7. Босая сумасшедшая.
Утро не принесло облегчения. Я проснулась от того, что желудок сводило от голода, а в горле першило от слез, которые я не помнила, чтобы проливала. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь плотные шторы, казался неестественно ярким в этой стерильной комнате, подчеркивая каждую деталь безжизненного совершенства.
Я не стала искать что-то в гардеробе. Я надела то, что привезли из моего старого дома — мягкие, поношенные шорты и простой хлопковый топ. В этой одежде было хоть что-то от меня, от той Алессии, которой я была раньше. Я собрала волосы в небрежный пучок, чувствуя, как каждый мускул ноет от напряжения вчерашнего дня.
«Хочу есть. И жрать», — пронеслось в голове с животной силой. Голод был единственным, что казалось реальным в этом кошмаре.
Я вышла из комнаты. Коридор был таким же безмолвным и пустынным, как и прошлой ночью. Мои босые ступни бесшумно ступали по мягкому ковру, усиливая ощущение нереальности происходящего. Я спустилась по лестнице, и ее мраморная прохлада обожгла кожу.
Кухня оказалась огромным помещением в стиле хай-тек. Глянцевые поверхности, хромированные ручки, встроенная техника — все сияло девственной чистотой, будто сюда никогда не ступала нога человека. И что самое главное — здесь никого не было. Ни души. Ни повара, ни служанки, ни намека на то, что здесь готовят еду.
Воздух был пустым и прохладным, пахнущим озоном и чистотой.
«Не может быть», — промелькнуло в голове. Я подошла к массивному холодильнику и распахнула его. Свет внутри ослепительно вспыхнул, выхватив из полумрака... абсолютную пустоту. Полки, идеально чистые и сухие, сияли белизной. Ни крошки, ни пакета, ни банки. Ничего.
— Это просто смешно, — я тихо рассмеялась, и смех мой прозвучал хрипло и неуверенно в гробовой тишине. Это была уже не ирония, а начало настоящей, животной паники. Я захлопнула холодильник, и эхо гулко раскатилось по кухне.
Я вздохнула, провела рукой по лицу, чувствуя, как подступает отчаяние. Затем принялась рыскать по шкафам. Я открывала один за другим, и мои пальцы все чаще натыкались на ту же стерильную пустоту или на безупречно расставленные наборы посуды, которые выглядели как музейные экспонаты.
И вот, в самом дальнем углу, мои пальцы наткнулись на что-то знакомое. Я вытащила пачку дорогого, ароматного чая в вакуумной упаковке. Рядом стояла изящная стеклянная банка с тростниковым сахаром.
И все.
Чай и сахар. Завтрак для призрака в золотой клетке.
Я стояла посреди сияющей, безжизненной кухни, сжимая в руках эти два предмета, и понимала, что это — идеальная метафора моей новой жизни. Дорогая, безупречная оболочка и абсолютная, опустошающая пустота внутри. Даже накормить меня здесь было некому и нечем.
Я сидела за идеально чистым кухонным островом, сжимая в ладонях горячую чашку. Пар от чая со сладким привкусом сахара щипал глаза, но я не отводила взгляд от одной точки на глянцевой поверхности столешницы. Сознание медленно плыло, пытаясь осознать абсурдность ситуации: я, Алессия Манфреди, сижу одна в огромной, пустой кухне и завтракаю чаем, как нищая.
Шаги были такими же бесшумными, как и все в этом доме. Я не услышала, как дверь открылась, не заметила движения в периферии зрения. Поэтому его голос прозвучал неожиданно, заставив меня вздрогнуть и обжечься чаем.
— Алессия, верно? — проговорил мужской голос. Низкий, спокойный, лишенный всякой эмоциональной окраски, как и все здесь. — Я Ноэль. Ваш телохранитель.
Я медленно подняла взгляд. Передо мной стоял мужчина. Высокий, с широкими плечами, заполнявший собой пространство кухни. Его темные волосы были коротко стрижены, черты лица — резкие, угловатые, а глаза... глаза были тесными, темными и такими же непроницаемыми, как и у его хозяина. Он смотрел на меня не как на человека, а как на объект, за безопасность которого он несет ответственность.
