Венец из пепла

Комната была наполнена утренним солнцем, которое играло бликами на флаконах духов и украшениях на туалетном столике. Сегодняшний день витал в воздухе — особенный, трепетный и немного тревожный. Сегодня была свадьба Виолетты.

Я провела кистью по ресницам в последний раз, критически изучая свое отражение. Мятное платье, цвета прохладной морской волны, идеально сидело на мне, мягко ниспадая чуть ниже колен. Вдруг в зеркале возникло еще одно лицо. Теплые, заботливые руки обняли меня сзади, а подбородок нежно уперся в мое плечо.

— Куда ещё краше-то, Алессия? — проговорила Кармела, и ее голос, бархатный и спокойный, словно окутал меня уютным пледом. От нее пахло привычной, успокаивающей смесью детской присыпки и молока, но едва уловимый, цветочный парфюм старался это перебить. Она была в своем нежно голубом платье.— Ты и так сейчас очень красива. Сияешь.

Я фыркнула, но на губах играла непослушная улыбка.

— Ну, это же свадьба, Кармел. Торжественное событие. А не поход в соседнюю забегаловку за кофе, — я цокнула языком, поворачиваясь к ней на стуле. Платье мягко зашуршало. — Ладно, признавайся, папа не обмолвился хоть словечком? Кто мой загадочный будущий муж?

Кармела отвела взгляд, и в ее глазах мелькнула тень той самой тревоги, что витала и во мне, только по другой причине. Она вздохнула, поправляя складку на моем плече.

— Нет, солнышко, еще не говорил. Лючио раскрывает карты только в самый последний момент. Ты же знаешь его правила.

— Знаю-знаю, — протянула я мечтательно, подпирая подбородок рукой. — Мне так интересно! Ну вот представь: а что если он будет не старым и скучным, а каким-нибудь... горячим мужчиной? — я не сдержала хихиканья.

Кармела улыбнулась моему восторгу, но ее улыбка была грустной, будто она знала что-то такое, о чем мне пока не говорили.

Я поднялась со стула, отряхнула невидимые пылинки с нежного полотна платья и выпрямилась во весь рост, чувствуя, как шелк ложится по фигуре. Затем посмотрела на Кармелу прямо, поймав ее беспокойный взгляд. Во мне играла молодая, бунтарская кровь.

— Скажи честно, — я кокетливо выгнула бровь, — я действительно должна хранить эту самую невинность до гроба? Ну вот чисто гипотетически... если я на этой свадьбе встречу  кого-то и мы потрахаемся?

Лицо Кармелы моментально стало серьезным, все ее материнские инстинкты будто встали на дыбы.

— Алессия, немедленно сплюнь через левое плечо! — она даже перекрестила меня быстрым движением руки. — Не смей даже шутить о таком! Лючио, он тебя убьет. В прямом смысле этого слова.

Я лишь рассмеялась ее суеверной панике, кружась перед зеркалом.

— Да брось ты! Папа не убьет меня. Ни за что. Он же меня обожает, ты сама это знаешь лучше всех. Я его принцесса.

Кармела подошла ко мне ближе, и ее лицо смягчилось. Она взяла мои руки в свои, и ее ладони были теплыми.

— Именно потому я и волнуюсь, детка. Именно потому. Любовь отца — страшная сила. Она и защищает, и... калечит. Будь осторожна в своих мечтах сегодня, хорошо?

Она потрепала меня по волосам, и ее взгляд говорил гораздо больше, чем слова. В нем была и любовь, и предостережение, и безмолвная мольба быть благоразумной.

— Ты же знаешь, что Виолетта выбрала красное платье на свадьбу? — я улыбнулась, ловя на себе ее изумленный взгляд.

— Серьезно? — Кармела приподняла брови, и в уголках ее губ заплясали веселые искорки. — Ну что ж, будет яркой вишенкой на торте. Никто не усомнится, кто тут главная невеста.

— О нет! — фыркнула я, подмигивая. — Там будет не «вишенка», а настоящая Кровавая Мэри в подвенечном наряде. Ладно, пошли, а то заставим ждать нашу «кровавую» невесту.

— Только, умоляю, не выпей слишком много вина, ладно? — она покачала головой, но смех ее был легким и беззаботным.

— Я подумаю над этим строгим запретом, — с преувеличенной важностью цокнула я языком, и мы, переплетя руки, вышли из комнаты.

