3. Строптивая.
Три месяца пролетели как один миг. Мне стукнуло двадцать пять. Отметили скромно, только своими — папа, Кармела, я. Даже Виолетта с Энтони не приехали, сославшись на дела с малышом. Было как-то тихо и не по-праздничному, но я не стала заморачиваться. Папа, видимо, не хотел шума.
Я уже была готова к выходу — сегодня мы с девочками собирались за детскими вещами для Нико и Логана, настоящий девичник с обсуждением всех сплетен — когда ко мне подошел охранник. Его лицо было каменным.
— Босс хочет, чтобы вы зашли к нему, — проговорил он холодно, без лишних эмоций.
Мое сердце почему-то екнуло. Не сейчас. Не перед самым выходом. Но ослушаться было нельзя. Я кивнула и направилась в его кабинет, по пути пытаясь смахнуть с юбки невидимую пылинку и сделать беззаботное лицо.
Постучалась. Его низкий, властный голос разрешил войти. Я открыла тяжелую дубовую дверь.
Воздух в кабинете был густым и сладковатым от дорогой сигары. Папа сидел за своим массивным столом, от него медленно поднимался сизый дымок. Он смотрел на меня своими пронзительными карими глазами, в которых читалась вся тяжесть его решений.
— Пап? — проговорила я, натянув самую беззаботную улыбку, какая у меня была. — Я уже опаздываю, девочки ждут. Что случилось?
— Садись, — он указал на стул перед столом коротким, точным движением руки. Никаких эмоций.
Улыбка на моем лице дрогнула. Я медленно подошла и опустилась на кожаное кресло, чувствуя, как внезапная тревога сжимает горло. Все эти месяцы я гадала, строила предположения, шутила на эту тему с Кармелой. Но сейчас, под его тяжелым взглядом, все шутки куда-то испарились.
— Тебе вот двадцать пять уже, — начал он неторопливо, делая очередную затяжку и выпуская дым колечком. — Потому я расскажу тебе, кто твой муж.
Время словно замедлилось. Сердце застучало где-то в висках. Вот оно. Сейчас. Узнаю имя того, с кем мне предстоит связать жизнь.
— Ну ка, говори, — я выдавила из себя подобие улыбки, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Внутри все замерло в напряженном ожидании. — Давай, давай.
Он посмотрел на меня прямо, его взгляд был непроницаемым.
— Каспер Риццо.
Моя улыбка сползла с лица, как маска, разбившаяся о каменный пол. В ушах зазвенела абсолютная, оглушительная тишина, в которой я услышала лишь бешеный стук собственного сердца. Мир не рухнул. Он замер. Застыл в одной ужасающей, леденящей душу точке.
Каспер Риццо. Ледяной взгляд. Мертвые глаза. Человек, похоронивший свою любовь и заморозивший себя вместе с ней. Тот, от кого меня до сих пор бросало в дрожь.
Я не могла пошевелиться. Не могла вымолвить ни слова. Я просто сидела и смотрела на отца, пытаясь найти в его строгом лице хоть намек на шутку, на ошибку. Но там ничего не было. Только холодная, неоспоримая реальность.
Внутри все опустошилось. Все мои мечты о «прикольном» парне, о страсти, о борьбе — рассыпались в прах, сменившись леденящим ужасом и горьким разочарованием. Он выбрал для меня не мужа. Он выбрал мне тюремщика. Или приговор.
Секунда оглушительной тишины. Мозг отказывался верить. Это какая-то больная, неуместная шутка. Проверка на прочность. Что угодно, только не правда.
— Погоди, ты шутишь? — из моего горла вырвался резкий, неестественный смешок, больше похожий на лай. Я даже глазам своим не поверила, глядя на его каменное лицо. — Хорошая шуточка, пап. Прямо в точку. Но мне правда пора.
