14. Пороховой погреб.
Я не успела сделать и трех шагов.
Воздух сдвинулся. Он не побежал за мной — он возник передо мной, преградив путь. Его движение было столь быстрым и бесшумным, что показалось телепортацией. Одна секунда — он у окна, следующая — его грудь в сантиметре от моего лица, заполняя все пространство, весь кислород.
Впервые за весь год я увидела на его лице не холодную маску, а нечто иное. Это не было ни гнев, ни ярость. Это было нечто более глубокое и первобытное. Абсолютная, безоговорочная реакция собственника, чью вещь пытаются взять.
Его рука стремительно взметнулась, и пальцы впились в мою челюсть с такой силой, что кости затрещали. Он не больно сжал — он зафиксировал, лишив меня возможности отвести взгляд. Его лицо склонилось к моему, и теперь я видела в его глазах не лед, а темную, кипящую бездну.
— Что? — его голос был низким, шипящим, почти звериным рыком. В нем не осталось и следа прежней отстраненности. Это был голос из того самого подполья, из тех самых трущоб, которые он так тщательно скрывал под дорогими костюмами. — Повтори. Что ты сказала?
Его пальцы сжались чуть сильнее, и в глазах потемнело. Дыхание стало горячим и тяжелым.
— Ты думаешь, это игра? — он прошипел, и его слова падали на меня, как удары хлыста. — Ты думаешь, ты можешь просто пойти и отдать мое кому-то? То, что принадлежит мне? Мою собственность? Мою бумагу?
Он выдержал паузу, его взгляд прожигал меня насквозь. Я смотрела ему в глаза.
— Твое тело, твое время, твое дыхание — все это куплено и оплачено. Каждый твой вздох принадлежит мне. И если я не беру его, это не значит, что его может взять кто-то другой. Это значит, что оно будет лежать здесь и гнить, пока я не решу иначе. Поняла?
Он потряс меня за челюсть, заставляя кивнуть.
— Ты никуда не пойдешь. Никогда. И ни к кому. Ты умрешь в этих стенах, и последнее, что ты увидишь, будет мое лицо. Это единственная данность в твоей жизни. Единственная правда. Вбила это в свою пустую голову?
Он отпустил мою челюсть так резко, что я едва удержалась на ногах. На коже остались красные, горящие отпечатки его пальцев.
Он отступил на шаг, его грудь все еще вздымалась от адреналина. Маска холодного безразличия медленно возвращалась на его лицо, но трещина была видна. Глубокая и опасная.
Он указал на дверь.
— Иди. Просто иди.
Я повернулась и вышла. И только в бесконечном глянцевом коридоре, в полной тишине, я подняла руку и коснулась пальцами горящих следов на своей коже.
И впервые за почти год я почувствовала что-то.
Что-то острое, живое и колючее. Что-то очень похожее на страх. И на странное, извращенное удовлетворение.
Я пробила лед. Я нашла дно. И оно было твердым.
Я завороженная пошла к себе в комнату на второй этаж. Ноги несли меня сами, будто я парила над глянцевым полом, а не шла по нему. В висках стучало, и на губах играла дурацкая, неконтролируемая улыбка. Я прикусила ее, пытаясь скрыть, но уголки губ предательски подрагивали.
Я нашла его. Не слабое место — нет, у него его нет. Я нашла кнопку. Спрятанную глубоко под слоями льда, гранита и циничного расчета.
Красную, аварийную, громкую кнопку.
И я ее нажала.
Не только слова о Вивиане, но и это. Угроза его собственности. Его праву владеть и распоряжаться. Его контролю.
Я вошла в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, слушая стук собственного сердца. Оно билось часто-часто, как у птички, но не от страха. От возбуждения. От щекочущего душу осознания собственной дерзости.
Какими бы мужчинами в мафии не были — расчетливыми, холодными, прагматичными — но все до единого, до последнего, это дикие, первобытные собственники. Их закон, их кодекс, их понятия — все выстроено вокруг этого. Ты можешь не трогать свою вещь годами, хранить ее на дальней полке, забыть о ее существовании. Но стоит кому-то другому протянуть к ней руку — и проснется зверь. Древний, свирепый, неумолимый.