Идиллический настрой слегка пошатнулся, едва мы вышли в холл. Мафиозный мир, частью которого мы были, жесток и непредсказуем. Отец никогда не позволял себе об этом забывать. Потому у особняка уже дежурило около двадцати человек охраны — суровые, непроницаемые мужчины в отутюженных черных костюмах, с буграми подмышечных кобур и проводами гарнитур в ушах. И тем более настаивал на этом Энтони. Он еще тот стратег, просчитывает каждый шаг, каждую возможность риска. А уж после того, как в его жизни появилась Виолетта, его осторожность и вовсе граничила с паранойей. Казалось, сегодня на территории будет куда больше охраны, чем самих гостей.

Мы вышли из особняка под пристальными, но почти невидимыми взглядами охранников и скользнули в глубь черного Мерседеса, уже ожидавшего у подъезда. Салон пахнет дорогой кожей и едва уловимым ароматом сигары.

Папа уже сидел в просторном кресле, откинув голову на подголовник. Его карие глаза, обычно холодные и оценивающие, смягчились при нашем появлении. Он потянулся к Кармеле, обнял ее за талию и легонько, почти по-отечески, поцеловал в щеку. Она его жена. Хоть и старше меня всего-то почти на три года, но в ее взгляде на него читалась та самая бездна понимания и тихой силы, которая и скрепляет наш странный, опасный мир.

Затем его взгляд упал на меня.

— Алессия, — проговорил он мягко, но в его голосе слышалась сталь, привыкшая к беспрекословному повиновению. — Контролируй себя в напитках сегодня, ладно? Не заставляй меня волноваться.

— Ладно, пап, — я нарочито громко вздохнула и цокнула языком, демонстрируя легкое недовольство, но в душе зная, что перечить ему бесполезно.

Машина тронулась бесшумно, словно корабль, отплывающий от берега. Наш кортеж, состоящий из трех таких же черных автомобилей, медленно выехал с охраняемой территории нашего особняка и взял курс на специально приобретенную для торжества землю.

Дорога заняла около часа. Я смотрела в тонированное стекло на мелькающие пейзажи, постепенно сменяющиеся на более зеленые и ухоженные. Наконец, мы свернули на заасфальтированную дорогу, упершуюся в массивные чугунные ворота. Охранники на входе, узнав кортеж, молча пропустили нас.

Мы остановились на огромной, поражающей своими размерами территории. Прямо перед нами высился новый, современный особняк из стекла и бетона — явно последнее приобретение Энтони. Но свадьба должна была проходить не внутри, а снаружи. И это зрелище заставляло замереть дыхание.

На идеально подстриженном изумрудном газоне раскинулся целый шатер из белого тюля и гирлянд мерцающих огней. Повсюду были расставлены изящные кресла, а вдалеке виднелась арочная беседка, увитая живыми белыми розами и пионами. Слуги в ливреях суетливо сновали между столами, накрывая их хрусталем и фарфором. И повсюду, как тени, замерли все те же бесстрастные охранники, своими суровыми лицами резко контрастируя с воздушной, праздничной атмосферой.

Машина плавно замерла на засыпанной мелким гравием площадке. Едва шофер открыл дверь, я выпорхнула наружу, даже не дожидаясь, пока папа выйдет своим важным, неторопливым шагом. Воздух был густым и сладким от запаха готовящихся угощений и цветочных ароматов.

Я поймала взгляд Кармелы и кивнула в сторону величественного особняка из стекла и бетона. Мы были солидарны без слов. Первым делом — к ней. К Виолетте.

— Пап, мы на минуточку, — бросила я через плечо, уже делая первые шаги по нагретой солнцем плитке.

Папа что-то неодобрительно пробурчал насчет этикета и гостей, но его голос тут же потонул в общем гуле. Мы с Кармелой, подхватив подолы платьев — мое мятное и ее нежно-голубое, — почти побежали по идеально подстриженному газону, обходя группы гостей и безучастных охранников.

Внутри особняка царила прохлада и предпраздничная суета. Слуги с подносами метались между гостиной и террасой. Какой-то мужчина в костюме с бабочкой, увидев наши озадаченные лица, сам предложил, едва взглянув на нас:

— Невеста на втором этаже, первая дверь направо.

