Венец из пепла

Время замедлилось, растянулось в тягучую, мучительную паузу. Я чувствовала на себе тяжесть сотен взглядов, словно физическое давление. Они ждали. Ждали моего слова, которое должно было поставить финальную точку в этой церемонии.

Мой взгляд скользнул по священнику. Его лицо было бледным, испуганным, он нервно перебирал край молитвенника, явно желая оказаться где угодно, только не здесь.

Я посмотрела на людей. На их любопытные, жадные до зрелища лица. На их притворное участие и скрытое осуждение.

Я увидела Кармелу. Она стояла, сцепив руки так, что костяшки побелели. Она кусала свою нижнюю губу до крови, и в ее глазах стояли слезы — слезы бессилия и боли за меня. Ее молчаливая поддержка жгла меня сильнее любого осуждения.

Я встретилась взглядом с отцом. Он стоял неподвижно, его лицо было каменной маской дона Манфреди. Ни тени сомнения, ни искры сожаления. Лишь холодная, непоколебимая уверенность в правильности своего выбора. В том, что я — всего лишь разменная монета в его большой игре.

И тогда я медленно подняла голову и посмотрела на него. На Каспера.

Он стоял все так же неподвижно, его поза была расслабленной, почти небрежной. Но теперь его взгляд был прикован не к пустоте где-то позади меня, а ко мне. Его ледяные голубые глаза, бездонные и пустые, изучали мое лицо. В них не было нетерпения, гнева или ожидания. Лишь холодное, отстраненное любопытство. Как будто он наблюдал за интересным экспериментом, исход которого ему был в принципе безразличен.

Он ждал. Ждал моего ответа с тем же бесстрастием, с каким ждал бы прогноза погоды. Мои чувства, мой страх, мое отчаяние — ничто из этого не имело для него никакого значения. Я была просто еще одним пунктом в списке дел, который нужно отметить.

И в этом ледяном, абсолютном безразличии было что-то такое унизительное, такое обесчеловечивающее, что во мне вдруг что-то перещелкнуло. Ярость, которую я пыталась сдержать все это время, прорвалась наружу. Не истеричная, не слепая, а холодная, острая, как лезвие.

Он не видел во мне человека. Так почему я должна играть по человеческим правилам?

Я задержала взгляд на его пустых глазах, впитывая их холод, и медленно, четко выдохнула то единственное слово, которое от меня ждали. Оно прозвучало не как клятва, а как приговор. Себе. Ему. Всей этой жалкой пародии на свадьбу.

Ответ, который разорвал тишину, был тихим, но абсолютно четким, и он навсегда изменил ход моей жизни.

— Да.

Слово сорвалось с моих губ. Оно прозвучало тихо, хрипло, лишенное всяких эмоций, но абсолютно четко в гробовой тишине. Оно не было согласием. Оно было капитуляцией. Подписанием собственного смертного приговора.

Священник, казалось, выдохнул все напряжение, копившееся в нем за эти мучительные минуты. Его плечи опустились, и он поспешно, почти торопливо, произнес заключительные слова, словно боясь, что я передумаю или что из особняка вырвется разгневанная Виолетта:

— Объявляю вас мужем и женой. Жених, можете поцеловать свою невесту.

Последняя фраза повисла в воздухе, ударив меня с новой силой. Поцеловать. Мысли о том, что его губы коснутся моих, вызвали такую волну омерзения и паники, что у меня перехватило дыхание. Все мое тело напряглось, готовое отпрянуть.

Я замерла, не в силах пошевелиться, ожидая... Чего? Холодного, формального прикосновения? Унизительной для нас обоих попытки изобразить хоть каплю нежности?

Но Каспер не двинулся с места.

Он не наклонился. Не сделал ни малейшей попытки приблизиться. Он просто стоял, все так же глядя на меня своим ледяным, безразличным взглядом. Казалось, сама идея физического контакта была для него так же отвратительна, как и для меня. Или, что более вероятно, он просто не видел в этом необходимости. Ритуал был соблюден, бумаги будут подписаны — зачем усугублять это ненужными телодвижениями?

Легкая, почти незаметная усмешка тронула уголки его губ. Не теплая. Насмешливая. Презрительная. Будто он читал мои мысли и находил мой страх забавным.

Затем он медленно, не спеша, поднял руку. Но не чтобы коснуться меня. Он просто взял мою руку — ту самую, на которой уже красовалось его кольцо. Его пальцы, холодные и сухие, обхватили мои, не сжимая, а просто фиксируя. Это было не объятие, не жест утешения или обладания. Это было... заявление. Публичная демонстрация того, что сделка состоялась. Я была его собственностью, и теперь он имел право на меня вот так — формально, безэмоционально.