Я сказала это быстро, с натянутой улыбкой, уже поворачиваясь к выходу, всем видом показывая, что не собираюсь принимать участие в этом больном розыгрыше. Нога уже сделала первый шаг по толстому ковру.
— Это не шутка, Алессия.
Его голос. Спокойный. Ровный. Абсолютно бесстрастный. В нем не было ни злорадства, ни сожаления. Просто констатация факта. Он произнес это так же просто, как если бы сообщал о смене погоды.
И этот тон, эта ледяная невозмутимость добили меня окончательно.
Я не помню, как оказалась за дверью. Просто в следующий миг я уже стояла в полутемном коридоре, прислонившись спиной к холодной деревянной панели. Дверь в кабинет отца была закрыта. Тяжелая, дубовая, начищенная до блеска. Как дверь в склеп.
В висках стучало. Бешено, гулко, отдаваясь эхом во всем теле. Я слышала этот стук, чувствовала, как кровь пульсирует в пальцах, сжимающихся в кулаки. Но внутри... внутри было пусто. Абсолютно, звеняще пусто. Сердце не разбилось. Оно просто перестало биться. Замерло, превратилось в комок колотого льда где-то в районе желудка.
Я сделала шаг. Потом другой. Ноги были ватными, не слушались. Я шла по коридору, не видя ничего перед собой. Роскошные гобелены, зеркала в золоченых рамах, дорогие вазы — все расплылось в слепое пятно.
Каспер Риццо. Ледяные глаза. Вечная маска безразличия. Человек-призрак, похоронивший свою душу вместе с женой. Мой муж.
Из горла вырвался сдавленный, хриплый звук, не то смешок, не то рыдание. Я прижала ладони к лицу, но слез не было. Только холод. Пронизывающий, до костей.
— Алессия?
Голос Кармелы прозвучал будто сквозь вату. Густую, плотную, заглушающую все звуки. Я поморгала, пытаясь вернуть фокус. Пейзаж за окном медленно плыл, мелькали огни, дома. Я сидела в машине. На пассажирском сиденье. Мы ехали.
— Да? — мой собственный голос прозвучал отчужденно, глухо, будто доносился из другой комнаты.
Я повернула голову и увидела Кармелу. Она смотрела на меня, ее карие глаза были полны беспокойства. В них отражались огни встречных фар, и в их теплом свете я увидела свое бледное, потерянное отражение.
— С тобой что-то не так, — она мягко прошептала. — Ты как во сне. С порога такая. Что случилось? Расскажи мне.
Ее слова доходили до меня с опозданием, как эхо. «Расскажи мне». Рассказать? Как? Какими словами описать этот ледяной ужас, это чувство падения в бездну? Как выговорить имя, которое теперь навсегда привязано к моей судьбе?
Я покачала головой, резко, почти судорожно, и отвернулась к окну, чтобы она не видела дрожи в моих губах.
— Давай потом, — отмахнулась я, и голос мой прозвучал хрипло, сорвавшись на самой неподходящей ноте. — Не сейчас.
Я чувствовала ее взгляд на себе. Тяжелый, полный вопросов и тревоги. Но она не стала настаивать. Она просто вздохнула тихо.
А я смотрела в темное стекло, на свое расплывшееся отражение, и пыталась дышать. Глубоко. Ровно. Но внутри все было перекошено. Мысли метались, как пойманные в ловушку птицы, ударяясь о стены черепа.
Каспер Риццо. Муж. Навсегда. Лед. Холод. Одиночество.
Я закрыла глаза, но и там, за веками, меня ждали только ледяные голубые глаза, смотрящие на меня без единой искры жизни.
Машина плавно остановилась у тротуара. Охранник, молчаливый и непроницаемый, вышел первым, окинул взглядом окрестности и открыл нам дверь. Я вышла на прохладный воздух, который не смог прогнать оцепенение. Действовала на автомате: ноги шли, руки поправляли сумку на плече, но внутри была лишь пустота и гулкий звон от того приговора, что прозвучал в кабинете отца.