— Да, — ответила я, мой голос прозвучал сипло от чая. Я сделала еще один глоток, пытаясь скрыть дрожь в руках и выиграть время.
— Босс не ест дома, потому нет повара или прислуги, — продолжил он, его взгляд скользнул по моей чашке с легким, почти незаметным презрением.
Горькая усмешка сорвалась с моих губ.
— Про меня тут вообще, видимо, насрать, — выдохнула я, вкладывая в слова всю свою горечь.
Но он будто не услышал. Или сделал вид, что не слышит. Его лицо не дрогнуло ни на миллиметр.
— Потому вам нужно одеться во что-то подходящее и... — он посмотрел на часы на своем запястье, точный, лишенный излишеств хронометр, — У вас есть пятнадцать минут, чтобы собраться и выйти на парадную лестницу. Вас будет ждать машина. Вас отвезут позавтракать в ресторан.
Приказ. Четкий, без возражений. Мой завтрак был распланирован, как и все остальное в моей новой жизни.
Я молча отставила чашку. Недопитый чай расплескался по идеальной поверхности стола. Я не стала вытирать. Пусть остается след. Пусть хоть что-то нарушает эту стерильную чистоту.
Я прошла мимо него, чувствуя на себе его спокойный, бдительный взгляд. Он даже не повернул головы, следя за мной, пока я не вышла из кухни. Пятнадцать минут. Чтобы переодеться из «чего-то неподходящего» в «что-то подходящее» и занять свое место в клетке на колесах. Мой день был расписан. И я уже ненавидела каждую его секунду.
Я поднялась к себе в комнату, двигаясь на автомате. Пространство все так же давило своим безупречным, бездушным порядком. Я не стала рыться в гардеробе в поисках чего-то «подходящего» — того, что соответствовало бы непонятным стандартам Каспера или его прислужника. Я надела первое, что попалось под руку из своих, привезенных из дома вещей — простое платье бежевого цвета из мягкого хлопка. Оно пахло домом. Там, далеко. Запахом моей комнаты, моей прежней жизни.
Я быстро заплела волосы в низкий хвост, чувствуя, как каждый мускул напряжен. Взяла телефон — единственную ниточку, связывающую меня с внешним миром, с Виолеттой, с Кармелой — и вышла из комнаты, не оглядываясь.
Спуск по парадной лестнице казался еще более унизительным, чем подъем. Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустоте особняка, но на этот раз звук был приглушенным, подавленным, как и я сама. Внизу, за стеклянной стеной, у подъезда уже ждала машина. Все тот же черный Мерседес, бесстрастный и мрачный, как и все здесь.
Я вышла на улицу. Утренний воздух был свеж, но не принес облегчения. Шофер, тот самый, что вез нас вчера, молча открыл заднюю дверцу. Я молча опустилась на холодную кожу сиденья. Дверь захлопнулась, запирая меня в знакомой, давящей тишине.
Машина тронулась плавно, увозя меня от особняка-склепа. Я смотрела в окно, на улицы, на людей, которые куда-то спешили, жили своей нормальной, настоящей жизнью. У меня сжалось сердце от тоски.
Через некоторое время машина остановилась у тротуара. Шофер вышел, чтобы открыть мне дверь.
— Ресторан, миссис Риццо, — произнес он безразличным тоном, указывая на вход в элегантное здание.
Я вышла, поправила платье и, не глядя на него, направилась к входу. Меня встретил метрдотель с подобострастной улыбкой.
— Миссис Риццо? Прошу вас, ваш столик готов, — он отвел меня в уютный зал с видом на улицу.
Я села за столик, ощущая на себе любопытные взгляды других посетителей. Официант сразу же подошел ко мне.
— Что желаете заказать, миссис Риццо? — спросил он, протягивая мне меню.
Я взяла меню, но даже не взглянула на него. В голове крутилась только одна мысль — о еде, настоящей, вкусной, которая напомнит мне о жизни.
— Мне, пожалуйста, пасту карбонару и капучино, — сказала я, отдавая меню обратно.
— Хороший выбор, миссис Риццо, — кивнул официант и удалился.