Он повернулся, ведя меня за собой, чтобы спуститься с алтаря. Его прикосновение было легким, но неотвратимым, как щелканье наручников. Первый шаг в моей новой жизни — жизни миссис Риццо — был сделан. Не с поцелуя, а с холодного, делового рукопожатия.

Тишину, последовавшую за нашим ледяным «рукопожатием», внезапно нарушил скрип открывающейся двери особняка. Все взгляды, как по команде, резко метнулись туда.

На пороге стояла Виолетта. Ее ослепительно-белые волосы, ранее уложенные с безупречной точностью, были чуть растрепаны, словно она только что вырвалась из чьих-то объятий или сама провела по ним рукой в порыве ярости. На ее щеках горел румянец, а карие глаза, горящие мрачным огнем, были прикованы к нам с Каспером, к нашим сплетенным рукам.

Она замерла на мгновение, оценивая ситуацию, а затем ее подбородок дернулся вверх. Она выпрямила спину, одним властным, небрежным движением пригладила ладонью непокорные пряди и сделала шаг вперед. Ее походка была уверенной, почти вызывающей, а на губах играла легкая, загадочная улыбка, которая не сулила ничего хорошего. Она шла к нам, неся себя как королева, идущая навстречу мятежникам.

— Льдинка! — из темного проема особняка прозвучал голос Энтони. Он был низким, грозным и обжигающе холодным, как удар хлыста. В этом одном слове звучал приказ, предупреждение и обещание расплаты.

Гости замерли, затаив дыхание, превратившись в статую из любопытствующих лиц. Но Виолетта будто не слышала. Или сделала вид, что не слышит. Она продолжила идти, ее улыбка стала лишь шире, еще более дерзкой.

И тогда из особняка резко, стремительно вышел он сам. Энтони. Его фигура заполнила собой пространство. Лицо было напряжено, брови сдвинуты, а в голубых глазах бушевала настоящая буря — смесь ярости, раздражения и того самого, дикого, собственнического чувства, которое он питал только к ней. Он был похож на разъяренного тигра, готового в любой момент броситься вперед и силой утащить свою строптивую добычу обратно в логово.

Он остановился, его взгляд пригвоздил Виолетту к месту, но она уже была почти рядом с нами. Казалось, воздух трещал от напряжения между ними, от этой немой, яростной борьбы воль. Все ждали, чем закончится этот новый акт драмы, затмившей собой даже главное событие дня — нашу с Каспером жалкую пародию на брак.

Виолетта, игнорируя ледяную ауру Каспера и нарастающую бурю в лице Энтони, сделала последний решительный шаг ко мне. Она не просто обняла меня. Она вцепилась в меня, обвила руками так крепко, что кости затрещали, и прижала к себе с силой, в которой было отчаяние, ярость и бесконечная поддержка. Ее губы коснулись моего уха, и она прошептала так тихо, что услышать это могла только я, ее голос дрожал от нахлынувших чувств:

— Всё будет хорошо. Мы будем с Кармелой приезжать к тебе. Мы не оставим тебя одну, понятно? — ее пальцы впились мне в спину. — Он тебя даже не поцеловал. Чертов ублюдок.

Эти слова, полные жгучей солидарности и ненависти к тому, что со мной происходило, были каплей, которая переполнила чашу. Слезы снова подступили к глазам, но я сжала зубы.

Она выпрямилась, отпустив меня, и ее взгляд упал на Каспера. Она не сказала ему ни слова. Просто чуть выгнула темную бровь, и в этом одном жесте было столько немого презрения, оценки и вызова, что стало ясно — она не признает его. Не признает этот брак. Не признает его право на меня.

Затем она резко развернулась на каблуках, чтобы встретиться взглядом с Энтони, который уже подходил к ней. Не к нам. Исключительно к ней. Его все внимание было приковано к своей взбунтовавшейся жене.

Его рука, быстрая и властная, легла ей на талию и притянула к себе с такой силой, что она на мгновение потеряла равновесие и врезалась в его бок. Его взгляд, полный ярости и какого-то дикого, одержимого собственнического инстинкт, был устремлен не на нее, а на Каспера.

— Поздравлю тебя с бракосочетанием, Каспер, — произнес Энтони. Его голос был гладким, как лезвие ножа, но в нем явственно читалась насмешка и вызов.

Каспер, все так же бесстрастный, встретил его взгляд. Казалось, даже эта буря эмоций не способна была вызвать в нем ни малейшей искры.