Мы ринулись к лестнице, не благодаря, лишь кивнув. Мое сердце стучало где-то в горле — не от бега, а от предвкушения. Я так хотела увидеть ее! Увидеть, во что она облачилась, какова она в этот судьбоносный день.

Лестница была широкой, мраморной. Наши каблуки отстукивали по ней быструю, нервную дрожь. Второй этаж встретил нас тишиной, контрастирующей с шумом внизу.

— Первая направо, — прошептала Кармела, и ее голос прозвучал немного сдавленно.

Я кивнула, уже видя ту самую дверь. Сделав последний рывок, я без стука, повернула ручку и распахнула ее.

Я стояла в дверях, облокотившись о косяк, и не могла сдержать ухмылки. Виолетта замерла перед зеркалом в своем алом безумии, и зрелище было поистине эпическим.

— Ну что, готова устроить самый громкий скандал в высшем обществе? — бросила я весело, ловя ее взгляд в отражении.

Она обернулась, и я увидела себя рядом с ней — свое отражение в мятном платье. Загар, темные волны волос, дерзкие стрелки — все было на месте, все как я люблю. А прямо за мной, словно мое собственное, но более спокойное и элегантное альтер-эго, замерла Кармела в своем нежно-голубом, с идеальной низкой прической. Наши лица в зеркале выражали полный спектр эмоций: шок, дикое восхищение и легкий, неподдельный ужас. Это было гениально.

Кармела опомнилась первой.

— Боже правый, Ветта, — прошептала она, делая шаг внутрь. Ее взгляд скользил по алым складкам. — Ты выглядишь... ошеломляюще. Абсолютно не как невеста. И абсолютно потрясающе.

— Я же говорила, что она это сделает! — фыркнула я, подходя ближе и обходя Виолетту, как шедевр современного искусства. Восторг пульсировал во мне. — Кровавая Мэри во всей своей красе. Ты сейчас ослепишь бедного Энтони насмерть. Он в обморок упадет у алтаря.

— Надеюсь, нет, — улыбнулась она мне через зеркало, и в ее улыбке читалось знакомое мне упрямство. — Мне еще с ним жить долго и счастливо.

Визажист закончила, и Виолетта поднялась. Платье зашелестело, такое же дерзкое и непокорное, как и она сама. Я тут же схватила ее за руку — холодную, чуть дрожащую.

— Давай, покажись! Все уже в сборе. Территория просто ломится от гостей. И эти журналисты... кажется, их тут половина города. Энтони не поскупился.

— Он никогда не скупится на то, что действительно важно, — тихо сказала Кармела, и я кивнула, хоть и не была в этом так уверена, как она. Для меня важнее была сама Виолетта и этот ее безумный, великолепный поступок.

Мы вывели ее на террасу. Вид открывался, как сцена перед началом спектакля: идеальный газон, беседки, толпа нарядных акул из высшего общества, и повсюду — наши тени в черных костюмах, охрана. Воздух гудел.

И вдруг Виолетта сломалась. Голос ее сорвался, стал тонким и испуганным.

— Мне страшно. Может, не стоило надевать красное? Это же ошибка, правда? Надо было белое, как все... А макияж? Как макияж, он не поплыл? И цветы! Боже, где же цветы?!

Она заломила руки, и я увидела в ней не ту дерзкую девчонку, что грозилась переспать с кем-нибудь на свадьбе, а просто напуганную невесту. Мы с Кармелой мгновенно переглянулись. Без слов. Она взяла ее за руки, а я шагнула ближе, заставив Виолетту посмотреть на меня.

— Виолетта, хватит нервничать, — сказала я, глядя прямо в ее глаза, вкладывая в свой голос всю свою уверенность, которую только могла собрать. — Ты выдержала столько мусора, столько драм, а свою же собственную свадьбу, свой триумф, не можешь пережить? Соберись, красотка. Ты затмишь всех и вся сегодня. И Энтони это обожает.

Она сделала глубокий, дрожащий вдох, и паника в ее глазах начала отступать, сменяясь решимостью. Та самая, знакомая мне решимость.

— Я просто волнуюсь, — выдохнула она тише. — Просто... очень сильно волнуюсь. Накиньте фату, пожалуйста. Быстрее.

Я кивнула и взяла с подставки эту самую фату — короткую, дерзкую, с алым кружевом, идеально подходящую ей. Не скрывать, а дразнить.

— Готовься к своему выходу, королева, — прошептала я, накидывая шелковый тюль на ее прическу.

