8. Холодный мир.
Дубовая дверь захлопнулась за мной, отсекая внешний мир с его погонями и страхами. Внутри пахло старым деревом, воском и чем-то домашним — печеньем или кофе. И тишина здесь была другая, не давящая, а живая, наполненная дыханием большого дома.
По лестнице, не в силах сдержать нетерпение, сбежала Виолетта. Она была в растянутой футболке с каким-то рок-логотипом, в мятых шортах и разноцветных носках. Ее ослепительно-белые волосы были сбиты в небрежный пучок, с которого выбивались растрепанные пряди. На лице сияла ухмылка, озаренная торжеством.
— Ну вот, — выдохнула она, хватая меня за руки и оглядывая с ног до головы, ее взгляд задержался на грязных ступнях. — Теперь ты официально в моем клубе «Беги». Членский взнос — испорченные каблуки и грязные ноги. — Она ухмыльнулась еще шире, и в ее глазах читалось неподдельное облегчение. — Пойдем, я дам тебе переодеться и помоешься. Ты вся... — она повела носом, — Пахнешь свободой и асфальтом. В основном асфальтом.
Я попыталась улыбнуться в ответ, и это получилось неуверенно, будто мышцы лица забыли это движение. Я кивнула и пошла за ней по коридору, мои босые ноги оставляли на чистом полу едва заметные следы.
Мы проходили мимо открытой двери в гостиную. Я мельком заглянула внутрь.
На большом кожаном диване сидел Энтони. Он был сосредоточен и чуть напряжен, как сапер, разминирующий бомбу. На его мощных руках, покрытых татуировками, лежал крошечный Логан. Семимесячный малыш, казалось, был всего лишь чуть больше его ладони. Энтони не просто держал его — он был сконцентрирован на нем полностью. Его обычно суровое лицо смягчилось, в глазах читалась смесь нежности и панической ответственности. Он что-то тихо и очень серьезно бормотал сыну, будто объясняя ему устройство мироздания.
Это была такая интимная, такая мирная картина после всего хаоса, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Вот оно. Настоящее. Не идеальное, не стерильное, а живое, теплое, немного нелепое и бесконечно дорогое.
Виолетта, заметив мой взгляд, лишь махнула рукой.
— Не обращай внимания. Он у нас теперь «ответственный родитель», — она сказала это с насмешкой, но в ее голосе сквозила бездна нежности.— Пойдем.
И она потянула меня дальше, вглубь дома, оставив двух мужчин — большого и маленького — разбирающихся в чем-то очень важном вдвоем.
Виолетта провела меня по длинному коридору. Она толкнула дверь и втолкнула меня в просторную ванную комнату в пастельных тонах. Здесь пахло гелем для душа с лавандой и чистотой, которая была уютной, а не стерильной.
— Отмокай, — бросила она и скрылась за дверью.
Я осталась одна, прислонившись спиной к прохладной двери и глядя на белую плитку. Через пару минут она вернулась, ее шаги были легкими и быстрыми. В руках она несла аккуратную стопку мягкой ткани.
— Держи, — протянула она мне. — Футболка, шорты. Все мое, но мы почти одного роста, высокие. Думаю, подойдет. — Она оценивающе взглянула на меня своими живыми карими глазами, в которых читалась и забота, и ее привычная дерзкая уверенность. — Не бойся, я стираю с хорошим кондиционером, не колется.
Я взяла одежду, и пальцы утонули в мягкости хорошо знакомого хлопка.
Виолетта не уходила, облокотившись на косяк двери.
— Все будет хорошо, — сказала она уже серьезнее, без ухмылки. Ее взгляд был прямым и твердым. — Здесь ты в безопасности. Каспер может сколь угодно пыжиться, но сунуться сюда — ему даже Лючио не разрешит. Расслабься. Отогрейся.
Она указала подбородком на полки, заставленные аккуратными стопками.
— Полотенца бери любое, они все чистые. Если что, я рядом, крикни.