Я осталась одна за столиком, смотря в окно и пытаясь не думать о том, что ждет меня потом, после этого завтрака. Возвращение в пустой особняк. Одиночество. Тишина.
Миссис Риццо. Миссис Риццо. Миссис Риццо.
Слово отдавалось в висках навязчивым, мерзким эхом. Каждый раз, когда его произносили, мне хотелось закричать, что это не я. Что я — Алессия. Алессия Манфреди. Но это имя, казалось, осталось там, в прошлой жизни, за высокими стенами отчего дома. Теперь я была просто миссис Риццо. Приложением. Собственностью.
Меня это заебало. До чертиков. До тошноты.
Мне принесли еду. Паста карбонара пахла дымком, сыром, жизнью. Но вид ее не вызывал аппетита. Ком в горле стоял такой, что я с трудом сделала первый кусок. Он был вкусным. Предательски вкусным. Как будто мир издевался надо мной, предлагая крохи удовольствия в моей новой, отвратительной реальности.
Я отложила вилку. Рука сама потянулась к телефону — единственному спасательному кругу. Я пролистала контакты, сердце заколотилось, когда я нашла имя. Кармела.
Я набрала номер, прижав трубку к уху так крепко, что стало больно. Сигналы шли долго, мучительно долго. Наконец, щелчок, и на том конце послышался ее голос. Сонный, уставший, с легкой хрипотцой.
— Алессия? — прошептала она, и в одном этом слове, в том, как она произнесла мое настоящее имя, было столько тепла и тревоги, что у меня перехватило дыхание. Наверное, Нико снова буянил ночью. — Как там? — спросила она тише, и я услышала, как скрипнула кровать, будто она села, чтобы лучше меня слышать.
Ее забота, ее обыденное «как там» прорвали какую-то плотину внутри меня. Все напряжение, весь ужас последних суток вырвался наружу одним сдавленным, отчаянным шепотом:
— Я готова сдохнуть, — прошипела я в трубку, чувствуя, как слезы подступают к глазам, но я сжимала их изо всех сил, чтобы не расплакаться здесь, на людях. — Кармел, я не могу. Этот дом... он пустой. Совсем пустой. Меня зовут «миссис Риццо». Здесь даже еды нет! Я сижу в ресторане одна, как последняя дура, и... — голос сорвался, я сглотнула ком в горле. — Я даже не знаю, где он. Я здесь совсем одна.
Я замолчала, тяжело дыша в трубку, ожидая ее ответа, ее утешения, ее хоть каких-то слов, которые вернут меня к реальности. Потому что все здесь казалось кошмарным сном.
— Я поговорю с Лючио, попрошу, чтобы я приехала к тебе, — прошептала Кармела, и в ее голосе послышалась решимость, тут же перекрытая пронзительным плачем Нико на заднем плане. — Я попозже перезвоню.
— Хорошо, — прошептала я в ответ, чувствуя, как слабая надежда теплится в груди. Хотя бы ненадолго. Хотя бы ненадолго увидеть родное лицо.
Разговор оборвался. Я сидела, тупо уставившись в остывающую пасту, а затем снова подняла телефон. На этот раз я набрала номер Виолетты. Она ответила не сразу, и первые слова, которые я услышала, были обращены не ко мне:
— Энтони, возьми Логана! Что значит «возьми»? Возьми! — ее голос был полон привычной, сварливой нежности. Потом она перевела дух, и тон ее сменился, став мягче, но все таким же живым и энергичным: — Привет, моя хорошая. Как ты там?
Ее обыденность, ее шумная, настоящая жизнь с другой стороны провода снова пробили брешь в моей броне.
— Все ужасно, — выдохнула я, и в голосе моем слышалась вся глубина отчаяния.
— Хочешь, можешь приехать ко мне. Ну, к нам, — предложила она сразу, без раздумий.
— Если он еще отпустит, — я горько усмехнулась, представляя себе ледяное безразличие Каспера.
И тогда Виолетта фыркнула. Фыркнула с таким презрением к самой идее «отпустит — не отпустит», что у меня перехватило дыхание.