Впереди, у освещенного входа в огромный детский магазин, стояли они. Виолетта и Шарлотта. Ветер играл рыжими прядями Шарлотты и развевал светлые волосы Виолетты. Они улыбались, махали нам, их лица были оживленными и счастливыми. Картина из другой жизни. Из той, что была у меня час назад.
Я шла как робот, не чувствуя под ногами асфальта. Охранник следовал за нами в нескольких шагах, его присутствие было давящим, но привычным фоном.
Внутри магазина нас обступили яркие цвета, мягкие игрушки, полки с крошечными одежками. Воздух пах чем-то сладковатым и новым. Девочки сразу оживились, принялись обсуждать, что купить.
— Ты как уехала-то? — спросила Кармела Виолетту, беря с полки крошечный комбинезончик с мишкой.
— Перед фактом поставила Энтони и всё, — Виолетта пожала плечами, но в ее глазах читалось удовлетворение. — Он его отец. Он должен справляться с Логаном. Нечего трястись над ним, как над хрустальной вазой.
Они смеялись, их голоса сливались в общий жизнерадостный гул. Но до меня он доносился как сквозь толстое стекло. Приглушенно, неразборчиво. Я кивала, когда было нужно, брала в руки какую-то вещь, но не видела ее. Перед глазами стояло лишь одно: холодные глаза отца и его непоколебимое «Каспер Риццо».
Я чувствовала на себе взгляд. Пристальный, изучающий. Отвела глаза и встретилась взглядом с Шарлоттой. Она смотрела на меня с безмолвным вопросом и тревогой, ее голубые глаза были сужены. Она что-то поняла. Уловила мое неестественное спокойствие, мою отстраненность.
Мне было плевать. В тот момент было плевать абсолютно на все. На ее беспокойство, на смех подруг, на милые детские вещички. Весь этот мир с его заботами и радостями казался чужим, ненастоящим. Игрушечным.
Я шла за ними по ярким рядам, мимо пищалок, погремушек и гор мягких пледов. Мои пальцы провели по нежной ткани крошечной распашонки, но я не чувствовала ее текстуры. Только ледяной холод внутри, который не могли прогнать никакие уютные магазины и заботливые подруги. Я была в ловушке. И выход из нее виделся только один — в ледяных, безжизненных глазах человека, который никогда не смотрел на меня по-настоящему.
Мы стояли в отделе с пижамками, и я механически перебирала рукав крошечной махровой вещицы с зайчиками, не видя ее. В ушах все еще стоял звон.
— Алессия? — тихо прошептала Виолетта, отложив в сторону крошечные носочки. Она подошла ко мне ближе, заблокировав от остальных, и посмотрела на меня своими пронзительными карими глазами, в которых читалась не просто любопытство, а настоящая тревога. — Рассказывай.
Ее взгляд был таким прямым, таким знакомым. Мы всегда понимали друг друга с полуслова.
— Что рассказывать? — попыталась я отмахнуться, сделав вид, что изучаю бирку на пижамке. Голос прозвучал плоским, безжизненным.
— Ой, не ври мне, а, — она нахмурилась, ее брови сошлись у переносицы. В ее тоне зазвучали те самые стальные нотки. — Давай делись, что случилось? Ты вся в себе, как будто на похороны собралась, а не за детскими вещами.
Я вздохнула. Сопротивляться было бесполезно. Она бы все равно вытянула из меня правду. Мы были слишком похожи. Хотя, нет. Виолетта всегда была сильнее. Жестче. В какой-то момент я даже подумала, что, возможно, она хуже меня. В хорошем смысле этого слова.
— Я узнала, кто мой муж, — выдохнула я, и на моих губах появилась горькая, кривая улыбка, не имеющая ничего общего с радостью.
Лицо Виолетты сразу же просветлело, на нем вспыхнул азарт любопытства.
