2. Известие.
День когда Виолетта вернулась с медового месяца.
Я лежала на огромной кровати, свесив ноги и болтая ими в воздухе. Рядом, в своей роскошной люльке, сопел Нико. Его крошечные кулачки были сжаты, а ресницы, такие же длинные, как у папы, лежали на щеках. Кармела сидела в кресле рядом, не сводя с него глаз, и вязала что-то маленькое и голубое. В комнате пахло детской присыпкой и дорогим парфюмом — наша странная, но любимая смесь.
Вдруг у Кармелы на столике завибрировал телефон. Она глянула на экран, и лицо ее тут же озарилось — это звонила Виолетта!
— Привет, Виолетта! — почти пропела Кармела, поднося трубку к уху. — Как медовый месяц? — Я тут же привстала на локте, стараясь подслушать. — Загорела небось, как рак?
Я фыркнула, представив Ветту красной, как Фирари. Но Кармела вдруг замерла. Абсолютно. Она не двигалась, не моргая, уставившись в одну точку. Ее пальцы, перебирающие прядку, застыли.
— Мальчик?! — ее крик был таким пронзительным, что я вздрогнула, а Нико нахмурился во сне. — Ты сказала мальчик?!
Мальчик? У Виолетта мальчик? Серьезно?! Адреналин ударил в виски. Я слетела с кровати, как ошпаренная.
— Что там?! Что там?! — взвизгнула я, пытаясь вырвать телефон у Кармелы. — Дай мне телефон! Она про пол сказала, да? Дай!
— Погоди ты, дурная! Дай договорить! — отчитала она меня, отпихивая меня локтем, но на ее лице уже расцветала безумная, счастливая улыбка.
Я отскочила, но не сдалась, прыгая вокруг нее на одной ноге, как сумасшедшая. Эмоции переполняли меня! Мальчик! Настоящий наследник! Маленький Энтони! Я не сдержала еще один ликующий визг.
И все. Наш маленький тиран, Нико, которого мы с таким трудом укачали, счел это личным оскорблением. Его личико сморщилось, надулось, и он залился громким, требовательным плачем.
— Вот дура! — беззлобно прошипела на меня Кармела, уже переключаясь в режим мамы. — Ты разбудила его своим визгом!
— Сама ты его разбудила! — парировала я, но уже потише, заглядывая в люльку к орущему братишке. — Мама еще называется! Кричит на весь особняк!
Кармела уже не слушала меня. Она прижала телефон плечом к уху, бережно взяла Нико на руки и принялась его укачивать, приговаривая ласковые слова. Ее голос, обращенный к Виолетте, стал тихим, убаюкивающим:
— Тшшш, малыш, всё хорошо, мама тут... Ветта, извини, этот маленький тиран проснулся.
А потом ее лицо снова расплылось в счастливой улыбке, и она посмотрела на меня сияющими глазами.
— О боже, мальчик! Энтони, наверное, на седьмом небе! Поздравляю, родная! Поздравляю от всей души!
Я стояла рядом, все еще подпрыгивая от возбуждения, и широко улыбалась. Мальчик! У Виолетты будет маленький бандит! Я уже представляла, как буду его баловать, покупать ему самые крутые игрушки и учить всяким пакостям, от чего у Энтони будут дергаться глаза.
Кармела закончила разговор и положила телефон, все еще качая на руках успокаивающегося Нико.
— Ну что, — сказала она, сияя на меня. — Скоро у тебя появится новый объект для обожания. Готовься.
— Я всегда готова! — объявила я, гордо подняв подбородок. — Он будет самым модным малышом в штате! Я уже знаю, где купить крошечные кожаные куртки!
Кармела покачала головой, но в ее глазах читалось то же безумное счастье, что и у меня.
— Только без курток до его совершеннолетия, прошу тебя, — взмолилась она, но смеялась. — Одного сорванца в семье пока хватит.
Но я ее уже не слушала. Я уже листала в телефоне каталоги детских вещей, прикидывая, во что бы такое эдакое облачить будущего гангстера.
Прошло девять месяцев.
Я влетела в особняк Скалли, как ураган, с огромной сумкой, набитой детскими вещами. Кармела, к моему огромному сожалению, не смогла приехать — наш маленький тиран Нико подхватил простуду, и она осталась с ним. Но Шарлотта была здесь, и ее рыжие волосы сияли, как медный закат, скрашивая отсутствие Кармелы.
Мы устроились в большой гостиной. Виолетта восседала в глубоком кресле, как королева на троне, ее живот возвышался перед ней, как огромный, тугой шар. Мы с Шарлоттой сидели напротив. Стройные, легкие.
