Венец из пепла

День свадьбы.

В комнате царила неестественная, натянутая тишина, нарушаемая лишь щелчком заколок и шуршанием платья визажистки. Я сидела перед зеркалом, наблюдая, как умелые руки укладывают мои темные волосы в строгую, идеальную шишку. Каждый локон, каждая прядь подчинялись железной воле стилиста, словно отражая то, что происходило со мной самой — меня упаковывали, готовили к церемонии, в которой я была главным экспонатом, а не участницей.

В отражении я увидела, как дверь приоткрылась, и в комнату вошли они. Виолетта и Кармела. Контраст был настолько разительным, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

Виолетта была вся в черном. Глубоком, бархатном черном, таком же, как мое платье. Ее ослепительно белые волосы, уложенные в волны, и это траурное платье создавали образ призрака, мрачного ангела, сошедшего с какой-то готической гравюры. Ее макияж — дымчатые смоки-айс и сочные бордовые губы — делали ее лицо еще более бледным и выразительным. И эти губы... они были чуть размазаны. Я не удивилась бы, узнав, что это «работа» Энтони.

Кармела же, стоявшая за ее спиной, казалась воплощением нежности и света в своем нежно-розовом платье, которое идеально гармонировало с ее темно-русыми волосами, уложенными в мягкую, элегантную прическу. Она выглядела как напоминание о том, какой могла бы быть эта свадьба. Обычной. Светлой.

Я поймала ее взгляд в зеркале и задала вопрос, который вертелся у меня на языке:

— Ты почему в черном? — мой голос прозвучал глуховато.

Виолетта усмехнулась, и в ее улыбке читалась знакомая дерзость и солидарность.

— Так сказать, забастовка всем забастовкам, — сказала она, и ее глаза блестели мрачным огнем. Она понимала. Понимала все без слов. И своим нарядом говорила мне: «Ты не одна».

В этот момент Кармела, внимательно разглядывая подругу, мягко заметила:

— У тебя помада размазана.

Виолетта скривилась, дотронувшись до губ пальцем.

— Этот чертов Энтони, — прошипела она беззлобно, но с оттенком досады. — Есть помада?

Визажист, сохраняя невозмутимое профессиональное спокойствие, молча протянул ей ту самую бордовую помаду. Виолетта уверенно провела ей по губам, восстанавливая безупречность своего мрачного образа, ее движения были точными и быстрыми.

Я смотрела на них — на Виолетту, мою союзницу в трауре, и на Кармелу, мой тихий якорь в этом безумии. И впервые за этот день что-то дрогнуло внутри ледяной глыбы, что сдавило мне грудь. Не радость. Нет. Но чувство, что я не одна на этой войне. Что даже в самом темном ритуале можно найти своих призраков и своих ангелов.

— Так, моя темная Алессия. Сегодня мы с тобой готки, — хихикнула Виолетта, и в ее смехе слышалась не веселость, а скорее мрачная, бунтарская решимость. Мы были двумя островами черного цвета в море ожидаемой свадебной белизны.

— Не то слово, — фыркнула я в ответ, пытаясь скрыть дрожь в голосе под маской бравады. Визажист сделал последний штрих, и я поднялась со стула. Ноги были ватными, а тяжелое платье внезапно показалось невыносимо громоздким.

— Пора идти, — улыбнулась мне Кармела, и ее улыбка была мягкой, ободряющей, словно луч света, пытающийся пробиться сквозь грозовые тучи. Она протянула мне букет. Не нежные белые розы, как она предлагала, а темно-бордовые, почти черные розы, обвитые колючей проволокой вместо ленты. Это было идеально.

Я кивнула, сжимая стебли в вспотевших ладонях. Мы вышли втроем в полутемный коридор. И тут мое сердце екнуло.

К стене, заложив одну руку в карман брюк, непринужденно облокотился Энтони. Его осанка, как всегда, выдавала в нем хищника, даже в такой день. Темные волосы растрепанны. Но когда его взгляд упал на Виолетту, что-то в нем изменилось. Его голубые глаза, обычно холодные и расчетливые, как у акулы, вдруг ожили. В них заплясали те самые «чертики» — искорки дикого, неукротимого собственничества  и обожания, которые он, казалось, хранил только для нее.

— Льдинка, мне ещё долго ждать? — прозвучал его хриплый, низкий голос. В нем сквозь привычную холодность пробивалось нетерпение, почти что  шаловливость.