Дымка упала на ее лицо, превращая мир в тайну. Она выпрямилась, и я увидела, как ее плечи расправляются, а дыхание выравнивается. Сквозь кружево она смотрела на нас — на меня в мятном и на Кармелу в голубом. На своих подруг.

Мы взяли ее под руки и подвели к тяжелым дубовым дверям. Дорожка, усыпанная лепестками, гости, застывшие в ожидании. И он в конце. Спиной, но я узнавала его осанку.

— Удачи, кровавая невеста, — шепнула я, сжимая ее холодную руку в своей.

— Ты прекрасна, — голос Кармелы дрогнул.

И я чувствовала, как бьется ее сердце. И как бьется мое. Готовое к тому, чтобы наслаждаться этим безумным, идеальным зрелищем.

Мы с Кармелой заняли свои места в первом ряду, справа от алтаря. Я ерзала на стуле, с трудом сдерживая нетерпение. Воздух звенел от приглушенных разговоров и предвкушения. И вот зазвучала музыка — торжественная, плавная.

Все головы повернулись к началу аллеи, усыпанной лепестками. И она появилась.

Виолетта. В своем алом платье. Оно было ослепительным, дерзким, совершенным. Она шла с отцом, прямая и гордая, и казалось, платье пылало вокруг нее собственным огнем. Я задохнулась от восторга.

И тут же, словно противная мушка, прозвучал шепоток сзади, тонкий и ядовитый:

— Красное? На своей свадьбе? Как вульгарно...

Я обернулась молнией. Это была одна из тех кислых светских ханж, которых Энтони по какой-то причине счел нужным пригласить. Я прищурилась.

— Рот закрыла, — тихо, но четко прошипела я, вкладывая в слова всю свою ненависть к таким вот пересудчицам.

Рядом со мной Кармела напряглась и бросила на меня предупредительный взгляд. Соседка-сплетница осеклась на мгновение, ее надутые губки сложились в обиженную бантику. Ее зеленые глаза расширились от возмущения.

— Что ты сказала? — она прошептала уже громче, с вызовом. — Ты мне рот закрыла?

Во мне что-то щелкнуло. Я сладко улыбнулась ей, оскалив зубы, как голодная акула.

— Я тебе сейчас не только рот закрою, милочка. Обещаю, ты надолго запомнишь, как делать замечания о платье невесты на ее же свадьбе.

— Алессия, хватит, — тихо, но властно прошептала Кармела, положив свою прохладную руку мне на запястье. Ее хватка была железной. — Не сейчас. Смотри.

Ее спокойный тон остудил мой пыл. Я с силой выдохнула, послав зеленоглазой сплетнице последний убийственный взгляд, и повернулась обратно.

И забыла обо всем. Виолетта уже стояла у алтаря рядом с Энтони. Алое платье сияло на фоне его строгого черного костюма. Он смотрел на нее не с ужасом или осуждением, а с таким обожанием и гордостью, что у меня екнуло сердце. В его взгляде читалось лишь одно: она была его идеалом, его огненной, непокорной королевой, и никакое другое платье не подошло бы ей больше.

Я откинулась на спинку стула, и злость моментально улетучилась, сменившись теплой волной умиления. Пусть шепчутся. Пусть осуждают. Она была прекрасна, а он — счастлив. И это был единственный момент, который имел значение.

Воздух застыл, густой и тяжелый, будто перед грозой. Даже птицы, казалось, притихли в листве. Священник, бедняга, выглядел совершенно растерянным, будто его сценарий внезапно порвали у него на глазах. Он поправил очки и, запинаясь, начал свои заученные слова:

— Готовы ли вы, Энтони Скалли, взять в жены Виолетту Скалли...

Я видела, как Энтони слушает, не двигаясь, его взгляд прикован к Виолетте. И когда прозвучало его «Да», от этого одного слова по спине побежали мурашки. Оно было тихим, но в нем не было ни миллиметра сомнения. Как приговор. Как обет, данный не на словах, а на крови.

Священник, воодушевившись, попытался вернуть все в привычное русло, углубившись в обеты о защите и верности. Но Энтони не дал ему закончить. Его глаза, все это время не отрывавшиеся от Виолетты, сузились, и в них вспыхнула та самая хищная искра, которую я знала слишком хорошо.

— Клянусь.