— Ну? Кто он? Что за красавчик? — она подалась вперед, ожидая услышать имя какого-нибудь молодого, перспективного мафиозного принца.
Я посмотрела ей прямо в глаза, не в силах смягчить удар.
— Каспер Риццо.
Эффект был мгновенным и оглушительным. Ее улыбка застыла, будто ее лицо внезапно покрылось льдом. Глаза расширились до предела, став огромными и почти черными от шока. Брови медленно поползли вверх, к линии волос.
— Что? — резко, почти отрывисто выдохнула она. В этом одном слове был и шок, и недоверие, и уже нарастающая волна гнева.
— Каспер, — повторила я безжизненно, как будто это было какое-то проклятие.
— Нет, — она покачала головой, отшатнувшись от меня на шаг, будто от физической угрозы. — Это же бред. Какого хрена? — ее голос стал громче, привлекая внимание Шарлотты и Кармелы, которые прекратили разговор и смотрели на нас. — Я, конечно, жила у них пару дней, но я видела Каспера только один раз, когда он был еще с Вивианой, но вот потом... это чисто глыба. Ледяная глыба. В чем толк отдавать тебя вдовцу? Да еще такому... — она замялась, подбирая слово, — Такому мертвому внутри!
Ее слова были точным попаданием в цель. Они озвучили все, что творилось у меня внутри.
— Я не знаю, — беспомощно пожала я плечами, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — Папа уже сказал. Приговор обжалованию не подлежит.
Виолетта замерла на секунду, переваривая информацию. И тогда я увидела, как в ее глазах, помимо шока и гнева, вспыхнуло что-то еще. Что-то знакомое и опасное. То самое, что делало ее Виолеттой.
— Нет, — повторила она уже тише, но с гораздо большей убежденностью. — Это не конец. Это просто новая игра. С очень сложными правилами.
— Ты же как-то избавила Энтони от льда,— прошептала я.— Может и у меня получится?
Мои слова повисли в воздухе, хрупкие и полные наивной надежды, которой самой было страшно. Я смотрела на Виолетту, ища в ее глазах подтверждение, одобрение, любой лучик, что моя безумная идея не так уж безнадежна.
Но она покачала головой, и ее взгляд стал серьезным, почти суровым.
— Это совершенно другие ситуации, Алессия. Я потратила на это почти три года. — Она произнесла это без укора, просто констатируя факт. Жесткий, неумолимый факт. — У него не было жены. Да и что было с нами за эти три года? Дохрена чего, — она вздохнула, и в ее голосе прозвучала усталость от воспоминаний о той борьбе. — А Каспер... Доминик, его отец, был добрым. Так же как и Катерина, Антонио и Элеонора. Надеюсь, что и Каспер добрый. Где-то глубоко внутри. В любом случае, — она положила руку мне на плечо, и ее пальцы сжались ободряюще, — Говори мне. Обо всем. Я буду рядом.
Ее слова были похожи на спасательный круг, брошенный в бушующее море. Не обещание спасения, но обещание того, что я не буду тонуть в одиночестве.
И в этот самый момент в наш разговор врезались два других голоса, слившихся в унисон изумления и шока.
— В смысле, ты выходишь за Каспера?! — в один голос выдохнули Кармела и Шарлотта.
Я обернулась. Они стояли в нескольких шагах, замершие с коробками с памперсами и упаковками распашонок в руках. Их лица были бледными, глаза — карие Кармелы и голубые Шарлотты — смотрели на меня с одинаковым выражением полнейшего недоверия и ужаса. Казалось, воздух в отделе детских товаров вымер.
Все попытки скрыть, отложить, избежать этого разговора рухнули в одно мгновение. Приговор был оглашен вслух и услышан.
— Да, — выдохнула я, и это короткое слово прозвучало как стук гроба. Я бессильно пожала плечами, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы, но я сжала зубы. — Давайте не будем об этом говорить, ладно? Пожалуйста. Не сейчас.