Виолетта повернулась к нему, и на ее губах играла та самая, знакомая только им двоим, дерзкая улыбка.

— Сколько надо. Скажи спасибо, что я вообще тебя взяла. Оставила бы с Логаном, — прошептала она, но так, что каждое слово было отлично слышно.

— Это я тебя взял, — парировал он беззлобно, но с непоколебимой уверенностью, от которой по спине пробежали мурашки.

— Все, Энтони, не беси меня, — она сделала шаг к нему, и хотя он был выше и мощнее, в ее позе читалось полное бесстрашие. — Иди уже туда, куда надо.

Он выпрямился, поправил идеально сидящий пиджак, и его взгляд скользнул на меня. Глаза снова стали ледяными, оценивающими. Он кивнул, коротко, почти формально.

— Удачи тебе в браке.

Его слова прозвучали как приговор. Как констатация факта, лишенная всякого тепла или искреннего участия.

— Энтони! — прошипела злостно Виолетта, и в ее голосе впервые прозвучал настоящий гнев. Она толкнула его плечом, заставляя сделать шаг к выходу. — Хватит.

Он позволил себя оттолкнуть, и на его губах на мгновение мелькнула та самая, хищная усмешка, прежде чем он развернулся и ушел, его шаги гулко отдавались в пустом коридоре.

Я стояла, все еще сжимая в руках колючий букет, и чувствовала, как лед внутри меня сковывает все тело. Его «пожелание» удачи прозвучало не как напутствие, а как напоминание о том, в какую игру я ввязалась. Игру, где не будет ни пощады, ни поддержки.

— Не слушай этого Денди, — прошептала Виолетта, когда шаги Энтони окончательно затихли. Ее голос был тихим, но в нем звучала стальная уверенность, способная разрушить ледяную скорлупу, в которую меня погрузили его слова.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь стряхнуть оцепенение. Его холодное «пожелание» все еще висело в воздухе, как ядовитый газ. Но я не могла позволить ему отравить меня. Не сейчас.

— Пойдемте, — проговорила я, резко вздернув подбородок. Я заставила себя выпрямиться, почувствовать тяжесть платья не как груз, а как доспехи.

— Алессия... — вздохнула Кармела, и в ее голосе слышалась тревога, но также и бесконечная нежность. Она взяла меня за руку, ее пальцы, теплые и мягкие, сжали мои холодные пальцы. И я была благодарна ей за это. За этот простой, молчаливый жест поддержки, который говорил больше любых слов: «Я здесь. Я с тобой».

И тогда Виолетта двинулась вперед. Она не просто пошла. Она возглавила наше маленькое шествие. И глядя на ее спину, на ее осанку, я почувствовала нечто, чего не ожидала — чувство безопасности.

Она шла с невероятной, врожденной грацией и силой. Ее спина была идеально прямая, плечи отведены назад, подбородок гордо поднят. Каждый шаг был уверенным, властным, отмеряющим пространство, которое принадлежало ей по праву. В ее походке не было и тени неуверенности или страха. Была лишь непоколебимая уверенность хищницы, которая знает свою силу и свое место в этом мире.

Она стала настоящей Скалли. Не по фамилии, а по сути. В ней чувствовалась та самая мощь, та самая непреклонная воля, что и в Энтони, но облагороженная ее собственным огнем и неповторимым стилем. Она была его равной. Его отражением в темном зеркале.

И видя ее такой — сильной, неуязвимой, несущейся навстречу своей судьбе с высоко поднятой головой, — я почувствовала, как какая-то часть ее силы перетекает и в меня. Если она смогла пройти через ад и не сломаться, а стать только сильнее... Может, и я смогу? Может, и в моей истории будет не только черный цвет, но и моя собственная победа?

Мы шли по коридору — Виолетта впереди, как наш темный авангард, а мы с Кармелой следом, держась за руки. И с каждым шагом мой собственный подбородок поднимался все выше. Я еще не чувствовала себя королевой. Но я уже перестала чувствовать себя жертвой.

— Я зайду туда сейчас,— проговорила Виолетта, когда мы подошли к дверям. — Кармела ты иди рядом около меня, а Алессия будет с Лючио.

Тяжелые дубовые двери закрылись за Виолеттой и Кармелой, оставив меня одну в прохладной, звенящей тишине холла. Я стояла, сжимая в руках букет из черных роз, их шипы впивались в ладонь, но боль была приглушенной, далекой. Словно все происходящее было дурным сном.