Слово прозвучало тихо, но оно ударило, как выстрел. Твердое, как сталь, и обжигающее, как пламя. Оно висело в воздухе, нарушая все каноны.

Бедный священник замер с открытым ртом. Его брови поползли к волосам.

— Простите... что? — пробормотал он, и его голос дрогнул.

Энтони медленно, с убийственным спокойствием, повернул к нему голову. Его взгляд, полный холодной насмешки и непререкаемой власти, скользнул по лицу ошарашенного человека. Уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке.

С рядов, где сидели «деловые партнеры» моего отца и Энтони, донесся сдержанный, низкий смех. Кто-то хмыкнул, кто-то одобрительно кивнул. Они понимали. Они понимали язык силы, язык клятв, которые даются раз и навсегда.

— Я сказал, что клянусь, — повторил Энтони. Он не повысил голос, но в его бархатном тембре зазвенела сталь. Это было не объяснение. Это было напоминание. Всем. И особенно Виолетте.

Священник, побледнев, заерзал с книгой и поспешно перевел взгляд на Виолетту, явно желая поскорее перейти к более безопасной части.

— Готовы ли вы, Виолетта Скалли, взять в мужья Энтони Скалли... — он затараторил, чуть ли не проглатывая слова, — идти с ним в огонь и воду... подставлять плечо... согревать постель и любить его?

Виолетта смотрела прямо в синие глаза Энтони, в ту самую бездну уверенности. И ее ответ родился мгновенно, без тени колебаний.

— Да, — прозвучало твердо и ясно. В этом слове была вся ее огненная натура, вся ее преданность.

Священник, ободренный, сделал последний вдох для заключительного вопроса о верности. Но Виолетта его опередила. Она не стала ждать. Она знала правила этой игры.

— Клянусь, — сказала она, и ее голос прозвучал так же твердо и обжигающе, как его. Это была не просто клятва. Это был ответный выстрел. Клятва Скалли.

В наступившей тишине я не сдержала сдавленный, непроизвольный смешок. Это было слишком идеально, слишком по-нашему. Я тут же прикрыла рот ладонью, но плечи мои предательски тряслись, а в глазах выступили слезы — смеха и дикой гордости за подругу.

Священник, окончательно сбитый с толку этой парой, которая кроила церемонию под себя, поспешно провозгласил, запнувшись:

— Тогда я объявляю этот союз полностью... полным! Жених, можете поцеловать невесту.

После всего этого началось то, что я ждала больше всего.

Воздух все еще дрожал от выстрелов и смеха, когда Виолетта, ухмыляясь, повернулась спиной к толпе девушек. Ее алый букет взмыл вверх, описал высокую дугу и будто сам бог Амур направил его прямиком в мои руки. Я поймала его с легкостью, почти не глядя, и торжествующе взметнула над головой под одобрительные возгласы и смех.

Эйфория ударила в голову, как шампанское. Я тут же увидела своего отца, который не отпускал Кармелу с талии, смотря на все с той спокойной ухмылкой патриарха, который знает все наперед. Я подошла к ним, помахивая букетом перед самым его носом.

— Ну что, пап? — кокетливо протянула я, подмигивая. — Букет пойман, судьба зовет! Так кто же мой будущий муж-то? Когда уже представлять?

Папа медленно повернул ко мне голову. Его карие глаза, обычно такие пронзительные, сейчас светились теплой, отеческой усмешкой. Он ласково потрепал меня по щеке, а затем его взгляд стал загадочным, непроницаемым.

— Узнаешь, когда надо будет, — произнес он спокойно, и в его голосе звучала та непоколебимая уверенность, которая не оставляла места для споров. Это был не ответ, а приговор. Но приговор, от которого у меня по коже побежали мурашки предвкушения.

Я надула губки, сделала вид, что обижена, но внутри все ликовало. Эта тайна, эта игра — она заводила меня. Я цокнула языком, фыркнула для вида и, крутанувшись на каблуках, отправилась прочь — за новым бокалом и новыми приключениями. Пусть себе загадывает. Мне лишь бы было интересно.

Я пробиралась сквозь толпу, ловя на себе восхищенные и завистливые взгляды из-за своего трофея, как вдруг мое внимание привлекла странная сцена у края террасы.

