостью, — по бумаге принадлежит мне. Юридически. Безоговорочно.

— Бумага, — выдохнула Виолетта с яростным презрением, — Рвется.

Он медленно, почти лениво, покачал головой, словно объясняя что-то непонятливому ребенку.

— Можно напечатать новую. С теми же условиями. С новыми. Без разницы.

— Она будет рваться! — ее голос сорвался на крик, полный отчаяния и ярости. — Снова и снова! Пока ты не поймешь!

Каспер замер на мгновение, его взгляд, наконец, оторвался от нее и скользнул ко мне, сидящей на полу с Логаном. В его глазах что-то мелькнуло — не эмоция, а расчет. Холодная, безжалостная оценка актива и связанных с ним проблем.

— Значит, — произнес он тихо, и его голос внезапно обрел какую-то новую, зловещую мягкость, — нужно что-то другое. Что-то... более прочное, чем бумага. Что-то, что не рвется.

Его слова повисли в воздухе, густые и тяжелые, как смог. Это была не угроза, произнесенная в гневе. Это было обещание. Спокойное, обдуманное и от того — самое страшное.

— Всё можно испортить. Всё физическое, — Виолетта ткнула пальцем в его грудь, не касаясь, но будто метя в самое сердце. — Но не это. Не то, что внутри. Этого ты не сломаешь. Только испачкаешь себе руки.

Ее слова висели в воздухе, смелые и опасные. Каспер смотрел на нее, и в его взгляде, наконец, появилось что-то живое — не гнев, а холодное, аналитическое любопытство, будто он изучал редкий, дерзкий вид насекомого.

Энтони медленно перевел взгляд с меня на Виолетту, а затем на Каспера. Его лицо было гранитом.

— Забирай, — проговорил он ледяным, ровным тоном, в котором не было ни злобы, ни одобрения. Лишь констатация факта. Он устал от игры на своей территории.

— Энтони! — воскликнула Виолетта, обернувшись к нему. В ее глазах читались шок и предательство.

— Льдинка, — его голос не повысился, но в нем зазвучала сталь, — Она его жена.

— Но не настоящая! — выкрикнула она, отчаянно цепляясь за последнюю соломинку.

Энтони резко повернулся к ней. Его спокойствие вдруг лопнуло, обнажив холодную, беспощадную реальность, на которой держался его мир.

— Да мне блять насрать, настоящая или нет! — его голос грохнул, как выстрел, заставляя даже Каспера на мгновение встрепенуться. — Она. Его. Собственность. По их правилам. По нашим правилам. Разговор закончен.

Его слова повисли в тишине, безжалостные и окончательные. Это был приговор.

Я медленно поднялась с пола. Ноги ватные, в ушах звенело. Виолетта метнулась ко мне, чтобы заслонить, чтобы защитить, но Энтони молниеносно схватил ее за руку, резко и жестко, останавливая на месте. Она ахнула от боли и бессилия.

Никто больше не смотрел на меня. Энтони удерживал Виолетту, чей взгляд был полон ярости и отчаяния. Каспер наблюдал за этой сценой с тем же ледяным безразличием.

Я была просто вещью, которую переходила из рук в руки. Решение было принято. Спор окончен.

Я сделала шаг. К Касперу. Нога, тяжелая и чужая, будто налитая свинцом, подчинилась. Но затем во мне что-то надломилось — тонкая, но прочная нить страха, что все это время держала меня на привязи. Не гнев, не ярость, а холодная, обжигающая волна отчаяния. Я остановилась, подняла взгляд и встретилась с его ледяными глазами. И сузила свои, чувствуя, как по спине бегут мурашки, а сердце колотится так, будто хочет вырваться из клетки грудной клетки и улететь прочь от этого кошмара.

— Я не пойду, — прозвучал мой голос. Резко, отрывисто, с хрипотой, которой я сама не ожидала. Он резанул тишину, как стекло.

Каспер не шелохнулся. Ни один мускул не дрогнул на его идеальном, высеченном изо льда лице. Но в его глазах, в их бездонной, мертвой синеве, что-то сместилось. Не удивление — он был не способен на него. Так... легкое, почти неуловимое пересчитывание переменных. Его взгляд медленно, с непереносимым давлением, скользнул по моему лицу, будто заново оценивая объект, который вдруг проявил неучтенный дефект.

Энтони, все еще державший Виолетту, издал низкий, едва слышный звук, похожий на сдержанное предупреждающее ворчание. Его пальцы сильнее сжали ее запястье, пригвождая к месту, но его собственный взгляд прилип ко мне — холодный, аналитический, в котором читалось легкое раздражение на внезапно усложнившуюся логистику.

Виолетта замерла, ее дыхание застряло в горле. В ее широко раскрытых глазах читался шок и тут же, следом, дикая, безумная гордость. Ее губы дрогнули, шепча что-то беззвучное, молитву или ругательство.

Я стояла, чувствуя, как подкашиваются колени, но впиваясь ногтями в ладони, пока боль не прояснила сознание. Я не отводила взгляда от Каспера. Это было самое трудное — выдержать этот взгляд, этот абсолютный ноль, высасывающий из тебя все тепло, всю волю. Но где-то в глубине, под грудой страха, я нащупала осколок чего-то твердого. Осколок себя.

— Я не пойду, — повторила я, уже тише, но четче, вкладывая в эти слова всю остаточную твердость, на которую была способна. Это был не крик, не истерика. Это был факт. Хрупкий, безнадежный, но факт.

Тишина, последовавшая за этим, была оглушительной. Она звенела в ушах, давила на виски. Все ждали, что будет дальше. Какой будет его реакция. Как ледник сдвинется с места и уничтожит все на своем пути.

Его губы сложились в тонкую, безжизненную щель.

— Повтори ещё раз, я не расслышал, — произнес он беззвучно, одним движением губ, но это прозвучало громче любого крика. Это был не вопрос. Это была команда дать ему повод.