Через несколько минут, которые показались вечностью, я услышала его шаги. Тяжелые, мерные, неспешные. Отец. Он подошел ко мне, его дорогой парфюм смешался с запахом старого дерева и воска. Без слов он взял меня под руку, его хватка была крепкой, не оставляющей пространства для побега. Как у тюремщика, ведущего заключенного к месту казни.

Мы сделали несколько шагов к выходу, и тогда я нашла в себе силы прошептать то, что жгло мне душу все эти недели. Слова вышли тихими, сорванными, полными неизбывной боли:

— Ты предал меня.

Он не сразу ответил. Его лицо оставалось непроницаемой маской патриарха, человека, принимающего судьбоносные решения.

— Я не предал, — его голос прозвучал низко и спокойно, без тени сомнения или раскаяния. — Я сделал то, что должен был. Что должен был сделать для семьи. Для нашего будущего.

— Выдать меня замуж за этого ублюдка? — голос мой дрогнул, выдавая всю ненависть и отвращение, которые я испытывала к Касперу Риццо.

Он на мгновение замолчал, и мы остановились прямо перед дверьми, ведущими в мой новый ад. Затем он повернулся ко мне, и его взгляд стал каким-то... отстраненным, почти циничным.

— Алессия, — произнес он тише, и в его тоне появились ноты странного, почти отеческого снисхождения. — Да ты с ним в замужестве можешь делать что хочешь. Ты чисто для галочки. Для скрепления союза. Хоть живи с другим. У тебя будут деньги, статус, полная свобода в пределах разумного. Он тебя трогать не будет. У него свои демоны.

Его слова повисли в воздухе, шокирующие своей откровенностью и леденящим прагматизмом. Мне не предлагали любви, уважения или партнерства. Мне предлагали сделку. Красиво обернутую, но сделку. Я должна была стать живым щитом, декорацией, прикрывающей его «демонов» в обмен на материальные блага и призрачную «свободу».

Это было хуже, чем если бы он заставлял меня любить Каспера. Это было признание того, что мое счастье, мои чувства не имеют никакого значения в его большой игре. Я была разменной монетой. И всегда ею была.

Я смотрела на него, и впервые за всю жизнь не видела в нем отца. Я видела дона Манфреди. Холодного, расчетливого стратега, для которого я была всего лишь пешкой на шахматной доске. И это осознание было больнее любого предательства.

Двери распахнулись, и нас залил поток дневного света, смешанный с приглушенным гулом голосов и музыки. Мы с отцом переступили порог, и я сделала шаг навстречу своей судьбе.

Воздух дрогнул. Сначала наступила секунда оглушительной тишины, нарушаемая лишь щелчками фотокамер. Потом по залу пронесся сдержанный, шокированный гул. Все глаза, сотни глаз, были прикованы ко мне. К моему черному платью. К моему траурному виду на их безупречном, светлом празднике. Я видела, как брови ползут вверх, как губы шепчут что-то за бокалами, как взгляды полны недоумения, ужаса и любопытства.

Жар стыда и гнева ударил мне в лицо. Я почувствовала, как спина непроизвольно пытается сгорбиться. Но тут мой взгляд упал на Виолетту.

Она стояла немного в стороне, ее черное платье было таким же вызовом, как и мое. И ее взгляд  взгляд был прикован ко мне. В ее карих глазах горела уверенность. Она медленно, почти незаметно, провела пальцем по линии своего подбородка. Держи голову высоко.

И я сделала это. Я выпрямила спину и подняла подбородок. Я заставила себя встретиться взглядом с толпой.

И тогда я увидела его. Энтони.

Он сидел, развалившись в кресле, но его поза была обманчива. Взгляд. Его взгляд был живым, острым. Он скользнул по мне, по моему черному платью, и на его губе на мгновение дрогнула тень чего-то — не удивления, нет, скорее, мимолетного интереса, короткой оценки, прежде чем его глаза снова нашли Виолетту. И в них заплясали те самые «чертики». Огонек дикого, собственнического обожания, смешанного с гордостью. Он смотрел на нее, на свою «Льдинку» в таком же траурном наряде, и в его взгляде читалось не просто одобрение — читалось восхищение ее дерзостью. Она была его отражением, его самой дерзкой и блестящей победой.