Каспер Риццо. Он стоял, словно мраморная статуя, холодный и отстраненный. Он поздравил Виолетту, его слова были правильными, но абсолютно пустыми. И его глаза... Боже, его глаза. Я помнила их живыми, уставшими, но полными какого-то огня. Теперь же они были как два куска темного льда. Мертвые. В них не было ничего. Казалось, со смертью Вивианы в нем погасло все. Он развернулся и растворился в толпе, как призрак, оставив после себя ледяную пустоту.

Я невольно содрогнулась и отхлебнула вина, чтобы согреться. И в этот момент увидела их.

Энтони отвел Виолетту подальше, в тень цветущей арки. И то, что последовало дальше, заставило меня облизнуться и хищно ухмыльнуться. Это был не просто поцелуй. Это было настоящее поглощение. Он прижал ее к себе так, будто хотел вдавить в себя, его руки скользили по ее спине, по пояснице... Я видела, как его пальцы впиваются в шелк ее платья, как он слегка трется о нее... Черт возьми, у меня даже дыхание перехватило от этой картины, животной страсти, которая исходила от них волнами.

Я видела, как Виолетта улыбается ему в ответ, что-то говорит, и он  усмехается, и его рука спускается еще ниже, сжимая ее плоть. Мое сердце заколотилось чаще. Вот это накал. Вот это страсть. После стольких лет вместе они смотрели друг на друга так, будто только что встретились и не могут дождаться, чтобы остаться одни.

Я невольно провела языком по сухим губам, чувствуя легкую зависть и дикое возбуждение одновременно. Вот это любовь. Безумная, опасная, всепоглощающая. Не то, что у всех.

Вскоре они начали прощаться. Короткие объятия, кивки, крепкие рукопожатия с нашими. Энтони все время держал ее за руку, как будто боялся, что ее у него отнимут. И затем они нырнули в глубь черного «Бентли». Дверь захлопнулась, окончательно отделив их от всего этого безумного, шумного праздника.

Машина плавно тронулась и скрылась за воротами, увозя их в их собственный мир. На их частный самолет. На Мальдивы. На свой остров.

Я проводила их взглядом, а затем обернулась к продолжающемуся празднику. Музыка гремела, гости плясали, кто-то пел за столом. Я подняла свой бокал, поймав взгляд Кармелы. Она улыбнулась мне, и в ее улыбке была и грусть, и счастье, и облегчение.

А у меня в руках все еще был тот самый алый букет. Я поднесла его к носу, вдохнула сладкий, пьянящий аромат роз и темных ягод. И ухмыльнулась. Ну что ж, Виолетта свой приз поймала. Теперь, пожалуй, очередь за мной. Осталось только дождаться, когда папа решит, что «надо будет». А пока  есть музыка, вино и целое море возможностей.

Я допила вино, отставила бокал и ринулась в самую гущу танцующих, увлекая за собой Кармелу. Праздник был еще в самом разгаре. А я обожаю быть его центром.

Музыка гремела у меня в крови, смешавшись с вином, и голова приятно кружилась. Я прошлась по танцполу, ловя на себе восхищенные и вожделеющие взгляды, и это лишь подливает масла в огонь. Я чувствовала себя королевой этого праздника, центром вселенной.

— Алессия.

Голос Кармелы прозвучал прямо у моего уха, тихо, но настойчиво. Я обернулась, слегка покачиваясь на каблуках. Мне приходилось смотреть на нее сверху вниз — мой метр восемьдесят плюс каблуки против ее метра семидесяти. Ее карие глаза смотрели на меня с беспокойством и легким упреком.

— Ты пьяная, — вздохнула она, и в ее голосе звучала усталость. — Просили же тебя контролировать себя.

Я фыркнула, раздраженно взмахнув рукой, едва не расплескав остатки вина в бокале.

— Ну, я же не трахаюсь тут с кем попало на глазах у всего высшего общества, — парировала я, и мои слова прозвучали чуть громче, чем нужно. — Веду себя прилично. Ну почти. — И для пущей убедительности я допила вино до дна, поставила пустой бокал на поднос проходящего мимо официанта и грациозно, как мне казалось. Выпрямилась. — Ладно, пойду похожу между гостями. Разведаю обстановку.

Я повернулась, игнорируя ее неодобрительный взгляд, и направилась прочь от шумного танцпола, вглубь сада. Ноги немного заплетались, и я шла, чуть покачиваясь, наслаждаясь прохладным вечерним воздухом. И вот, засмотревшись на гирлянды в деревьях, я не заметила высокую, неподвижную фигуру у самого края террасы.