Я повернулась к полке с погремушками, делая вид, что с огромным интересом изучаю ассортимент. Мои пальцы сжали какую-то мягкую игрушку так сильно, что чуть не лопнули швы. За спиной повисла тяжелая, оглушительная тишина. Я чувствовала их взгляды — суровый Виолетты, полный сострадания и ужаса взгляд Кармелы, оценивающий и аналитический взгляд Шарлотты. Они молчали, понимая, что любое слово сейчас будет не к месту.
Мы продолжили покупки в почти полной тишине, нарушаемой лишь дежурными фразами о размерах и качестве товаров. Но атмосфера была уже не той. Радостная, беззаботная энергия девичника была безвозвратно испорчена. Ее место заняло тяжелое, давящее знание, которое витало между нами, как призрак. И самым страшным в этом призраке было даже не его имя, а ледяное молчание, в которое погрузились мои обычно такие болтливые подруги. Их тишина была красноречивее любых слов. Она говорила лишь об одном: мой приговор ужасен, и они это знают.
Мы вернулись в особняк. Тишина в машине была густой и неловкой, давила на виски. Я все еще переваривала услышанное, пытаясь осознать масштаб катастрофы. Мои мысли метались, как пойманные в мышеловку зверьки, цепляясь за единственную соломинку: «А будет ли моя судьба хуже, чем у Виолетты?». Она прошла через ад. Через боль, унижения, страх. Она боролась с демонами Энтони и победила. Но ее борьба имела смысл — в конце был свет, была любовь. Что ждет меня в конце? Ледяная пустота? Вечность рядом с человеком, чье сердце похоронили вместе с другой?
Мы зашли в особняк и я вздохнула. Кармела посмотрела на меня с бледным лицом.
— Я попробую поговорить с Лючио, — прошептала она, кладя свою теплую руку поверх моей ледяной. — Не сдавайся так быстро. Он твой отец, он должен...
— Со мной не нужно разговаривать, — раздался из глубины гостиной низкий, властный голос.
Мы вздрогнули и обернулись. Отец стоял в дверном проеме гостиной, освещенный сзади мягким светом люстры. Он был без пиджака, в жилетке, и держал в руке бокал с коньяком. Его лицо было невозмутимым, как всегда, но в глазах читалась та самая стальная воля, против которой было бесполезно спорить.
Он медленно подошел к нам. Кармела сделала шаг вперед, ее лицо исказилось от мольбы.
— Милый, — прошептала она, глядя на него умоляюще. — Ты же не можешь с ней так поступить. Это же Каспер Риццо. Ты знаешь, каким он стал. Это не жизнь для нее.
Он посмотрел на нее, и в его взгляде не было ни злости, ни раздражения. Была лишь холодная, непоколебимая уверенность в своей правоте.
— Свадьба через два месяца, — произнес он четко, отчеканивая каждое слово, как приговор.
Мир вокруг снова поплыл.
— Два месяца?! — мой голос сорвался на визгливую, истеричную ноту. Я отшатнулась от них, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Ничего я не успею! И не буду! Это безумие! И он... он даже предложения мне не сделал! Какой-то средневековый сговор, а я даже права слова не имею!
Я дышала часто, порывисто, сердце колотилось где-то в горле. Это был последний бастион, последняя жалкая попытка отстоять хоть каплю своего достоинства в этом абсурде.
И тогда из полумрака гостиной, откуда вышел отец, раздался новый голос. Низкий, бархатный, холодный и абсолютно безэмоциональный. Голос, от которого кровь стыла в жилах.
— Сейчас и сделаю.
Каспер Риццо вышел из тени гостиной. Он был в идеально сидящем темном костюме, его каштановые волосы были безупречно уложены, а голубые глаза, холодные, как осколки арктического льда, были прикованы ко мне. Он подошел, его движения были плавными и беззвучными, как у хищника.