Она хлопнула меня по плечу — короткий, ободряющий жест — и наконец вышла, прикрыв за собой дверь. Я услышала, как ее тапочки зашлепали по коридору, и ее голос, кричащий Энтони:
«Денди, а где тот торт, что Шон и Лиам вчера купили? Наш беглец должен подкрепиться!»
Я осталась одна. Но на этот раз одиночество не было давящим. Оно было наполнено звуками этого дома, этой жизни. Я прижала к груди мягкую ткань одежды, которая пахла не озоном и бездушием, а стиральным порошком, домом и легкими духами самой Виолетты.
Всё будет хорошо. Пока здесь, в этом хаосе, есть место для беглецов в стоптанных тапочках.
Я вышла из ванной, утопая босыми ногами в мягком ковре коридора. Чужая, но удобная футболка и мягкие шорты пахли чистотой и спокойствием. Из гостиной доносились приглушенные звуки.
Я вошла. Картина почти не изменилась. Энтони все так же сидел в той же позе, словно застывший монумент отцовству, с Логаном на руках. Малыш теперь мирно посапывал, уткнувшись носом в его грудь. На своей лежанке, свернувшись калачиком, спал доберман Граф, его лапа время от времени подрагивала во сне.
Виолетта, развалившись в углу дивана, с интересом разглядывала свои ноги. Она скривила нос.
— Блять, опять разные, — проворчала она себе под нос и сняла оба носка, швырнув их в противоположный угол. Затем закинула босые ноги на журнальный столик и устремила на меня ожидающий взгляд. — Ну, рассказывай. С самого начала.
Я опустилась на свободный край дивана, втянув в себя ноги. Кушетка приняла меня мягко, уютно. Я вздохнула, собираясь с мыслями, пытаясь облечь абсурд в слова.
— Ну... там совершенно пусто. Не в смысле, что бедно, а... — я искала слова, — стерильно. Как в музее или на картинке из журнала. Еды нет. Вообще. Холодильник пустой. Мебели мало, и она какая-то... неживая. И все эти его телохранители, охранники... — я содрогнулась, — это просто лед. Без эмоций. Смотрят на тебя как на предмет. Говорят приказами.
Тишину в комнате разрезал низкий, спокойный голос Энтони. Он не отрывал взгляда от спящего сына, но каждое его слово было весомым и четким, как удар молота по наковальне.
— Ты же понимаешь, что держать тебя здесь долго не будут?
Виолетта взметнулась на диване, как ошпаренная.
— Ты охренел? Будем! Ещё как будем. Он к нам не сунется.
Энтони медленно поднял на нее глаза. В его взгляде не было злобы, лишь холодная, непробиваемая реалистичность.
— Льдинка, — произнес он предупреждающе, и это прозвище прозвучало как стук камня о лед.
Но Виолетта лишь яростно отмахнулась, будто от назойливой мухи.
— А ну, не слушай ты этого мафиозного босса, — она повернулась ко мне, ее карие глаза горели решимостью. — Он не понимает, что говорит. У него в голове только стратегии и переговоры.
— Я прекрасно понимаю, что говорю, — парировал Энтони, и его тихий голос внезапно обрел стальную твердость, заставив даже Виолетту на секунду замолчать. — Я понимаю, что значит бросать вызов такому человеку, как Каспер Риццо. Это не игра, Льдинка. Для Алессии игра, но не для нас.
Я виновато улыбнулась, чувствуя, как тепло и безопасность этого дома начинают размываться суровой правдой его слов. Он был прав. И это знание било под дых больнее, чем любая грубость телохранителя.
— Энтони, хватит. Пожалуйста, — она произнесла тихо, но настойчиво, положив руку ему на плечо. — Ей сейчас и так плохо. Не надо усугублять.
Он молча посмотрел на нее, потом перевел взгляд на спящего сына, и что-то в его строгом выражении дрогнуло. Он не стал спорить.
Виолетта обернулась ко мне, ее лицо вновь выражало непоколебимую решимость.
— Алессия, не слушай никого. Я продержу тебя здесь сколько смогу. День, неделю, месяц. Пока не надоест. Рано или поздно Каспер сам заявится сюда, и мы все решим.