Я с размаху налетела на чью-то спину, крепкую и неподатливую, как скала. От неожиданности я чуть не потеряла равновесие.

— Ну вот, нельзя что ли смотреть, где стоишь? — проворчала я раздраженно, потирая ушибленный лоб.

Фигура медленно обернулась. И мир вокруг мгновенно перестал существовать.

Каспер Риццо.

Его голубые глаза, холодные, как осколки арктического льда, устремились на меня. Каштановые волосы были чуть взъерошены, отчего он казался менее отполированным, более живым. И от этого еще более пугающим.

Вся моя наглая самоуверенность мгновенно испарилась, сменившись леденящим страхом. Я замерла, словно кролик перед удавом. Вино в голове тут же протрезвело, вытесненное адреналином.

— Я... я не хотела, извините, — прошептала я, и мой голос прозвучал тихо и жалко, совсем не так, как минуту назад.

Его лицо не выражало никаких эмоций. Казалось, он смотрел сквозь меня.

— Ничего страшного, — раздался его голос. Плоский, монотонный, без единой эмоциональной нотки. Просто констатация факта. — Просто в следующий раз, Алессия, следи за тем, сколько пьешь.

Он произнес мое имя. Спокойно, четко. Без угрозы, но и без тепла. Просто констатация факта.

И тут же в голове пронеслось: Откуда он знает мое имя? А через секунду до меня дошло: А, точно. Он же был на моем дне рождения. Уставшим, но живым. Теперь же передо мной была лишь ледяная скорлупа.

Он не стал ждать моего ответа. Не стал читать нотаций. Он просто еще раз, медленно и оценивающе, посмотрел на меня своими бездонными голубыми глазами, слегка кивнул и развернулся, чтобы уйти, растворившись в толпе так же бесшумно, как и появился.

Я осталась стоять на месте, чувствуя, как дрожь пробегает по моей спине. Его слова висели в воздухе — не упрек, не угроза, а просто холодное, безразличное наблюдение. И почему-то именно это пугало больше всего.

Стояла секунда, показавшаяся вечностью, пока его спина растворялась в толпе. А потом во мне что-то щелкнуло. Нет. Нет, черт возьми. Я не какая-то запуганная мышка, чтобы дрожать от одного ледяного взгляда.

Я выпрямилась во весь свой немалый рост, чувствуя, как жар от выпитого вина и собственной гордости снова разливается по жилам. Я — Алессия. Дочь Лючио. Меня не запугать. Его глаза — лед? Прекрасно. Я — огонь. А огонь, если его достаточно разжечь, способен растопить любой лед. Даже самый вековой.

Я вспомнила Виолетту. Вспомнила, какой Энтони был до нее — холодный, расчетливый, опасный, смотрящий на мир с циничной усмешкой. А теперь? Он смотрел на нее так, будто готов был сжечь ради нее весь мир, а потом построить новый, исключительно для нее. Она растопила его.

Я снова почувствовала вкус вина на языке, но теперь это был вкус азарта. Я бросила последний взгляд в ту сторону, где скрылся Каспер, и мысленно пообещала себе: в следующий раз, когда мы встретимся, это он будет отводить глаза. Это он будет чувствовать неловкость. Я заставлю его взгляд измениться. Я заставлю в этих ледяных осколках появиться искре. Хотя бы на секунду.

Я огонь. А огонь не боится льда. Он его поглощает.

С этими мыслями я повернулась и, уже не шатаясь, а уверенно ступая на своих каблуках, пошла назад, к музыке, к свету, к Кармеле. Ее встревоженное лицо разгладилось, когда она увидела мою ухмылку.

— Все в порядке? — спросила она, нахмурившись.

— Лучше не бывает, — ответила я, забирая у проходящего официанта два полных бокала с шампанским. Один сунула ей в руку. — Просто поняла кое-что. Предлагаю тост.

— За что? — с подозрением спросила Кармела, но бокал уже подняла.

— За огонь, — я звонко чокнулась с ее бокалом, не сводя с нее хитрого взгляда. — Который растапливает самый толстый лед. И за интересные вызовы.

Я отхлебнула шампанское, чувствуя, как пузырьки щекочут нос и придают решимости.

Игра только начиналась. И я обожаю игры, в которых я — главная охотница.