— Ну так что, Лючио так и не сказал, кого он выбрал? — спросила она у меня, отхлебывая свой безалкогольный коктейль.
— Папа? Ещё нет, — вздохнула я, играя соломинкой в своем мохито. — Тянет с решением, как всегда. Надеюсь, что всё закончится нормально.
— И я надеюсь, — кивнула она искренне.
Шарлотта молча наблюдала за нами, перебирая виноград в хрустальной вазочке. И вдруг Виолетта поморщилась. Сначала еле заметно, потом сильнее. Ее рука инстинктивно потянулась к животу.
— Ай, — прошептала она непроизвольно.
Шарлотта моментально встрепенулась, отложив виноград.
— Что случилось? — её голос прозвучал собранно, но с лёгкой тревогой.
Я замерла с бокалом на полпути ко рту. Виолетта поморщилась снова, и по ее лицу я увидела — это было не просто неудобство.
— Всё, — выдохнула она, уже понимая. Она медленно, с усилием поднялась с кресла. — Всё, девочки. Начинается.
В комнате повисла мгновенная, оглушительная тишина. Я застыла с широко раскрытыми глазами. Шарлотта вскочила на ноги, её лицо моментально перешло в режим полной боевой готовности.
— Твою мать, — выдохнула я, подскакивая с места так резко, что мой стакан с мохито полетел на пол со звонким хрустальным звоном. Мне было плевать.
— Я найду Шона, — бросила Шарлотта коротко и деловито и выбежала из гостиной, её шаги быстрые и чёткие по паркету.
Виолетта снова поморщилась, ее пальцы впились в ткань кресла. Я мгновенно оказалась рядом, моя рука легла поверх ее, тёплая и уверенная.
— Так, Виолетта, дыши, — прошептала я, глядя ей прямо в глаза, заставляя свое обычно беззаботное лицо стать собранным и серьёзным. — Вдох-выдох.
Она попыталась повторить, но дыхание сбилось.
— У вас... сумка... та, собранная в роддом? — спросила я, и у меня похолодело внутри.
Осознание ударило по ее лицу.
— Та, блять, нет! — вырвалось у нее резко, почти с отчаянием, и она зажмурилась от новой схватки.
Я на секунду застыла, но моя хватка на ее руке лишь усилилась.
— Ничего. Щас соберём. Блять. — Я оглянулась по сторонам, как бы ища ответы в интерьере гостиной. — Шарлотта! — крикнула я в пустоту, но та уже убежала. — Ладно, сама. Сейчас.
Я отпустила ее руку и рванула к двери, но на полпути развернулась, сорвала с дивана плед и сунула его ей в руки.
— Держи. Не знаю зачем, но держи. И дыши, чёрт возьми, дыши!
Я бегала по всем особняку, но ничего не нашла. Когда Энтони уже был там, то я забежала обратно.
— У вас тут нихера не найдешь! — крикнула я, разводя руками. — Я пять коридоров пробежала! А вы уже... всё нашли? Виолетта, ты как?!
Она не могла ответить. Новая волна боли сковала ее.
— Энтони... — прохрипела она, — Я не дойду... Я не смогу дойти...
Он не сказал ни слова. Он просто наклонился, одним плавным, мощным движением подхватил ее на руки. Она обвила его шею.
— Открывай дверь, — бросил он мне через плечо, и его голос был низким, властным.
Я кинулась выполнять, распахнув двустворчатую дверь настежь. Он понёс ее по коридору — быстрыми, уверенными шагами.
Мы вырвались на свежий воздух. Там уже был хаос. Шарлотта, вся красная, тыкала пальцем Шону в грудь. Лиам стоял у открытой двери чёрного внедорожника, его лицо было невозмутимым, но пальцы нервно постукивали по крыше.
Энтони пронёс Виолетту мимо них, не удостоив ни взглядом. Он бережно усадил ее на заднее сиденье, поправил подушку. Затем сел рядом. Лиам мгновенно рванул с места.
Машина исчезла за воротами, оставив меня, Шарлотту и Шона стоять на подъездной аллее в полной тишине. Я смотрела на пустое место, где только что была машина, и медленно выдохнула. Внутри все еще колотилось сердце.
Тот момент, когда Виолетта уже родила и Логану было два месяца.
Дверь распахнулась, и мы с Кармелой ввалились в гостиную, как ураган и его более спокойный предвестник. Я вся еще фонтанировала энергией после дороги, а Кармела была без Нико.
— Ой, а ты чего без него? — удивилась Виолетта, и я мысленно похвалила ее за наблюдательность.