Он остановился перед меня, не сводя с меня ледяного взгляда. Затем, не опускаясь на колено, не проявляя ни капли романтики или тепла, он произнес те слова, которые должны были быть самыми счастливыми в жизни девушки. Они прозвучали как деловой договор. Как констатация факта.
— Алессия. Выходи за меня.
Это не было вопросом. Это был приказ. Подтверждение приговора, вынесенного моим отцом. Я смотрела на него, на его красивое, абсолютно бесстрастное лицо, и внутри все оборвалось. Не было ни злости, ни страха. Только полная, абсолютная пустота и леденящее душу осознание того, что моя жизнь только что закончилась. И началась другая. Та, в которой мне не принадлежало ничего. Даже право сказать «нет».
Слово вырвалось из меня само, на каком-то животном, инстинктивном уровне. Оно было резким, отрывистым, как выстрел, и резануло по натянутой тишине холла.
— Нет,— Я отступила на шаг назад, чувствуя, как адреналин ударяет в голову. — Не заставите! А если заставите, я тут всех просто прибью!
Глаза Кармелы расширились от ужаса. Она сделала шаг ко мне, ее рука потянулась, чтобы успокоить, но остановилась в воздухе.
— Алессия... — прошептала она, тихо, умоляюще, покачав головой. Ее взгляд говорил об одном: «Не делай этого. Не усугубляй».
Но я уже не могла остановиться. Гнев, отчаяние и страх слились в один яростный коктейль.
— Нет! Нет и ещё раз нет! — выкрикнула я, и мой голос зазвенел от истерики, эхом отражаясь от высоких потолков холла. Я сжала кулаки, готовая броситься в бой, хотя против кого — сама не знала.
Отец не пошевелился. Только его глаза сузились, а губы плотно сжались. Он сделал шаг вперед, и его тень накрыла меня.
— Не строй из себя маленькую, — прошипел он тихо, но так, что по спине пробежали мурашки. В его голосе не было крика. Был холодный, опасный гнев, который я знала с детства. Гнев, который предвещал неминуемую кару.
Но самым пугающим был не он. Самым пугающим был Каспер.
Он не двинулся с места. Не моргнул. Он просто смотрел на меня с высоты своего роста. Я была высокой, почти метр восемьдесят, но он был выше. Ненамного, но достаточно, чтобы мне пришлось задирать голову. Он не уступал Энтони ни в массе, ни в мощи телосложения. Он стоял, как скала, непроницаемый и холодный.
— Нет, — повторила я уже тише, но с упрямой, отчаянной надеждой. Я гордо вздернула подбородок, пытаясь встретиться с ним взглядом на равных, хотя внутри все дрожало. — Я не выйду за тебя.
Его голубые глаза, бездонные и пустые, изучали меня. Казалось, он не видел ни моего гнева, ни моего страха. Видел лишь неудобное препятствие, которое нужно устранить.
И тогда он произнес всего одно слово. Спокойно. Безразлично. Без тени эмоций.
— Строптивая.
Это прозвучало не как оскорбление. Не как насмешка. Это была констатация факта. Как если бы он смотрел на дикое животное и давал ему характеристику. В этом одном слове было столько ледяного превосходства, столько абсолютной уверенности в том, что мое «нет» ничего не значит, что у меня перехватило дыхание.
Он не спорил. Не уговаривал. Не угрожал. Он просто... констатировал. И этим добил меня окончательнее, чем любой крик или угроза. Потому что это значило одно — мое сопротивление уже учтено. Оно ничего не изменит. И ему даже не придется прилагать усилий, чтобы его сломать.
Его слова прозвучали как ледяная вода, выплеснутая мне в лицо.
— Впрочем, это совершенно не проблема.
Как будто мой бунт, мое отчаяние были всего лишь мелкой неприятностью, досадной помехой, которую можно легко обойти.
Он повернулся к моему отцу, полностью игнорируя мое присутствие, как будто я была неодушевленным предметом, чье мнение не имеет никакого веса.