— Не стоит, — холодно ответил он, отчеканивая каждое слово.

— Ещё как сто... — начала было Виолетта, вырываясь из его хватки, ее глаза метали молнии.

Но Энтони был быстрее. Его свободная рука молниеносно поднялась и снова легла ей на рот, грубо обрывая любые возражения. Он даже не взглянул на нее, его внимание все еще было приковано к Касперу.

— И правда. Не стоит, — повторил Энтони, и в его голосе уже звучало нечто окончательное, не терпящее возражений. Он сказал это не Касперу. Он сказал это Виолетте. Приказ. Конец обсуждения.

И затем, не выпуская ее из железной хватки, он развернулся и потащил ее обратно в особняк. Она не кричала, не сопротивлялась открыто теперь, но все ее тело было напряжено, а плечи ссутулились в немом, яростном протесте. Она шла, хмурая, побежденная, но не сломленная.

Их фигуры скрылись в темноте дверного проёма, оставив за собой гробовую тишину и ощущение, что главное представление только что закончилось. А наша с Каспером свадьба была всего лишь жалким антрактом.

Тишину, последовавшую за уходом Энтони и Виолетты, нарушил какой-то пьяный голос из толпы гостей, пытавшийся вернуть мероприятие в хоть какое-то подобие нормального русла:

— Теперь танец молодых! — прокричал кто-то, и несколько голосов неуверенно подхватили это предложение, пытаясь разрядить обстановку.

Но их энтузиазм был мгновенно растоптан.

— Нет, — холодно, без повышения тона, перебил Каспер. Его голос, плоский и безэмоциональный, прорезал гул, как лезвие. — Мы уезжаем.

В этих двух словах не было места для обсуждения. Это был приговор. Окончание спектакля. Публика может расходиться.

Я просто стояла, не в силах пошевелиться, все еще провожая взглядом туда, куда исчезла Виолетта. В дверном проеме теперь была лишь пустота. Мои пальцы бессильно сжали жесткие стебли букета. Я искала глазами Кармелу, и наш взгляды встретились. Ее лицо было искажено болью, она сделала порывистое движение ко мне, но отец, стоявший рядом, положил ей руку на плечо, сжимая его с предупреждающей силой. Она замерла, беспомощно сжав губы, и в ее глазах я прочитала все, что она не могла сказать: прости, я не могу, я здесь.

И тогда его голос прозвучал прямо у моего уха, тихий, ледяной, без единой нотки тепла или участия:

— Пора ехать, Алессия.

Он не назвал меня «женой». Не сказал «домой». Просто «ехать». Как будто мы отправлялись в деловую поездку. Его пальцы снова обхватили мою руку, не сжимая, а просто фиксируя, указывая направление. Его прикосновение было холодным, как металл наручников.

Он повернулся и повел меня, не оглядываясь на гостей, на отца, на Кармелу. Мы шли по ковровой дорожке, и я чувствовала, как на нас устремлены десятки глаз — шокированных, сочувствующих, любопытствующих. Но для него они не существовали. Он вел меня через толпу, как вещь, которую нужно переместить в новое место хранения.

Мы подошли к ожидавшему у подъезда черному автомобилю. Шофер уже держал дверь открытой. Каспер отпустил мою руку, жестом указав мне занять место в салоне. Он не помог мне сесть, не прикрыл рукой голову. Он просто ждал, пока я выполню его молчаливый приказ.

Я сделала последний, безнадежный взгляд назад, на освещенный особняк, на силуэты гостей, на бледное лицо Кармелы в дверях. А затем опустилась на холодную кожу сиденья. Дверь захлопнулась, заглушая внешний мир. Тишина салона оказалась оглушительной.

Он сел рядом, отдавая короткую команду водителю. Машина тронулась, увозя меня от всего, что я знала. Я смотрела в темное стекло, на свое отражение в черном свадебном платье, и понимала, что моя старая жизнь осталась там, на пороге. А впереди была лишь неизвестность и ледяная пустота человека, сидящего рядом.

Гул двигателя был единственным звуком, нарушающим оглушительную тишину в салоне автомобиля. Мы мчались по ночным улицам, увозя меня все дальше от того, что когда-то было моей жизнью. Я сидела, уставившись в темное стекло, чувствуя, как холод от кожистого сиденья проникает сквозь тонкую ткань моего траурного платья.

Я не могла молчать. Мне нужно было что-то сказать. Хоть что-то, чтобы разорвать эту ледяную тишину, чтобы напомнить ему и самой себе, что я еще жива, что я еще могу протестовать.