Ее слова должны были звучать обнадеживающе, но мысль о его появлении здесь, заставила меня сжаться внутри.
— Откуда... откуда он вообще узнает, где я? — выдохнула я, и мой голос прозвучал слабо.
Ответил Энтони, все так же глядя на Логана, но теперь его тон был не обвиняющим, а констатирующим. Просто факт.
— Легко. Кольцо. Телефон. — Он коротко взглянул на мою руку. — Куда угодно закидывается жучок. У Льдинки вот, допустим, — он кивнул в сторону жены, — Под кожей. На всякий случай.
Виолетта фыркнула, но не стала отрицать.
— Даже не говорит, где именно, гад, — проворчала она беззлобно. — Чтобы я, такая вся из себя независимая, не сбежала и не вырезала его сама.
— Чтобы не убежал, — поправил ее Энтони с едва уловимой ухмылкой в уголке рта.
— А я прям убегу? — она улыбнулась ему своей особой, хитрой улыбкой, полной любви и вызова одновременно. — Я и отсюда командую. Ладно, — она спрыгнула с дивана и потянулась, прерывая напряженную атмосферу. — Хватит этих шпионских страстей. Пойдем кушать, Алессия. Я там такой торт отложила, пальчики оближешь. А то ты у меня совсем зеленая.
Она протянула мне руку, и я взяла ее, позволив поднять себя с дивана. Ее хватка была твердой и надежной. Я бросила последний взгляд на Энтони. Он уже не смотрел на нас, уткнувшись носом в шелковистые волосы сына, но его молчаливая бдительность ощущалась в комнате почти физически. Он был на страже. И пока он здесь, с нами, возможно, действительно все будет хорошо. Хотя бы на время.
Мы переместились на кухню — большую, заставленную банками с печеньем и детским питанием, с бардаком на столешницах, который был полной противоположностью стерильному кошмару Каспера. Виолетта поставила между нами огромный кусок шоколадного торта и воткнула в него две вилки.
— Ешь, — скомандовала она, отламывая себе кусок и отправляя его в рот. — Лучшее лекарство.
Я машинально последовала ее примеру. Сладкий, насыщенный вкус взорвался на языке, такой контрастный после чая с сахаром и холодной пасты. Но ком в горле не исчезал.
— И что мне делать? — выдохнула я, отодвигая тарелку. Сладость вдруг стала приторной. — Как смириться с этим? Или... или стоит воевать?
Виолетта смотрела на меня, пережевывая торт. В ее карих глазах не было ни жалости, ни легких ответов. Только суровая правда, пропущенная через ее собственный опыт.
— Смотри, — она указала на меня вилкой. — Если хочешь обжечься, почувствовать себя живой, даже если это больно — то воюй. Дерись с ним, бей посуду, устраивай сцены. Будет больно, но ты будешь чувствовать. — Она отломила еще кусок. — А если хочешь... выжить. Сохранить себя, свои нервы, не сойти с ума — то смирись. Прими его холодность. Стань такой же холодной. Живи в его золотой клетке, но строй свою крепость внутри нее. Ищи в этом покой, а не войну.
Я опустила взгляд, ворочая вилкой крем на тарелке.
— Это так унизительно, — прошептала я. — Он даже... даже не прикоснулся ко мне. Брачной ночи не было. Никакой.
Виолетта фыркнула так, что чуть не поперхнулась.
— Вот козел, — выдохнула она с искренним возмущением. — Ну это уже перебор. Может, он... — она понизила голос до конспиративного шепота, — импотент? Бывает же. Компенсирует богатством и властью недостаток мужской силы.
Нелепость предположения заставила меня горько усмехнуться.
— Надеюсь, что нет, — я сжала губы, чувствуя, как по щекам разливается краска. — Потому что тогда это... это вообще непонятно что. Зачем тогда все это? Зачем жениться? Чтобы получить живую куклу для интерьера?
— Власть, — просто сказала Виолетта, доедая торт. — Чем абсурднее поступок, тем больше он демонстрирует власть. Он показал всем, что может взять то, что хочет. Даже если не будет этим пользоваться. Ты — его трофей. Самое обидное и самое правдивое объяснение.