— Ой, да действуй, как я всегда действовала! — ее голос зазвенел дерзкой, знакомой ухмылкой. — Сбегай. Ты убила вместе со мной Адриану, пару охранников и испанского Босса и Риккардо. А тут говоришь, что он тебя не отпустит.
Она произнесла это так легко, так буднично. Как будто перечисляла продукты из магазина. Не как упрек, а как напоминание. О той, кем я была. О той силе, что таилась во мне.
— Не будь покорной, — закончила она, и в ее голосе прозвучала уже не шутка, а настоящая, железная команда. Вызов.
Ее слова повисли в воздухе, раскаленными углями обжигая мне душу. Она была права. Абсолютно права. Я прошла через ад, кровь и предательство. Я смотрела смерти в лицо и выжила. А теперь дрожу перед холодным, безразличным мужчиной и его пустым особняком?
Я сидела с телефоном у уха, и что-то внутри меня перевернулось. Отчаяние начало медленно, но верно сменяться чем-то другим. Чем-то острым, знакомым и опасным. Гневом. Не слепым, а холодным и расчетливым.
— Ты права, — наконец выдохнула я, и мой голос уже не дрожал. В нем появились стальные нотки. — Чертовски права.
Я услышала, как Виолетта на том конце провода довольно ухмыльнулась.
— Вот и хорошо. Звони, если что. Если надо будет то я приеду.
На фоне раздался голос Энтони:
— Сначала разговоры по душам.
Я ничего не поняла насчёт «разговоры по душам», но Виолетта посмеялась.
Мы попрощались, и я положила телефон на стол. Я больше не смотрела на еду. Я смотрела в окно, но теперь уже не с тоской, а с новым, жгучим чувством. Она была права. Пора перестать быть жертвой. Пора вспомнить, кто я такая.
Миссис Риццо? Нет. Алессия Манфреди. И с меня хватит.
Я встала из-за стола, оттолкнув тарелку с недоеденной пастой. Холодная, жирная масса вызывала отвращение. Официант бросился ко мне с вопросом, все ли в порядке, но я уже прошла мимо, не слыша его.
Воздух был прохладным и густым после кондиционированного пространства ресторана. И там, у тротуара, как предсказуемый элемент этого кошмара, ждал он. Все тот же черный Мерседес. Все тот же бесстрастный водитель, уже открывавший заднюю дверцу.
Он замер в почтительном полупоклоне, ожидая, когда я займу свое место в клетке.
Что-то внутри меня, сжатое в тугой комок за все эти часы, дни, мгновения, вдруг лопнуло. Без предупреждения. Без размышлений. Я не думала. Я просто развернулась на каблуках и резко пошла прочь. Не к машине. В противоположную сторону. По тротуару, вдоль улицы, туда, где были люди, шум, жизнь.
Позади раздался растерянный, а затем настойчивый окрик:
— Миссис Риццо!
Голос шофера, обычно безразличный, теперь сорвался на повышенные тона. В нем слышалась паника. Паника человека, чей идеально отлаженный механизм дал сбой.
Я не оборачивалась. Я просто шла. Ускоряя шаг. Сердце колотилось где-то в горле, кровь гудела в ушах, заглушая звуки города. Каждый шаг по твердому асфальту, каждый вздох свободного, не опосредованного стеклом автомобиля воздуха был победой. Небольшой. Жалкой. Но моей.
— Миссис Риццо! Пожалуйста, подождите! — его голос стал ближе. Он побежал за мной.
Я свернула за угол, почти выскочив на дорогу. Сигнал клаксона прозвучал прямо над ухом, ослепительная фара мелькнула перед глазами. Я отпрянула, споткнулась о бордюр и едва удержала равновесие. Но не остановилась.
Сзади слышались его тяжелые шаги и прерывистое дыхание. Он не кричал больше. Он просто бежал. Охотясь.
Я рванула через узкий проулок между двумя зданиями, где пахло влагой и помоями. Высокие каблуки предательски скользили по брусчатке. Я сбросила их, схватила в руку и побежала босиком. Холодные камни били по ступням, но это было больно. Реально. По-настоящему.