— И куда мы? — проговорила я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо и вызывающе, но предательская дрожь выдавала меня, пробиваясь сквозь уверенность.

Он даже не повернул головы. Его взгляд был прикован к экрану телефона, холодный синий свет подсвечивал его бесстрастные черты.

— Туда, где ты теперь будешь жить, — его голос был ровным, без единой эмоции, словно он диктовал деловые условия. — Можешь называть это домом, либо тюрьмой. Я не знаю.

Его слова, такие отстраненные и циничные, вонзились в меня, как нож. Он даже не пытался приукрасить реальность. Он предлагал мне самой выбрать определение для моего нового существования, словно это было не важно.

Гнев, горький и жгучий, подступил к горлу.

— Назову это «смертью», — огрызнулась я, вкладывая в слово всю свою ненависть и отчаяние.

Я ждала ответа. Ждала хоть какой-то реакции — гнева, раздражения, насмешки. Но ее не последовало.

Он не ответил. Он даже не взглянул на меня. Его пальцы продолжали бесшумно скользить по экрану телефона, его внимание полностью поглотила какая-то информация, явно более важная, чем истерика его новоиспеченной жены.

Его молчание было хуже любого крика. Оно было окончательным, бесповоротным приговором. Я была настолько незначительна, настолько неважна в его мире, что даже мое отчаяние не заслуживало внимания.

Я отвернулась к окну, чувствуя, как слезы снова подступают, но на этот раз я не позволила им пролиться. Я просто смотрела на мелькающие огни города, которые уплывали все дальше и дальше, унося с собой последние остатки надежды. Он был прав. Это была смерть. Медленная, тихая смерть всего, чем я была. И мой палач сидел рядом, совершенно равнодушный к моим предсмертным судорогам.

Машина еще не успела полностью остановиться, лишь замедляя ход у массивных кованых ворот, когда что-то внутри меня щелкнуло. Терпеть еще секунду в этом душном, ледяном салоне рядом с ним было выше моих сил. Адреналин, ярость и отчаяние слились в один слепой порыв.

Я рванула на себя ручку двери. Замок с щелчком поддался. Холодный ночной воздух ворвался внутрь, и я, не раздумывая, вывалилась наружу, едва успев поймать равновесие на неустойчивых каблуках. Машина резко затормозила с визгом покрышек.

Я не обернулась на крик шофера или на него. Я просто побежала. Не к воротам — они были закрыты, а к самому особняку. Он возвышался передо мной, огромный, темный и молчаливый. Современный монстр из стекла и бетона, чьи геометричные линии и безупречные плоскости казались безжизненными даже при лунном свете.

И я почувствовала это еще на подъезде. Не просто тишину. Пустоту. Абсолютную, всепоглощающую. От него не веяло теплом, жизнью, памятью. Он был стерильным, как склеп. Как дорогая, идеально упакованная могила.

Я добежала до массивной входной двери из черненого дерева и остановилась, тяжело дыша. Мои пальцы дрожали. Сзади доносились шаги — неторопливые, уверенные. Он не бежал за мной. Он шел, зная, что мне некуда бежать.

Я обернулась. Он стоял в нескольких метрах, засовывая телефон в карман. Его лицо было освещено холодным светом, и на нем не было ни гнева, ни удивления. Лишь легкая, пресыщенная усталость.

— Бегство окончено? — спросил он, и его голос был плоским, безразличным.

Я не ответила. Просто повернулась назад к двери и толкнула ее. Она была не заперта. Массивная створка бесшумно отъехала в сторону, впуская меня внутрь.

И пустота обрушилась на меня с новой силой.

Холл был огромным, с высокими потолками и полом из полированного черного мрамора, в котором отражались одинокие точечные светильники. Воздух был стерильным, пахнущим озоном кондиционера и дорогой полировкой. Ни единого лишнего предмета. Ни картины на стенах, ни вазы, ни случайно брошенной книги. Ничего, что говорило бы о том, что здесь кто-то живет. Лишь идеальный, бездушный порядок, давящий своим молчаливым совершенством.

Я сделала шаг внутрь, и звук моих каблуков, отдаваясь гулким эхом в этой пустоте, прозвучал как похоронный звон. Это не был дом. Это была красивая, безжизненная оболочка. И мне предстояло стать ее частью. Еще одним безмолвным предметом интерьера в его идеальном, ледяном мире.

— Твоя комната на втором этаже в левом крыле третья дверь. Найдешь.