Она отодвинула пустую тарелку.
— Так что решай, милая. Готовиться к войне или учиться искусству холодного мира. В любом случае, — она хлопнула меня по руке, — ешь торт. Война на пустой желудок не выигрывается.
Я послушно взяла вилку и снова принялась за торт, но каждый кусок казался безвкусным, словно пеплом. Виолетта задумчиво наблюдала за мной, ее брови были слегка сведены.
— Слушай, а вы... в белом доме живете? — вдруг спросила она, перебивая тишину.
Я покачала головой, глотая комок.
— Нет.
Виолетта замерла с куском торта на полпути ко рту. Ее глаза расширились, а потом она медленно, с неподдельным ужасом, покачала головой.
— Пиздец... — выдохнула она, и это слово прозвучало не как ругательство, а как приговор.
Меня кольнуло непонятное беспокойство.
— А что? Что не так?
— Я... — она отложила вилку, ее лицо стало серьезным. — Я думала, ты живешь в основном доме Риццо. В том самом...
— Есть основной? — я удивилась. Ни Каспер, ни кто-либо другой никогда не обмолвились о другом доме.
Виолетта горько усмехнулась.
— Ну, я же когда-то сбегала от Энтони, — она махнула рукой, отмахиваясь от старой истории. — Так вот, убежала я к Риццо. Тогда Доминик был еще жив. И я была в том доме. Огромный, старый, белый особняк... как дворец. С высокими потолками, лепниной, садом... Там жила вся семья. Там я в первый раз и увидела Каспера... и Вивиану. — Она произнесла имя его покойной жены почти шепотом. — Это было... место. Со своей душой.
Она посмотрела на меня, и в ее взгляде читалась настоящая, леденящая жалость.
— Получается, ты не живешь даже в основном доме. В родовом гнезде. Он поселил тебя в какую-то бездушную стеклянную коробку. Как вещь на складе. Это просто ужас. Хуже, чем я думала.
Ее слова вонзились в меня острее любого ножа. Это был не просто холод. Это было что-то другое. Что-то более унизительное. Я была не просто пленницей. Я была настолько незначительной, что меня даже не сочли достойной поместить в место, где жила его семья. Я была выставлена в новой, современной витрине, как дорогой, но безличный аксессуар.
Я отодвинула тарелку. Сладость во рту превратилась в горечь предательства, которого я даже не могла до конца осознать.
— Я наелась, спасибо, — мой голос прозвучал сипло и неестественно тихо.
Виолетта молча встала из-за стола. Ее лицо потеряло всю свою привычную дерзость. Она подошла ко мне и, не говоря ни слова, просто обняла. Она пахла детским кремом, молоком, теплом — Логаном. Это был запах самой жизни, такой простой и такой недосягаемой для меня сейчас.
Я обняла ее в ответ, вцепившись пальцами в мягкую ткань ее футболки, и спрятала свое лицо в ее плече. И тогда меня накрыло. Тихие, сдержанные рыдания сначала, а потом и вовсе — беззвучные, но исторгающие всю душу наружу спазмы. Я плакала о пустом холодильнике, о взгляде телохранителя, о золотом кольце на пальце, о стеклянной башне, которая была не домом, а склепом.
— Не верю, — тихо, сквозь мои рыдания, проговорила Виолетта, гладя меня по спине. — Не верю, что Лючио был способен на такое. Отдать свою дочь... Он же был добрым. Суровым, но добрым. Он бы... он бы не позволил.
Ее слова лишь заставляли меня плакать сильнее. Потому что они были правдой. Потому что где-то в глубине души я тоже цеплялась за этот образ отца — сильного, строгого, но любящего. И его решение было самой страшной частью этого кошмара. Самым чудовищным предательством.
Я не могла ответить. Я лишь плакала, трясясь в ее объятиях, как в последнем укрытии перед надвигающейся бурей. А она просто держала меня, позволяя выплакать всю боль, всю ярость и все отчаяние, что копились за эти бесконечные дни. И в тишине кухни слышались только мои рыдания и ее тихое, успокаивающее дыхание.