— Не проблема же? Два месяца и всё.
Отец, мой собственный отец, ответил с ледяным спокойствием, которое ранило больнее любого крика:
— Конечно, не проблема.
Они говорили обо мне, как о делельной вещи. Как о лоте, который нужно передать из рук в руки. Горло сжалось так, что я едва могла дышать.
— Проблема! — мой крик сорвался, хриплый и полный слез, которые я отчаянно пыталась сдержать. — Я — большая проблема!
Но Каспер, казалось, не услышал. Или просто не счел нужным реагировать. Его движения были плавными и точными, лишенными всякой суеты. Он достал из внутреннего кармана пиджака небольшую черную бархатную коробочку. Без всякой торжественности, без единого намека на эмоцию, он протянул ее ко мне и щелкнул крышку.
Внутри, на черном бархате, лежало кольцо. Массивное. Невероятно дорогое. С огромным холодным бриллиантом, который ловил свет люстры и слепил глаза своей безупречной огранкой. Оно было красивым. И абсолютно бездушным. Как и он.
— Кольцо вот, — его голос был ровным, деловым. — Палец знаешь какой. Если не знаешь, то спроси у кого-то.
Эта фраза, такая простая и такая унизительная, добила меня окончательно. Он даже не удостоил меня лично узнать мой размер. Это было куплено наобум, как аксессуар. Или он знал? Узнал у отца? От Кармелы? Мысль о том, что они обсуждали такие детали за моей спиной, вызвала приступ тошноты.
— Мне не нравится, — я скривила лицо, отшатываясь от коробки, как от яда. Внутри все кричало. — Я сказала. Нет!
Но он меня не слышал. Его внимание уже было приковано к отцу. Он снова говорил с ним, как с деловым партнером, заключая сделку.
— Лючио Манфреди, думаю, что все пойдет хорошо. Платье и все остальное она вправе выбрать сама. А все остальное уже будем делать мы. Так ведь?
— Да, — отец кивнул, его взгляд скользнул по мне, быстрый и ничего не выражающий. Дело было сделано.
Я стояла, парализованная, не в силах пошевелиться. Я видела, как Кармела смотрит на меня, ее лицо было бледным, а глаза полными беспомощной жалости. А передо мной все еще была его рука, протягивающая эту черную коробку с холодным, слепящим камнем внутри. Символом моей будущей тюрьмы. Он даже не потрудился надеть его мне на палец. Он просто ждал, когда я возьму его сама и надену на себя свои собственные оковы.
Воздух в холле стал густым и тяжелым, давя на грудь. Я смотрела на кольцо, и в его идеальных гранях отражалось мое искаженное от ужаса и бессилия лицо.
Ярость, отчаяние и дикий ужас слились в один мгновенный, ослепляющий порыв. Моя рука молнией метнулась к злополучной коробке. Я не взяла ее. Я схватила это чертово кольцо, ощутив холод металла и острые грани камня на своей ладони, и изо всех сил швырнула его через весь холл. Оно с легким звоном ударилось о стену и покатилось по паркету, оставляя за собой сверкающую траекторию.
— Я лучше сдохну, чем стану женой этого человека! — закричала я, и голос мой сорвался на визгливую, истеричную ноту. Я оттолкнула его, вложив в движение всю силу своего отчаяния, но он даже не пошатнулся. Его тело было твердым и непоколебимым, как скала. — Отошел! — прорычала я уже почти животно, чувствуя, как слезы наконец прорываются наружу, горячими потоками стекая по щекам.
Он не сдвинулся с места. Не моргнул. Его лицо оставалось абсолютно бесстрастным. Но его рука — быстрая, точная и невероятно сильная — метнулась вперед и сжала мое запястье стальным обручем. Боль пронзила руку, заставив меня ахнуть.
— Нет! — воскликнула я, пытаясь вырваться, но его хватка лишь усилилась, заставляя кости скрипеть.