Кармела цокнула языком, и на ее милом лице появилась та самая гримаса легкого раздражения, которую я знала так хорошо.
— Лючио сказал, чтобы я оставила его дома. У них там какие-то «важные семейные дела», — она сделала воздушные кавычки, и по ее тону было ясно, что ее это не особо устраивало. Я фыркнула. Папа и его «дела». Вечно он что-то затевает.
— Так он же маленький,— посмеялась Виолетта.
— Ну что у этого мафиозного мужчины в голове, я не знаю,— цокнула Кармела.
Но меня уже было не остановить. Мой взгляд упал на маленький сверток на руках у Шарлотты, и все остальное перестало существовать. Сердце ёкнуло где-то глубоко внутри.
— Покажите мне. Покажите, — зашептала я, почти бегом подходя к дивану и опускаясь на ковер рядом со Шарлоттой, не обращая внимания на дорогой ковер. — Божечки, он такой маленький! — мой голос сорвался на восторженный визг, который я не могла сдержать. — Нико та совсем уже большой, а этот... этот просто крошечный!
И мы замерли. Все вчетвером. Виолетта, уставшая, но сияющая. Шарлотта, держащая Логана с такой нежностью, будто он хрустальный. Я, сидящая по-турецки на полу и не могущая оторвать от него глаз. И Кармела, присевшая на край дивана, ее легкое раздражение растаяло, сменившись теплой, мягкой улыбкой.
Мы не говорили. Не сплетничали. Мы просто сидели и смотрели. Смотрели, как Логан во сне шевелит губками, как его крошечные ресницы трепещут на щеках. Смотрели, как Шарлотта нежно покачивает его, а на её лице застыла умиротворённая, почти святая улыпка. В этот момент не было ни мафии, ни споров, ни папиных таинственных «дел». Была только эта тихая, мирная комната, полная любви к этому маленькому человеку, который уже смог объединить нас всех своим маленьким тельцем.
Позже мы с Шарлоттой унесли Логана в угол комнаты, и я не могла нарадоваться. Он был таким идеальным. Таким хрупким. Я качала его на руках и не могла удержаться от шепота.
— Слушай сюда, малыш, — шептала я ему, пока Шарлотта улыбалась нам обоим. — У меня тут свои дела. Один тип... ледышка. Но я его растоплю, вот увидишь. А ты будешь моим самым главным сообщником. Ладно? Мы с тобой горы свернем. Буду тебе самые крутые тачки покупать и учить, как крушить сердца. Лучше, чем твой папа.
Я говорила ему о своем будущем муже, о том, кого выберет папа. Говорила о своем страхе и своем ожидании. И он слушал, его синие глазки смотрели на меня так серьезно, будто он и правда все понимал. В этом крошечном создании была какая-то магия, которая заставляла говорить самые сокровенные, еще даже не оформившиеся мысли.
Потом мы разъехались. Я сидела в машине и смотрела на темнеющие улицы, а в голове у меня все еще стоял образ этого маленького личика и чувство той тихой, мирной комнаты. И я знала, что ради этого — ради таких моментов, ради семьи, ради вот этой хрупкой новой жизни — можно пережить все что угодно. Даже папины «важные семейные дела».
Машина плавно замерла у подъезда нашего особняка. Мы с Кармелой вышли на прохладный ночной воздух, который пах дождем и мокрым асфальтом. Тишина после шумного дня в особняке Скалли казалась оглушительной. Я все еще была полна впечатлений — крошечные пальчики Логана, его серьезный взгляд, умиротворение на лице Виолетты.
— О чем задумалась? — мягко произнесла Кармела, пока мы поднимались по ступенькам к парадной двери. Ее голос прозвучал особенно тепло в этой тишине.
Я толкнула тяжелую дверь, впуская нас в холл, где пахло дорогой полировкой и спатифиллумом. Скинула туфли и потянулась, чувствуя приятную усталость в мышцах.
— Думаю, кого папа выберет мне в мужья, — выдохнула я. — А точнее, кого уже выбрал. Просто тянет с объявлением, как всегда. Держит в интриге.
Я прошла в гостиную и плюхнулась на диван, уткнувшись лицом в прохладную шелковую обивку. Голос мой прозвучал глухо, но в нем слышалась вся моя тревога и нетерпение.
Кармела села рядом, ее движение было плавным и успокаивающим. Она положила руку мне на спину, и через ткань я почувствовала ее тепло.