Он не хочет меня? Прекрасно. Отлично. Но я — его. На бумаге, по закону его мира. И мысль о том, что к его помеченной собственности прикоснется кто-то чужой, оказалась сильнее всей его холодной логики. Она взломала его систему, заставила отреагировать инстинктом, а не расчетом.
Я подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение. Глаза блестели, а на щеках проступало красные отпечатки. Я провела по ним кончиками пальцев. Они горели. Я тронула свои губы — они все еще растягивались в этой сумасшедшей улыбке.
Почти год я была пустым местом. Призраком. Сегодня я снова стала вещью. Но вещью, которая внезапно обрела страшную, опасную силу — силу вызывать в нем бурю. Силу нарушать его безупречное самообладание.
Это была крошечная, ничтожная власть. Власть мухи, способной залететь в глаз и заставить вздрогнуть великана. Но после года полной беспомощности даже это ощущение было опьяняющим.
Я не знала, что буду делать с этим знанием. Не знала, к чему это приведет. Возможно, он теперь запрет меня на ключ. Возможно, усилит охрану. Возможно, найдет способ наказать так, что я пожалею о своем поступке.
Но сейчас это не имело значения. Потому что сегодня я не просто молчала и исчезала. Сегодня я заставила Каспера Риццо почувствовать что-то.
И впервые за почти год тишины, я услышала гром.
На следующий день я проснулась с одним четким намерением, горящим внутри, как раскаленный уголь. От вчерашней эйфории не осталось и следа — ее сменила холодная, цепкая решимость. Это был не порыв, а план.
Я вышла из комнаты, нарушив свой почти годовой ритуал затворничества до вечера. В ванной я посмотрела на свое отражение. Темные круги под глазами, бледная кожа. Но в глазах, таких потухших еще вчера, теперь тлел огонек.
Я чуть подкрасилась. Легкие, почти невесомые касания тонального крема, чтобы скрыть синеву под глазами. Немного туши на ресницы, чтобы взгляд стал ярче. Прозрачный блеск на губы. Это были простые, механические движения, которые я не совершала месяцами. Не для него. Ни в коем случае. Это было для меня. Чтобы скрыть следы ночи, чтобы поднять себе настроение, чтобы почувствовать на лице не только пыль одиночества, а что-то свое, знакомое. Это был маленький акт самоутверждения.
Я резко собрала темные волосы в высокий хвост. Я надела самые обычные шорты и простую хлопковую майку — одежду, в которой я когда-то жила, а потом забыла, как атрибут другой, «уличной» жизни, недоступной в этом стерильном дворце. Эта одежда и легкий макияж казались вызовом самому воздуху в особняке. Они были моими, от меня, а не от него.
Я вышла из комнаты и спустилась вниз. Мои босые ноги шлепали по холодному мрамору лестницы. Я не кралась, не старалась быть тихой. Я шла с прямой спиной, целенаправленно, нарушая своим видом, своей походкой, самой своей позой утреннюю тишину его идеального мира. Легкий аромат моего собственного парфюма, который я нанесла на запястья, плыл за мной, смешиваясь со стерильным запахом дома.
Мне нужно его найти. Мне нужно.
Не для того, чтобы извиниться. Не для того, чтобы что-то просить. Мне нужно было увидеть. Увидеть его реакцию сегодня, когда первая ярость улеглась. Увидеть, останется ли в его взгляде та трещина, или он снова заморозит ее своим ледяным безразличием. Мне нужно было подтверждение того, что вчерашнее было не сном. Что я действительно могу до него дотронуться.
Я прошла через гостиную, залитую утренним солнцем. Горничная, протиравшая пыль с уже идеально чистых поверхностей, замерла и смотрела на меня с нескрываемым изумлением, ее взгляд скользнул по моему лицу, уловив непривычные детали. Я проигнорировала ее. Я вышла в зимний сад — его там не было. Затем направилась к столовой.