Но стоило его взгляду оторваться от нее и скользнуть по остальным гостям, по мне, по священнику — он мгновенно менялся. Живой огонь в его голубых глазах гас, сменяясь ледяной, скучающей пустотой. Он снова становился тем самым холодным денди, для которого все вокруг — лишь скучный фон для его единственной драгоценности. Мое черное платье удостоилось лишь доли секунды его внимания, прежде чем было отброшено как нечто незначительное.

А затем Каспер. Он стоял у алтаря, неподвижный. Он даже не обернулся. Его безразличие было иным, нежели у Энтони. Не пресыщенным, а абсолютным. Пустотным. Будто его здесь вовсе не было.

И в этот момент, глядя на них — на одного, сгорающего лишь от одного взгляда, и на другого, вечно холодного, — я поняла всю глубину своей жертвы. Мне предстояло связать жизнь с пустотой, в то время как рядом пылал огонь, который я могла лишь наблюдать со стороны.

Я сжала букет так, что шипы впились глубоко в ладонь, и пошла дальше, глядя прямо перед собой. Я шла к алтарю с высоко поднятой головой, неся свое черное знамя для тех, кто мог его увидеть. Даже если он — тот, кому это было меньше всего интересно.

Мы замерли у подножия алтаря. Отец, все так же сжимая мою руку своей железной хваткой, сделал последний, церемонный шаг вперед. И тогда Каспер повернулся.

Не резко. Не быстро. Медленно, словно его шею двигал не мускул, а невидимый механизм. Его голубые глаза, холодные и пустые, как осколки зимнего неба, наконец упали на меня. В них не было ни удивления от моего черного платья, ни интереса, ни осуждения. Ничего. Лишь плоское, безжизненное отражение происходящего.

Отец с неожиданной нежностью, которая казалась фальшивой и чужой, положил свою руку поверх нашей — его, все еще сжимающей мою, и моей, холодной и безвольной. Затем он снял свою, совершив этот символический жест передачи собственности, и отошел в сторону, растворяясь среди первых рядов гостей.

Его пальцы коснулись моей кожи. Они были сухими и холодными, как мрамор. Никакого трепета, никакого напряжения. Просто механический контакт. Он взял мою руку, и его прикосновение вызвало такую волну омерзения, что у меня перехватило дыхание. Мне захотелось вырваться, отпрянуть, вытереть кожу чем угодно.

Но я не сделала ни движения. Я лишь сжала зубы так, что заболела челюсть, и позволила ему вести меня вверх по ступеням алтаря. Каждый шаг давался с трудом, будто ноги были налиты свинцом. Платье, такое легкое и невесомое еще мгновение назад, теперь казалось неподъемным саваном.

Мы остановились наверху. Он отпустил мою руку так же внезапно, как и взял, словно выполнил необходимый ритуал и больше не видел в этом нужды. Его пальцы разомкнулись, и моя рука бессильно упала вдоль тела, онемевшая и ледяная.

Я подняла голову и встала напротив него, вынужденная смотреть прямо в его безжизненное лицо. Мы стояли так близко, что я могла разглядеть мельчайшие детали — идеально выбритую кожу, темные ресницы, которые не делали его взгляд мягче, легкую складку у губ, которая ничего не выражала.

И тогда мы оба, словно по команде, перевели взгляд на священника. Тот, бледный и слегка растерянный, но старающийся сохранить достоинство, начал свою речь. Его слова лились плавным, заученным потоком — о любви, верности, единении...

Они казались таким чудовищным лицемерием, такой насмешкой в этой ситуации, что мне захотелось засмеяться. Или закричать. Но я лишь стояла неподвижно, глядя куда-то в пространство между священником и Каспером, чувствуя, как каждое слово ложится на меня новым слоем льда. А он стоял напротив, абсолютно безучастный, слушая эту речь о вечных чувствах, которых между нами не было и никогда не будет.

Голос священника, размеренный и торжественный, витал под сводами, обрамляя наш брак в ложную поэзию обряда. Он произносил слова, которые для других пар были клятвами, а для нас — пустыми звуками, лишенными смысла.

— Готовы ли вы, Каспер Риццо, взять в жены Алессию Манфреди, — его вопрос прозвучал громко, обращаясь к неподвижной фигуре напротив меня. — Оберегать её, защищать, быть с ней в радости и в горе, в богатстве и в бедности?

Воздух застыл на мгновение. Каспер даже не повел глазом. Его ответ был выдохнут без малейшей паузы, без тени эмоций на идеально бесстрастном лице. Всего одно слово, плоское и безжисленное, как поверхность воды:

— Да.