Проулок вывел на оживленную пешеходную улицу. Толпа. Я нырнула в людской поток, стараясь затеряться среди плеч, сумок, голосов. Оглянулась мельком.
Он стоял у выхода из переулка, растерянно озираясь. Его темный костюм резко выделялся среди пестрой толпы. Его взгляд метнулся, сканируя лица. Я пригнулась, отпрыгнула за группу людей.
И просто пошла. Уже не бежала. Просто шла, растворяясь в городе, стараясь дышать ровнее. Босые ноги были грязными и замерзшими. В руке болтались туфли — жалкий символ той жизни, от которой я сбежала.
Я не знала, куда иду. Но я была свободна. Пусть на пять минут. Пусть на мгновение.
Я была просто Алессией. Сбежавшей невестой. Босой сумасшедшей на улицах города.
И это было прекрасно.
Шумный Нью-Йорк. Шумная, яростная, безразличная жизнь, в которую я влилась, как капля в море. Я шла, не чувствуя под босыми ногами холодного бетона, не замечая удивленных или осуждающих взглядов прохожих. Адреналин еще пульсировал в висках, смешиваясь с опьяняющим чувством побега. Я была никем. Просто женщиной в помятом платье с туфлями в руке. И это было блаженством.
Я остановилась на залитой солнцем площади, прислонилась к холодному фасаду какого-то здания и, наконец, позволила рукам дрожать. Следующее действие было единственно верным. Я снова вытащила телефон. На этот раз палец сам нашел номер Виолетты.
Она ответила почти сразу, и на фоне уже не было детского крика, лишь настороженная тишина.
— Алессия? Где ты? Что случилось?
— Я сделала это, — мой голос прозвучал хрипло и отчужденно, будто принадлежал кому-то другому. — Я ушла. Просто... пошла.
— Где ты сейчас?
— Площадь на Манхэттене. У большого фонтана, — я выдохнула, глядя на играющих детей и голубей. — Виолетта, я не могу... я не вернусь туда. Можешь попросить, чтобы Шон приехал за мной?
Я умоляла. Умоляла так, как никогда ни у кого не просила.
— Сиди там. Не двигайся. Ни с кем не говори, — ее голос стал жестким, командирским. — Жди около тридцати минут.
Она бросила трубку, не попрощавшись. Оставалось только ждать. Я съежилась на парапете фонтана, чувствуя, как послеадреналиновая слабость подкашивает ноги. Каждая минута тянулась вечность. Я ловила взгляды, мне казалось, что из каждой проезжающей черной машины вот-вот выскочит Ноэль с его каменным лицом.
Но через тридцать минут, как по секундомеру, к тротуару бесшумно подкатил знакомый Мерседес. Только не тот, что принадлежал Касперу. Это была машина Шона. Дверь открылась.
Я медленно подошла, все еще ожидая подвоха. Но за рулем сидел он сам. Шон. Его взгляд скользнул по моему бледному лицу, растрепанным волосам, грязным босым ногам. Он не улыбнулся. Не задал вопросов. Не проявил ни капли эмоций. Он просто молча кивнул, коротко и четко, указывая на заднее сиденье.
Я забралась внутрь, и запах кожи салона, другой, не касперовский, накрыл меня с головой. Дверь захлопнулась, запирая меня уже в иной клетке. Безопасной? Пока да.
Шон не проронил ни слова за всю дорогу. Он просто вел машину, а я смотрела в окно, видя, как знакомые улицы сменяются другими, более зелеными, более спокойными. Через еще тридцать минут мы въехали за кованые ворота, и передо мной вырос не небоскреб Каспера, а массивный особняк Скалли. Он выглядел не стерильно-современным, а солидно-старым, обжитым.
Машина остановилась. Шон снова вышел, чтобы открыть мне дверь. Его взгляд на секунду задержался на моих ногах.
— Заходи, — произнес он наконец первое и единственное слово, его голос был низким и немного хриплым.
Я вышла и, не оглядываясь, побрела к дубовой двери, которая уже открывалась. Я переступала порог, чувствуя, как с плеч спадает жуткое напряжение. Я была здесь. В убежище.
Я была в особняке Скалли. И, кажется, снова стала Алессией.