И там, за большим дубовым столом, с чашкой черного кофе и планшетом в руках, сидел он.
Каспер.
Он был безупречен, как всегда. Темный костюм, белая рубашка без галстука. Он изучал какие-то графики, его лицо было спокойным и сосредоточенным. Казалось, вчерашнего взрыва не было и в помине.
Я остановилась в дверном проеме, нарушая собой эту картину утреннего спокойствия.
Он не поднял глаз сразу. Сначала он закончил читать абзац, медленно провел пальцем по экрану, и лишь затем его взгляд медленно, нехотя поднялся и уперся в меня.
Его глаза проделали тот же путь, что и вчера: по моему хвосту, по майке, по шортам, по босым ногам. Но затем его взгляд вернулся к моему лицу. И я увидела, как в его холодных, сфокусированных глазах промелькнула мгновенная, почти неуловимая оценка. Он увидел косметику. Он заметил усилие. Он понял, что это не спонтанный выход, а решение. Преднамеренное действие.
Ни одна мышца на его лице не дрогнула. Не было ни гнева, ни раздражения.
Теперь в его взгляде была... концентрация. Глубокая, изучающая, как у шахматиста, увидевшего неожиданный ход противника.
Он медленно, с наслаждением отпил глоток кофе, его глаза все еще прикованные ко мне.
— Ты что-то хотела, Алессия? — его голос был ровным, низким, без единой нотки вчерашнего шипения.
Я покачала головой, не отводя взгляда, чувствуя, как блеск на губах липнет друг к другу.
— Нет. Просто искала тебя.
Он поставил чашку на блюдце. Звонок фарфора прозвучал оглушительно громко в тишине. Его взгляд упал на мои накрашенные ресницы, затем снова встретился с моим.
— Ну что ж, — сказал он почти мягко, но в этой мягкости таилась сталь. — Нашла. Что будешь делать с этим теперь?
— Посижу с тобой, — проговорила я спокойно, делая шаг в столовую. Воздух, казалось, загустел от моего вторжения. — Или по бумагам нельзя?
Я решительно подошла и села рядом с ним за стол, на стул, который обычно пустовал. Дерево прохладное коснулось кожи через тонкую ткань шорт. Я положила руки на стол — небрежно, демонстративно, нарушая стерильный порядок его пространства.
Сначала я посмотрела на планшет. На непонятные графики и цифры, которые значили для него всё, а для меня — ничего. Затем медленно перевела взгляд на него. На его профиль, на сосредоточенное, непроницаемое лицо. Потом на его чашку с кофе — черную, без сахара, горькую, как и он сам. Потом снова на него. Задержалась на его руке, лежащей рядом с планшетом — сильной, с четкими сухожилиями, способной и к нежному прикосновению, и к сокрушающей хватке. Потом взгляд снова скользнул к планшету, будто мне было интересно. И наконец — снова на него. Прямо в глаза, когда он поднял их от экрана.
Моя наглая, тихая осада.
Он выдержал мой взгляд несколько секунд. В его глазах не было раздражения. Была лишь глубокая, расчетливая переоценка. Он видел игру. И принимал ее.
— По бумагам можно, — произнес он наконец, и его голос был ровным, почти обыденным, как если бы я спросила о погоде. Он сделал легкий, почти незаметный жест рукой, будто предоставляя мне место за своим столом, в своем пространстве, в своем времени.
Он не отстранился. Не прогнал. Он... разрешил. Принял мое присутствие как данность. Как новый, внезапно появившийся фактор в своем уравнении.
Затем он так же спокойно, как будто я была призраком, невидимкой, вернулся к своим графикам. Но я чувствовала — каждой клеткой кожи чувствовала — что теперь часть его внимания, пусть крошечная, отвлечена. Он больше не просто читал отчет. Он анализировал и меня. Мою позу, мое дыхание, сам факт моего молчаливого, настойчивого присутствия в сантиметре от него.