Оно прозвучало не как клятва, а как констатация факта. Как подпись под деловым договором. В нем не было ни обещания, ни обязательства. Лишь холодное принятие условий сделки.

И тогда все взгляды, как один, устремились ко мне. Давление сотен глаз стало почти физическим, давящим на плечи. Священник повернулся ко мне, его лицо выражало натянутую серьезность.

— Готовы ли вы, Алессия Манфреди, стать женой Каспера Риццо, — его голос немного дрогнул, когда он произносил эти слова, будто и он чувствовал всю нелепость происходящего. — Жить с ним в богатстве и в бедности, в здравии и в болезни... — он сделал едва заметную паузу, и следующая фраза прозвучала тише, почти интимно, заставляя кровь приливать к лицу от унижения, — ...греть его постель?

Тишина, наступившая после этого вопроса, была оглушительной. Казалось, даже птицы замерли в небе. Я чувствовала, как бледнею, как ладони становятся ледяными и влажными. Все замерли в ожидании. Отец где-то в первом ряду, его взгляд, тяжелый и предупреждающий. Кармела, сжавшая руки в бессильной тревоге. Виолетта, чье присутствие я ощущала спиной, как тихую поддержку.

И я сама замерла. Внутри все сжалось в один тугой, болезненный комок. Готов ли я? Нет. Никогда. Готова ли я стать собственностью этого человека? Декорацией для его статуса? Готова ли я... греть его постель? От одной этой мысли по коже побежали мурашки омерзения.

Я стояла, не в силах вымолвить ни слова, глядя в пустые глаза человека, который должен был стать моим мужем. И в этой тишине, под взглядами всего нашего мира, я понимала, что мое «да» будет не согласием, а капитуляцией. Последним гвоздем в крышку моего гроба.

И в этой звенящей, напряженной тишине резко, как выстрел, прозвучал ее голос.

— Стойте! — крикнула Виолетта. Ее голос, обычно такой уверенный, сейчас дрожал от гнева и отчаяния. Она сделала шаг вперед, ее черное платье колыхнулось.

Но она не успела сказать ничего больше.

Энтони, сидевший рядом, среагировал с молниеносной скоростью хищника. Его рука, сильная и быстрая, метнулась вперед и легла ей на рот, грубо заглушая любые дальнейшие слова. Ее глаза, широко распахнутые от ярости и недоверия, уставились на него, полные огня.

Он не смотрел на нее. Его ледяной взгляд был устремлен вперед, на священника, на Каспера, на меня, выражая лишь одно — эту церемонию необходимо завершить. Немедленно. Без сцен.

— Мммфф! — донеслось из-за его ладони, заглушенный, яростный возглас Виолетты. Она пыталась вырваться.

Но Энтони был сильнее. Не говоря ни слова, не проявляя ни малейших эмоций, он мощным движением развернул ее и, прижимая к себе, почти потащил прочь от алтаря, обратно к зияющим дверям особняка. Он наклонился к ее уху, его губы шевелились, произнося тихие, быстрые слова, которые никто, кроме нее, не мог расслышать.

Она сопротивлялась, откидывая голову, пытаясь вырвать руку. Я видела, как она что-то яростно шептала в ответ, ее глаза бросали в его сторону молнии. Она огрызалась, как загнанная кошка.

И вот они скрылись в темном проеме дверей. И в тот самый миг, когда тень поглотила их, мне показалось — нет, я увидела — как плечи Энтони слегка содрогнулись. И сквозь приглушенный гул зала до меня донесся короткий, низкий, сдавленный звук. Не громкий смех, нет. Скорее, хриплый выдох, полный неподдельного, дикого веселья. Словно эта вся абсурдная ситуация — невеста в черном, его яростная жена, которую он тащит, как мешок с непослушным котенком, — была для него самым забавным зрелищем на свете.

Этот звук, такой неожиданный и неуместный, заставил меня вздрогнуть. Даже Каспер, казалось, на мгновение отвел взгляд от пустоты и устремил его на захлопнувшуюся дверь.

А на алтаре повисла новая, еще более гнетущая тишина. Шепот Виолетты был подавлен. Ее попытка вмешательства — грубо пресечена. А ее муж смеялся.

И снова все взгляды вернулись ко мне. Теперь еще более тяжелые, полные ожидания и немого вопроса. Священник, бледный и растерянный, сглотнул и повторил, его голос дрогнул:

— Готовы ли вы, Алессия Манфреди...

— Я.— прошептала я.