Он не обращал на мои попытки сопротивления никакого внимания. Все его движения были выверенными, экономичными. Другой рукой он достал из кармана еще одну, точно такую же черную бархатную коробочку. На этот раз он даже не стал ее мне показывать. Он просто открыл ее, вынул оттуда точно такое же холодное, сверкающее кольцо — черт знает, сколько у него их было припасено.
Затем он подтянул мою руку к себе еще ближе, с такой силой, что я чуть не потеряла равновесие и врезалась в него плечом. Его пальцы, холодные и уверенные, сжали мои, не оставляя выбора. Я пыталась сжать кулак, вырваться, но он был сильнее. Нечеловечески сильнее.
И затем он надел его. Просто взял и надел кольцо мне на безымянный палец. Металл, холодный поначалу, мгновенно нагрелся от жара моей кожи. Камень сверкнул мне в глаза, как насмешка.
— Всё, — произнес он своим ровным, безжизненным голосом, наконец-то отпуская мою руку. — Теперь у тебя есть два месяца, Алессия. Два на то, чтобы подготовиться.
Я отдернула руку, как от огня, и схватилась за палец, пытаясь сорвать с себя это кольцо, этот символ рабства. Но оно сидело идеально, будто было отлито специально для меня. Его холодный блеск вызывал тошноту.
— Да я лучше буду эти два месяца сдыхать! — прошипела я, глядя на него сквозь пелену слез. В голосе слышались и ненависть, и бессилие.
Но он уже повернулся к моему отцу, как будто только что совершил нечто обыденное, вроде подписания бумаги. Мое сопротивление, мои слезы, моя истерика — все это было просто шумом. Незначительным фоном, который даже не заслуживал внимания.
Адреналин пылал в жилах, слепил глаза. Я больше не видела их — ни ледяного Каспера, ни предавшего отца. Я видела только выход. Побег. Нужно было бежать, куда угодно, лишь бы подальше от этого кошмара, от этого холодного металла на моем пальце, который жёг как раскалённое железо.
Я рванула с места, сметая всё на своем пути. Пяткой я задела ту самую коробочку, отправив её в новый полёт. Пронеслась мимо них, как ураган, и на последок, не оборачиваясь, бросила отцу в спину слова, которые вырвались из самой глубины души, из самого больного места:
— Если бы Риккардо не предал нас, то он бы не позволил этому случиться!
Имя моего старшего брата, того, кого не стоило. Оно прозвучало громче любого крика. Я видела, как отец вздрогнул, как его спина на мгновение выпрямилась неестественно прямо. Но я уже не видела его лица. Я уже мчалась по коридору.
— Алессия! — позади меня крикнула Кармела, и её голос сорвался на испуганную, отчаянную ноту. Я услышала её быстрые шаги за спиной.
Но я не останавливалась. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Слёзы текли по лицу ручьями, мешая видеть.
— Оставьте меня все в покое! — завизжала я, и мой крик, дикий и разбитый, эхом разнёсся по лестничному пролёту.
Я взлетела на второй этаж, не чувствуя под ногами ступеней, вцепилась пальцами в перила, чтобы не упасть. Добежала до своей комнаты, влетела внутрь и изо всех сил захлопнула дверь. Ключ с треском повернулся в замке.
Я прислонилась спиной к холодной деревянной поверхности и медленно сползла на пол, обхватив колени руками. Тело трясло мелкой дрожью. Я сжала руку в кулак, пытаясь сорвать кольцо, но металл лишь впивался в кожу, напоминая о своём присутствии.
Снаружи послышались осторожные шаги и тихий стук.
— Алессия... солнышко... открой, пожалуйста, — это был голос Кармелы, тихий, дрожащий, полный боли.
Но я не ответила. Я просто сидела на полу, уткнувшись лицом в колени, и тихо плакала, чувствуя, как холод от кольца на пальце медленно расползается по всему телу, сковывая его ледяными оковами безысходности.