И в этой тишине, зазвеневшей между нами, началась новая игра. Без правил. Без объявления. Где моим ходом было просто сидеть здесь и дышать. А его — делать вид, что ему все равно, при этом полностью осознавая, что это уже не так.
И тогда я решилась. Сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Воздух перестал поступать в легкие, застыв густым и сладким от опасности.
Моя рука на столе лежала без движения. А потом она ожила. Она поползла к его руке. Медленно, давая ему время отдернуться, смахнуть меня, как назойливую муху, но при этом — быстро, пока не дрогнули пальцы и не иссякла вся моя наглость.
Я коснулась его кожи. Кончики моих пальцев легли на тыльную сторону его ладони. Она была теплой, почти горячей, и удивительно гладкой для мужской руки. Под тонкой кожей я почувствовала твердые, четкие кости и напряженные сухожилия.
Он замер. Абсолютно. Даже его дыхание, казалось, остановилось. Он не отдернул руку. Не вздрогнул. Он просто... застыл, превратившись в статую, по которой ползла моя дерзкая, дрожащая рука.
Я провела пальцем по его коже, очерчивая медленный, бессмысленный круг вокруг косточки на запястье. Легкое, едва ощутимое прикосновение, которое должно было свести с ума. Оно было нежным, почти ласковым, но в нем не было нежности. В нем был вызов. Исследование. Проверка границ.
А затем я разжала пальцы и положила всю свою ладонь поверх его руки. Полностью. Легко, без давления, просто накрыла его своей прохладной кожей его тепло. Мои пальцы лежали на его пальцах, моё запястье — на его запястье.
Это был момент чистейшего безумия. Акт абсолютного самоубийственного любопытства.
Я чувствовала, как под моей ладонью его рука медленно, очень медленно сжалась в кулак. Мускулы напряглись, сухожилия выступили рельефно. Это было не движение, чтобы отшвырнуть меня. Это было сдерживаемое, колоссальное усилие, чтобы не сделать этого. Чтобы не раздавить мою руку в своей.
Он медленно поднял на меня глаза. Не поворачивая головы. Только глаза. Зрачки сузились до булавочных головок, в них не осталось ни льда, ни расчета. В них была чистая, неразбавленная, животная ярость. И что-то еще... шок. Глубокий, первобытный шок от того, что его тронули без его разрешения. Что на его собственность посягнула сама собственность.
Он не сказал ни слова. Он просто смотрел на меня этим взглядом, который, казалось, прожигал меня насквозь, а его рука под моей была твердой, как гранит, и горячей, как расплавленное железо.
И я не отдернула руку. Я выдержала его взгляд, чувствуя, как по спине бегут мурашки от страха и странного, пьянящего торжества.
Я тронула льва. И он еще не решил, загрызть ли меня за это или...
Я придвинулась ближе. Стул мягко скрипнул по полу, сокращая и без того крошечную дистанцию между нами. Запах его дорогого парфюма, кожи и горького кофе ударил в нос, стал гуще, осязаемее.
Еще ближе. Я чувствовала исходящее от него тепло. Видела идеально выбритый уголок его челюсти, мельчайшую пору на коже у виска.
Я посмотрела ему прямо в глаза. Так близко, что наши дыхания почти смешались. Его зрачки были темными, бездонными колодцами, в которых клокотала ярость, а по краям плескалось ледяное недоумение.
И мои губы тронула улыбка. Не широкая, не дурацкая. А тонкая, чуть заметная, знающая. Уголки губ приподнялись всего на миллиметр, но это было красноречивее любого крика. Это была улыбка-лезвие. Улыбка, которая говорила: «Смотри. Я здесь. Я трогаю тебя. И ты ничего не можешь с этим поделать прямо сейчас».
Он замер, впиваясь в меня взглядом, пытаясь разгадать код этой улыбки, измерить глубину мого безумия. Его собственная маска треснула окончательно, и сквозь трещины прорывалось нечто дикое и неуправляемое. Его кулак под моей ладоной сжался так, что кости затрещали.
Тишина в столовой стала оглушительной, звенящей, натянутой до предела. Висела на острие ножа.