Я не ответила. Не кивнула. Я просто стояла посреди этого огромного, бездушного пространства, впитывая его пустоту. Мой взгляд скользил по идеально гладким стенам, по безупречно начищенному полу, в котором отражалось мое искаженное, одинокое отражение в черном платье. Здесь не было ни души. Ни звука. Лишь гул собственной крови в ушах.

А затем я пошла. Механически, не глядя по сторонам, я направилась к широкой лестнице из черного мрамора, что вела на второй этаж.

И тогда особняк ожил. Вернее, он отозвался на мое присутствие единственным способом, на который был способен.

Тук. Тук. Тук.

Каждый шаг моих каблуков по холодному камню отдавался гулким, преувеличенно громким эхом, который разносился под высокими потолками, отражался от голых стен и возвращался ко мне уже искаженным, насмешливым многоголосием. Это было похоже на удары молотка по гробу. Каждый звук подчеркивал оглушительную тишину, которую он нарушал. Каждый стук сапога по мрамору был криком одиночества в этом безжизненном пространстве.

Тук. Тук. Тук.

Я поднималась выше, и эхо следовало за мной, словно невидимый спутник, призрак, подчеркивающий каждый мой шаг в этом новом, чужом мире. Звук был таким громким, таким одиноким, что казалось, его слышит весь город. Что где-то там, за этими стенами, люди оборачиваются и шепчутся: «Слышишь? Это идет новая миссис Риццо. Похороны ее свободы».

Я дошла до верхней площадки, и эхо постепенно замерло, поглощенное безжалостной акустикой коридора. Я остановилась, прислушиваясь к тишине, которая показалась теперь еще более гнетущей, чем прежде. Левое крыло. Третья дверь.

Я пошла по длинному, пустынному коридору, чувствуя, как мое черное платье — мой последний протест — кажется здесь неуместным, почти смешным пятном на фоне этой стерильной, бесчувственной совершенности. Я была нарушителем. Чужой. И особняк, своим эхом, уже дал мне это понять.

Мысль пронзила мозг, острая и горькая, как лезвие. Даже брачной ночи нет. Никаких попыток исполнить долг, никакого притворства, никакого отвратительного ритуала, который я так боялась. Просто... ничего. Пустота. Меня привезли, как мебель, указали на комнату и оставили в покое. Это было так нелепо, так унизительно в своем абсолютном безразличии, что во мне не осталось даже злости. Лишь ледяная, обессиливающая ирония. Как это смешно. Как жалко и смешно.

Я толкнула дверь в свою комнату. Она поддалась бесшумно, без скрипа.

И я замерла на пороге.

Комната была огромной, роскошной и... абсолютно безличной. Как номер в дорогом отеле, который готовят к приезду почетного гостя, о вкусах которого ничего не известно. Все было безупречно, дорого и стерильно. Шикарная кровать с идеально заправленным бельем, тяжелые гардины, мягкий ковер, поглощающий любой звук. Ни одной личной вещи. Ни намека на то, что здесь может кто-то жить. Даже воздух пах нейтрально, словно его специально очистили от любых запахов.

Я сделала шаг внутрь, и дверь сама собой закрылась за моей спиной, с тихим щелчком отсекая меня от остального мира. Звук моих каблуков окончательно умер в густом ворсе ковра. Наступила полная, оглушительная тишина.

Я обошла комнату, мои пальцы скользнули по полированной поверхности комода, по холодной ткани абажура. Все было идеально. И от этой идеальности становилось не по себе. Это была не комната. Это была красивая, мягкая, роскошная клетка.

Я подошла к огромному окну, отодвинула тяжелую портьеру и выглянула наружу. Там был ночной город, огни, жизнь. Но отсюда, из этой звуконепроницаемой коробки, он казался немым кино. Далеким и недоступным.

Я повернулась и уставилась на кровать. Широкую, пустующую, навязчиво чистую. Место, где должна была состояться брачная ночь, которой не будет.

С громким, надрывным звуком, я сорвала с головы заколку. Темные волосы тяжелой волной упали на плечи. Затем я с силой швырнула ее через всю комнату. Она бесшумно ударилась о мягкую стену и упала на ковер. Ни всплеска, ни отдачи. Безмолвно, как и все в этом месте.

Я медленно опустилась на край кровати, чувствуя, как пружины мягко подались подо мной. Я сидела в центре роскошной, безмолвной тюрьмы, в своем свадебном платье цвета скорби, и тихо плакала. Не от боли, а от осознания полной, абсолютной ненужности даже в качестве вещи. Я была настолько ничем, что меня даже не хотели использовать.