— Мне кажется, что кого-то прикольного, — улыбнулась она, и в ее голосе зазвучала легкая, обнадеживающая игра. — Твой отец, при всей своей... строгости, — она выбрала слово помягче, — Он же не монстр. Он видит тебя. Видит, какой ты огонь. И вряд ли захочет этот огонь тушить, подобрав тебе какого-нибудь скучного. Он найдет тебе... достойного соперника.
Я перевернулась на спину и посмотрела на нее. Ее карие глаза смотрели на меня с такой верой, что мне на мгновение стало легче.
— Ой, как же я надеюсь, — я посмеялась, но в смехе слышались нотки нервозности. — Чтобы был хоть капельку интересный. Чтобы с характером. А то я скучающего придурка с деньгами на третьем свидании придушу во сне.
Кармела рассмеялась, ее смех был тихим и мелодичным, наполняя теплом большую гостиную.
— Вот видишь? Ты сама знаешь, чего хочешь. А твой отец... он чувствует людей. Он найдет того, кто сможет с тобой совладать. Или... кому ты захочешь подчиниться сама.
Ее слова повисли в воздухе, такие простые и такие верные. Я закрыла глаза, представляя себе не абстрактного «жениха», а кого-то реального. С лицом. С характером. С огнем в глазах, который не уступит моему.
— Ладно, — выдохнула я, открывая глаза и садясь. — Буду верить в лучшее. А если нет... сбегу к Виолетте. Пусть Энтони прячет меня от папиного гнева.
Кармела снова рассмеялась и потрепала меня по волосам.
— Иди спать, мечтательница. Утро вечера мудренее.
Я кивнула и побрела к себе, оставляя ее в гостиной. На душе было и тревожно, и странно спокойно одновременно. Как перед прыжком с высоты — страшно, но чертовски интересно, что будет дальше.
Я зашла к себе в комнату и бахнулась на кровать, как мешок с костями. Пружины жалобно взвизгнули. Взгляд уставился в потолок, где причудливая тень от уличного фонаря напоминала то ли дракона, то ли спираль ДНК.
Тишина в комнате была густой, звенящей, нарушаемой только мерным тиканьем часов на прикроватной тумбочке. А в голове, вопреки всем стараниям думать о чем-то приятном, всплыл тот самый взгляд. Ледяные, пронзительно-голубые глаза Каспера Риццо. Те самые, что видели так много боли, что, казалось, вовсе разучились выражать что-либо, кроме холодной пустоты.
Меня пробрало до дрожи. Не от страха, нет. От чего-то другого. От осознания той бездны горя, что скрывалась за этим ледяным фасадом. И от странного, щемящего чувства, которое это осознание во мне вызывало.
— Сколько они с Вивианой были муж и жена, интересно... — прошептала я себе под нос, и мой голос прозвучал глухо в тишине комнаты.
Я повернулась на бок, уткнувшись лицом в прохладную подушку. Представила его. Не того замкнутого, холодного дона Риццо, каким он был сейчас. А того, каким он был тогда, с ней. Насколько иным был его взгляд? Смеялся ли он? Говорил ли тихие, нежные слова, которые слышала только она?
Они должны были быть счастливы. Хотя бы какое-то время. Иначе откуда бы взяться такой всепоглощающей боли после ее ухода? Так не горюют о том, что не имело цены.
Мне стало не по себе. Неловко от этих мыслей, от этого несанкционированного вторжения в чужое горе. Но остановиться не получалось. Мой мозг, всегда такой быстрый и поверхностный, вдруг увяз в этой истории, пытаясь разгадать загадку человека, который казался мне простым и понятным — ледышкой, которую нужно растопить.
Теперь он виделся мне сложным. Сломанным. Потерявшим часть себя. И моя детская игра «растопить льдинку» вдруг показалась наивной и глупой. Как можно растопить лед, под которым — бездонный океан боли? Ты либо утонешь в нем сама, либо так и останешься на поверхности, скользя по холодной, непроницаемой глади.
Я с силой выдохнула в подушку, пытаясь выгнать эти мысли. Но они не уходили. Они витали в темноте, как призраки, заставляя меня ворочаться с боку на бок. И вместе с ними приходило странное, новое для меня чувство — не просто любопытство, а какое-то щемящее участие. И желание... не растопить, а понять. Узнать, каким он был до того, как мир для него померк.
Но как подступиться к такой крепости? Особенно если ты — Алессия, вечно болтающая, вечно все превращающая в шутку. Он даже разговаривать со мной не станет. Разве что бросить очередную колкость или ледяной взгляд.
С этими невеселыми мыслями я наконец провалилась в беспокойный, обрывистый сон, где ледяные глаза смотрели на меня из темноты, а я не могла понять — то ли это вызов, то ли крик о помощи, который никто не слышит.