Мой большой палец медленно провел по сжатым, как камень, суставам его кулака. Движение было обманчиво ласковым, но по своей сути — дерзким вызовом. Яркой вспышкой, брошенной в лицо вечной зиме.
Я чуть наклонила голову, изучая его лицо. Его дыхание, которое он, казалось, задержал, вырвалось резким, коротким выдохом. Оно обожгло мою кожу жаром.
Затем моя вторая рука поднялась и присоединилась к первой. Теперь я накрыла его сжатый кулак обеими ладонями. Мои прохладные, почти ледяные пальцы мягко легли на его раскаленную кожу, создавая невыносимый контраст.
И в этот момент лед тронулся.
Его свободная рука метнулась вперед с отработанной молниеносностью. Его пальцы впились в мои запястья — не в одну, а сразу в оба — с такой сокрушительной силой, что у меня вырвался короткий, задыхающийся вздох. Это была не боль, а железная узда.
Он не оттолкнул меня. Он притянул.
Резким рывком он перетащил меня через пространство, отделявшее нас. Я чуть не слетела со стула, грудь моя ударилась о край стола, а лицо оказалось в сантиметре от его. Наши глаза встретились. В его взгляде не осталось ничего человеческого. Только плотоядный, первобытный огонь.
— Ты пытаешься растопить меня, Искорка? — его голос был низким, глубоким, бездонным шепотом, от которого по коже бежали мурашки. Он вибрировал в пространстве между нами, густой и опасный. — Ты думаешь, твоего жалкого тепла хватит, чтобы одолеть вечную мерзлоту?
Он сжал мои запястья еще сильнее, и я почувствовала, как под его пальцами пульсирует кровь. Он наклонился еще ближе. Его губы почти касались моей кожи.
— Твое легкомыслие пугает, — прошептал он, и в его голосе вдруг послышалась не ярость, а нечто более странное: ледяное, безжалостное любопытство. — Ты бросаешь искры в пороховой погреб и надеешься увидеть фейерверк.
Он резко отпустил одно мое запястье, но тут же его рука взметнулась вверх и вцепилась мне в волосы у затылка, не больно, но неотвратимо, фиксируя мое лицо перед своим. Его взгляд упал на мои губы, на эту предательскую, сумасшедшую улыбку.
— Ты играешь с температурами, которых не выдержит ни один металл, — его дыхание обожгло мою щеку. — Ты хочешь, чтобы я треснул? Чтобы я растаял? Или ты просто хочешь увидеть, что скрывается подо льдом?
Он держал меня так — одна его рука все еще сжимала мое запястье, прижимая мою ладонь к его кулаку, другая — в моих волосах. Мы были замерзшими в этой скульптуре борьбы и близости.
— Продолжай, — он произнес это почти беззвучно, и от этого стало еще страшнее. — Продолжай сыпать свои искры. Посмотрим, что вспыхнет раньше: твое мужество или мое терпение.
Он медленно, мучительно медленно отпустил мое запястье и высвободил свои пальцы из моих волос. Он отодвинулся от меня, выпрямился, поправил манжет рубашки. Его лицо снова стало маской, но глаза горели. Горели холодным, абсолютным пламенем.
Он больше не смотрел на меня с безразличием. Он смотрел на меня как на химическую реакцию. Как на аномалию, которую нужно изучить, чтобы контролировать.
— Иди, — сказал он тихо, его голос снова стал гладким и опасным, как лед на глубине. — Пока я еще позволяю тебе гореть.
Он повернулся к своему планшету, демонстративно закончив разговор. Но напряжение в его спине, в сжатых кулаках выдавало его. Искра была брошена. И теперь лед вычислял, как на нее ответить — потушить или разжечь в управляемый пожар.
А я, с дрожащими коленями и бешено стучащим сердцем, поднялась и вышла. На моих запястьях и в волосах горели отпечатки его пальцев. И я понимала, что только что разбудила нечто гораздо более страшное, чем гнев.
Я разбудила его холодный, безжалостный научный интерес.